Текст книги "Старомодная манера ухаживать"
Автор книги: Михайло Пантич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
И даже если Косара мало что понимала, она знала, чего ужасно боится и из-за чего и дальше продолжает так жить, в невыносимых условиях. Ужасала ее мысль быть брошенной. Всю жизнь она была брошенной, что со временем привело к развитию у нее постоянного страха. Ее бросил отец, веселый чиновник Милутин Полуга, который на тайном крещении дал дочери древнее и почти забытое имя Косара, из-за чего лицо священника просияло, малочисленные присутствующие лишь удивленно переглянулись, а крестный молчал – с ним Милутин договорился заранее.
Да, этот ее веселый отец, склонный к многолетнему, целодневному, последовательному и священному обряду распития коньяка, однажды утром, когда его старшей дочери было девять лет, уходя на работу, тихо, чтобы не разбудить спящую семью, закрыл за собой дверь их тесной квартирки в еще более тесном новобелградском доме, выросшем на этом высушенном болоте – иногда по ночам Косара просыпалась от кваканья, – чтобы больше никогда не вернуться, исчезнуть в неизвестности. О нем стало известно лишь после смерти. И ее первый мужчина бросил ее, использовал и бросил, как затем и остальные, и когда появился Владимир, она подумала, что теперь этим бросаниям точно придет конец. И вот сейчас она сама думает об уходе, ведь уже одна мысль, что и он ее бросит, рождает в ней тревогу. Страх быть брошенным, вероятно, один из сильнейших, намного сильнее даже той боли, которую мы испытываем, когда нас действительно бросили. Боль ясна и конкретна, как ножевая рана, но страх, страх нет, страх это постоянное разливание сущего, трепет перед рассветом, момент, когда зубы зверя находят пульсирующую жилу, неважно, где это происходит – в Шотландии, в Новом Белграде или в Туркменистане, везде одно и то же, страх есть страх, везде и всегда, он вечен, и ни бегство, ни путешествие на край земли не могут его победить. И теперь она ждала его возвращения и в страхе быть оставленной принимала его игру, будто бы у них по-прежнему все в порядке, в порядке, заведенном им, будто бы они понимают друг друга. Иногда ложь, как и в случае Косары, – седативное средство от страха. Но как долго оно будет действовать?
Эти вечные проблемы прошлого! Конечно, как только воспоминания наваливаются, Косара старается отогнать страх, думая о чем-нибудь прекрасном, и почему-то у нее появляется ощущение ошибки. Все годы, проведенные с Владимиром, кажутся ей потраченными зря. Да, мысль иногда может многое, но ею ничего нельзя восполнить, мысль о близости это только мысль, а не близость.
В близости не нужны мысли.
А какая это была романтика, достойная старинных легенд о любви. Небывалая и неповторимая, единственная навеки. Она и он. Как он проник во все ее существо, как увлек ее… или она его увлекла, неважно, в такой любви всё – узнавание, встреча взглядов. Она ощущала себя так, словно ей вкололи анестезию, и даже не поняла, как Владимир незаметно стал каждой ее мыслью. Перед тем, как все началось, она лечилась от своих прошлых неудачных отношений мечтой о том, как однажды, откуда-то издалека, должен появиться тот, от которого задрожат ее колени и забьется сердце, если любовь еще в нем жива. Какое заблуждение! Владимир жил рядом с ней несколько лет, а она едва его замечала и долгое время видела в нем лишь того, кто по стечению обстоятельств каждый день оказывался в ее поле зрения. Когда-то они работали на одном этаже, и поначалу все эти истории об офисной любви между дипломированными экономистами казались ей глупыми и не привлекали, ее занимали дальние дали. А Владимир смотрел на Косару целыми днями, и всякий раз, где бы они ни были – в лифте, в вестибюле, при входе – ее ждал его взгляд. Он все смотрел, не говоря ни слова. Поначалу этот взгляд был не особенно приятный, даже холодящий, а со временем становился все более неизбежным, обязывающим, и когда однажды, встретившись с Владимиром в коридоре, она набралась смелости спросить у него, почему он так настойчиво смотрит, он ответил: «Люблю. И этого мне достаточно. Поэтому смотрю».
И как только он это произнес, она поняла, что сейчас все не закончится, просто не может закончиться. То мгновение удовлетворенности однажды должно перерасти в желание. И ее, и его желание. Так и вышло. Она стала желать его, он стал частью ее досуга, и она ловила себя на размышлениях о том, хочет ли она его видеть. Любовь открылась, очень просто – открылась, любовь существует как постоянная латентность, как неизреченность, и эта латентность никогда не меняется, она независима от желаний, независима от воплощения. Она всегда здесь, как постоянная, обещающая возможность, как что-то, что может произойти уже в следующее мгновение, или точно так же – не произойти никогда. А с ней, после прошлых травмирующих отношений, это все-таки произошло. Не стоит забывать и следующее: есть кое-что похуже, чем невоплощенность, кое-что ужаснее, это – иссякание, конец. И это тоже случилось с Косарой. В сущности, это сейчас с ней и происходит.
Сейчас, когда прошли годы – кажется ей во время борьбы с бессонницей, – когда любовь прошла и иссякла, она не может объяснить себе, как и почему все это случилось между ними, и от того, что никто в мире не может этого объяснить, ей нисколько не легче. Она злится на себя, возможно, из-за того, что была недостаточно умна или что была слишком умна, не важно. Правда, ей приятнее было бы второе, каждый себя считает умнее всех, но в делах сердечных ум далеко не советчик. И правда, кому, кроме Бога, может быть известна причина любви: кого-то только увидишь и уже его любишь, любишь навсегда, той слепой любовью, которая не ищет причин. А кого-то, кажется, знаешь так давно, как самого себя, и ничего: от него одни переживания. В чем здесь причина, в чем? – спрашивала себя Косара каждый раз, оставаясь одна, как и этим вечером, когда ждала, что он вернется, и она, с трудом собравшись с духом, скажет ему наконец, что все кончено и так больше продолжаться не может.
В чем причина? Стечение обстоятельств? Глупый ответ. Может быть, наше превратное понимание, наше эгоистичное желание, чтобы вещи были такими, какими мы их хотим видеть, а не такими, какие они на самом деле. Да и это объяснение слишком путаное.
Лучше всего было бы уехать куда-то, где-то затеряться, уединиться – будто бы сейчас она недостаточно одинока – и решиться; люди никогда не прекращают движения. Но в этом нет спасения, не только потому, что она знает, что никакое путешествие ее не изменит, не заставит ее лучше увидеть себя со стороны в истории, в которой она живет последнее время – влюбленные всегда живут в какой-то истории, истории ожидания, истории осуществления, истории бросания или брошенности – все это какие-то истории, а этим путешествием она еще раз лишь подтвердила бы пережитое ею, но злость стала бы еще сильнее. На кой черт ей это путешествие – через два новобелградских дома от них живет ведьма, которая временами представляется Косаре подругой, а когда остается одна, колет иглы в сердце тряпичной куклы. Однажды она попросила Косару дать ей на память прядь волос: «У тебя превосходные косы, такие черные, даже в нашем возрасте. Теперь я понимаю, почему тебя зовут Косара, – сказала она, добавив, что всегда хотела иметь такие, но что поделаешь, гены, она начала седеть в двадцать лет, – и теперь я седая, как ведьма, если бы не красилась, выглядела бы старухой». «Да ты и есть старуха», – подумала Косара про себя, но взяла ножницы, отрезала прядь и дала ведьме, и уже в следующее мгновение догадалась, что та собирается сделать из этой пряди парик для тряпичной куклы с ее именем.
А Владимир – его она непременно застала бы у ведьмы в квартире, если бы зашла к ней случайно, о чем ей невыносимо подумать, – Владимир крестился в пятьдесят. Не как Косара, когда и должно креститься, а как человек в преддверии старости, как немолодой человек, который с годами начинает думать о смерти каждый день, каждую ночь перед сном, одной-единственной частичкой самосознания, свойственного всем людям в этом возрасте. Так же и он перед сном, как бы сильно ни устал, сначала думает о смерти, вздрагивает и после этого кое-как засыпает. «Я не думаю о Боге, – говорил Владимир, – Бог далеко, и дел у него слишком много, как и у меня, и у него нет на меня времени». Но крещение… «Почему бы и нет, нужно креститься на всякий случай, может все-таки существует все это, эта жизнь после смерти, а?» Кроме того, он продолжал убеждать себя в том, во что не верил, и никто из нас не верит – в собственный конец. В конец других – да. Но в свой – ни за что и никогда. Тем не менее, он, сам будучи бесспорным кандидатом на смерть, продолжал быть ребенком. «От моих решений на работе зависит столько людей, а внутри себя я по-прежнему растерянный мальчик, очень чувствительный, я занимаю ответственную должность, спасаю мир от нищеты, но все представляю, как сейчас в класс войдет учитель математики и строгим глубоким голосом скажет: садитесь, сегодня у нас экзамен. Эти уравнения решения не имеют, лучше я приму крещение». И он крестился, потом собрал друзей отметить, и этим все закончилось. Священник ничего не спрашивал, он за свою жизнь всякого повидал, в церковь кто только ни приходит, и нет ничего удивительного в том, что бывшие дети новобелградских офицеров – отец Владимира был полковник – в старости крестятся вместе со своими внуками, Новый Белград полон таких историй.
Каждый в итоге находит какое-то решение. Кто-то крестится в пятьдесят, кто-то делает тряпичных кукол и обезглавливает куриц в квартире на десятом этаже, а потом ночью тайком развеивает перья на террасе. Только Косара молчит в темноте и думает о своей жизни, злая на себя, в ожидании, что Владимир откуда-нибудь вернется. «Только бы он не был там», – но она знает, что он там, это так долго уже продолжается, что Косара уверена: в другом доме, у ведьмы-подруги, у него есть все: и бритвенные принадлежности, и тапочки, и пижама. Она знает его слишком хорошо, лучше, чем себя, в совместной жизни мы перенимаем мысли и фразы того, с кем делим постель. Когда он войдет, он будет пахнуть кем-то другим, близким ему. «Нет, главное не жалеть себя, этого я себе не смогу простить. У меня всегда было стремление жалеть себя. Ужас. Меня всегда привлекало то, что меня проглатывает и уничтожает, я всегда стремилась к тому, что причиняет мне сильнейшую боль, и не умела от этого защититься, словно боль – это единственное подлинное чувство, которое мной полностью владеет», – думает Косара. И она думает о том, что ее существование наиболее подлинно лишь тогда, когда она испытывает непонимание и боль. «Зачем мне все это?» – спрашивает она себя в злости, которую не может обуздать. Нужно встать, надеть туфли и уйти, не раздумывая, выйти из этой комнаты прямо в мир, удалиться вот так, без оглядки, и пусть все само собой разрешится. Нужно войти в границы времени, предаться ему, как воде, как когда-то она впервые прыгнула в воду и поплыла, где-то в Макарской, на профсоюзном отдыхе с отцом, Милутином, много лет назад: бултых! – нырнуть и поплыть. Но нет. Она осталась ждать, свернувшись под одеялом, понимая, что ни любовь, если бы она была, ни мысль о чем-то приятном, не могли бы здесь ничем помочь. Она догадывается, что нехватка любви, равно как и ее переизбыток всегда приводят к непониманию, она знает это, травмированная и, как бы сказала одна ее подруга (настоящая подруга, к счастью, у нее есть несколько настоящих, дорогих ей людей), получающая удовольствие от падения. Такая она и есть, постоянно жаждет падения, хоть и знает, что ни злость, ни боль, ни непонимание, ни жалость к себе не могут принести ей ничего хорошего, лишь каждый день пожирают ее.
Повернулся ключ во входной двери.
Наконец-то.
Косара лежала в постели, свернувшись под одеялом, поздно заполночь, и ждала возвращения Владимира, чтобы сказать ему, что она все хорошо обдумала и больше не видит ни одной причины быть вместе, нехватка любви перевешивает все причины. Вообще-то, ночь подходила к концу, от долгого ожидания Косара потеряла счет времени, ничего удивительного, с годами ей стало в любом случае тяжело вставать по утрам. Хотя спать она шла сразу после вечерних новостей, ей, уставшей за день, никак не удавалось уснуть. Она пробовала читать, но ни одна книга из лежащих на прикроватном столике у нее не шла, даже Чехов не помогал. Она выключала свет и смотрела в потолок. Сперва она ничего не различала в темноте, на улице царила упрямая новобелградская тишина, стадо человеческое давно ушло спать, потом ее глаза привыкали к темноте, и она очень хорошо видела эту комнату, их комнату, в которой они провели, если подсчитать, больше трети своих жизней. Вся эта мебель – включая то, что осталось от ее покойного отца, Милутина: массивный деревянный секретер, украшенный завитушками, который иногда в моменты внезапного пробуждения напоминал ей слона, – казалась ей сценографией какой-то несыгранной, но постоянно присутствующей, драмы. Ее взгляд блуждал от предмета к предмету, и она уже не могла прийти в себя от всех мыслей, которые за несколько часов бессонницы промелькнули в ее голове.
Чего только она ни вспоминала, и что только ни проносилось в ее сознании! И когда наконец-то Владимир повернул ключ в двери, она подумала: «Боже, что же это со мной, что происходит, спать-то я все равно не могу, даже без этого человека». А он, спустя десять минут, повалился на кровать рядом с ней, только что приняв душ, и искал ее рукой в темноте. «Да, какой день», – сказал он скорее себе, не ожидая, что Косара не спит, на что она отозвалась каким-то непонятным вздохом. «Не спишь?» – спросил он ее. «Нет». «У меня был ужасный день, – полилось из него, он опять вступал в фазу говорливости, – столько людей вокруг, и ни один для меня ничего не значит. Мне нужен отдых, мне нужны пустяки и мелочи, а не судьбоносные решения, которые и так придут в свой черед, так зачем торопить события. Мне так не хватает маленьких, неважных, даже глупых вещей, которые бы меня успокаивали, – продолжал он раннюю утреннюю исповедь, – но, черт возьми, у меня нет времени на скуку, все от меня чего-то хотят, а я не могу слушать их дольше двух минут. Я так устал, что спать не могу», – бормотал он, пряча в себе то самое важное и самое больное и забывая, где он был не более часа назад…
«Иди сюда», – позвал он ее наконец, как только он умеет, и через пару минут растворился в ней, обезумевший от страсти, будто этим хочет расплатиться за все недопонимание, а она отдавалась ему безо всякого размышления, преданная и подчиненная. Подчинение – весь смысл любви, она знала это чуть ли не с рождения. Если мы это знаем, все остальное легче выносить, и в конце концов вынести удается. Всегда удается, должно удаваться, не может же в жизни не быть ничего: в конце концов, у Владимира есть Косара, а у нее – он, хотя в этом она не уверена, точнее, она давно в это не верит, но опять же – иллюзии это уже что-то, что бы мы без них делали. И больше она не могла произнести ни одного слова, из тех, которые готовила для него целыми днями, в тишине, в злобе, в глупости…
Потом он уснул.
А ее последней мыслью было – когда она, опустошенная бессонницей, лежала рядом с Владимиром, который спокойно дышал рядом с ней, излучая теплоту и спокойствие (что она всегда любила), перед рассветом и ее начало клонить в сон, – что она успеет состариться прежде, чем ее нерешительность и злость на себя пройдут. Погружаясь в сон, она улыбнулась незаметно и нежно, кончиками губ, понимая, что и тогда, в старости, будет хотеть его, если бог даст дожить. И пока Косара, опустошенная бессонницей, засыпала, прижавшись к Владимиру, Луне надоело стоять над Дунаем. На улице просыпался город, полный таких же или подобных историй о современных парах.
Издалека доносился шум шоссе, утром становившийся сильнее. Люди никогда не прекращают движения, словно где-то в другом месте им будет лучше, но она больше не могла ни ощущать этого, ни думать об этом. Она спала умиротворенно, без дум, рядом с младенцем, которого сегодня в полдень понесет крестить.
Перевод
Анастасии
Плотниковой
Воспоминания о танцклассе «Маркус Демидофф»
(рассказ-танго)
Во мне было 147,5 килограммов, и я никак не мог найти свою лучшую половину. Не знаю, почему я говорю об этом в прошедшем времени, если и ныне все обстоит примерно так же… мой вес все тот же, ну, может быть, плюс-минус… ах, да, я уже давно не посещаю танцкласс. Нет, в самом деле, отчего я начал повествование в прошедшем времени? Да оттого, что был в моей жизни период, в течение которого кое-что все же происходило.
Я всегда был толстым и фигурой походил на перевернутый кувшин – привык обжираться. Должен сказать, что похудеть я пытался, и не раз. Я отслеживал все газетные статьи, где говорилось о диетах и сжигателях жира, проходил курсы похудания, парился в бане, делал зарядку у открытого окна… И – ничего, кроме зверского аппетита; мне все время хотелось есть, и я ел – то и дело ел. Однажды отец, привстав с подушек, сказал: а не записаться ли тебе на танцы? Когда я был молод, сказал он, танцевали все. Сбросишь килограмм-другой, тебе полегчает, и никто уже не засмеется, когда ты будешь садиться в автобус; к тому же – вдруг тебе удастся хотя бы там, в танцевальной школе, с кем-то познакомиться, ты ведь у меня застенчивый, а в школу танцев чаще всего идут те, у кого нет пары.
Не то чтобы этот совет запал мне в душу – я даже забыл о нем: вот еще, мотаться по всяким танцклассам… К музыке я был равнодушен, да и слуха у меня не было, я был неуклюжим человекообразным существом, которому приходилось обихаживать престарелого отца, забытого автора забытых книг. Содержала нас его сестра: деньги из-за границы поступали регулярно, на них я покупал продукты, из которых готовил еду; мы знали, что кто-то не оставляет нас своей заботой, – и вдруг пришла телеграмма: тетя умерла точка иждивение приостановлено точка в наследство вам причитается такая-то сумма точка.
Отец схватился за голову, а я – я ощутил голод. На сумму, которая нам досталась, можно было прокормиться от силы две-три недели, и мы стали получать пособие. Я и хотел бы устроиться на работу, но у меня не было профессии; отец пребывал в отчаянии: истекали и последние дни его земного бытия, меня же все это ввергало в панику. А ведь чем больше паникуешь, тем сильнее хочется есть.
Пять месяцев или чуть более того, теперь это неважно, я ворочал его обмякшее тело, переодевал, подкладывал судно… Это был живой труп. И вот, наконец, он уже не был способен ни на что, кроме рассказов – бесконечного повествования. Он мог говорить часами, речь его была несвязной, в нее вплетались странные детали, вероятно, наполнявшие прожитую им жизнь, – можно ли было им доверять? Говорят, что умирающие не лгут, они изрекают святые истины, но мне никак не удавалось запомнить, что он говорит – я и теперь не могу вспомнить. И только иногда, когда я шагаю по улице, или моюсь в ванной, или поднимаюсь по темной лестнице в подъезде, у меня в голове нет-нет, да и всплывет одна-другая фраза из его долгих нечленораздельных монологов. Смысла их мне не понять, но так и должно быть: святые истины непостижимы, и никому не угадать, что же они на самом деле значат…
Он умер, я вызвал перевозку. Приехали, констатировали смерть, раздели его догола, укутали в белую простыню и увезли. Этим все и кончилось. Он умер во сне. На подушке, где покоилась его голова, расплылось большое пятно, которое мне так и не удалось вывести.
– Мы вам поможем, – сказал муниципальный клерк, которому я поведал свою историю. – Работу вы получите, но в порядке общей очереди.
Так оно и случилось – мне предложили работу в полевой кухне для неимущих, на набережной. С первой зарплаты я купил себе черную кожаную куртку: черный цвет – мой любимый. Сто сорок семь и пять (147,5) килограммов в черном цвете. Впечетляет. По штатному расписанию я «разнорабочий». Работенка не пыльная: закупаю продукты, доставляю их, помогаю готовить еду, мою полы, посуду, выношу помои. И еще – ем. От пуза, сколько влезет. А влезает в меня много. Поварихи посмеиваются, потчуют меня, любят. На работу я прихожу первым, ухожу последним. Домой меня не тянет, я ненавижу свободные вечера, выходные и праздники. Дома мне скучно и одиноко.
Ночью, когда в окрестных домах царит тишина, источаемая теми, кто спит без задних ног, а из-за двери доносится неясный шум (крысы, тараканы, капающие краны), я вылезаю из теплой постели и иду на кухню. Онемелые ноги шаркают по полу. Я открываю холодильник и в тусклом свете, озаряющем мое лицо, принимаюсь за жратву. Ем все подряд – и вкусное, и невкусное, набиваю едой свою ненасытную утробу. Мой голод первороден, ничем его не утолить.
И вот однажды, среди всей этой безнадеги, звонит телефон.
– Привет, Петар, – слышу я женский голос с хрипотцой.
– Я не Петар, – отвечаю, – вы ошиблись номером.
– Как дела, Петар? – продолжает женщина, пропуская мои слова мимо ушей.
Какое-то время я молчу, затем говорю:
– Спасибо, могло быть и хуже.
– Представляешь, Петар, сегодня я перепечатала тридцать листов статданных по суицидам.
– Здорово, – говорю я. – Должно быть, ты сильно устала. И что же ты делала потом?
– Забралась на крышу небоскреба и любовалась городом. Не так уж это и здорово.
– Ну, а потом что?
– Да ничего, жду вот.
– Могу ли я тебе как-то помочь? – спрашиваю я, просто из вежливости, едва прожевав кусок и уже поглядывая на новый.
– Можешь, только не знаю, как.
– И я не знаю.
– Ну, пока, Петар.
– Пока, – говорю. – Позванивай.
– Ага.
Да, чтобы не забыть. Я люблю читать. Библиотека отца мне не досталась – мы ее проели, а в последнее время он ненавидел все, что связано со словесностью, терпеть не мог даже письма, хотя и писать-то было некому. Помню, как он рассвирепел, обнаружив среди моих вещей книгу своих позабытых рассказов. Я тоже пытался сочинять стихи, когда-то, давным-давно, да и сейчас время от времени делаю это, стыдясь самого себя… Все это дрянь, говорил отец, и все же подарил мне две книги – одну о похудании, другую – о танцах. Я их так и не открыл, предпочел бы какой-нибудь приключенческий роман, в котором герои гибнут эффектно и безболезненно, или незатейливый рассказ, где все хорошо устроено, все на своем месте, а действительность предстает в лучшем виде. Я кутаюсь в плед, жую и читаю. Воскресенье – дьявольски долгий, беспросветный день.
Таких дней, когда я просто не знал, куда себя деть, становилось все больше. Отец был прав, когда говорил о моих проблемах с женским полом. И в раннем детстве, и в школе я не умел ладить с девчонками, да и потом не научился ухаживать за девушками. У меня заплетался язык, кровь приливала к лицу, стоило мне обратиться к кому-то из них даже за какой-нибудь мелочью… И в результате что мне оставалось? Только еда.
Однажды вечером, возвращаясь с работы, в подземном переходе я заметил объявление.
Оглянулся, вокруг – никого. Я сорвал его со стены и сунул в карман. Дома я его внимательно прочел:
Сколько бы Вам ни было лет, мужчина Вы или женщина – все это не столь важно, У Вас есть свои привычки и предпочтения. У Вас за плечами университет или начальная школа, и все же…
Если Вы одиноки, если Вам нелегко найти общий язык с окружающим миром, если у Вас нет любимого человека, если Вы мечтаете обрести идеальную физическую форму и, самое главное, если Вы стремитесь не отставать от жизни и хотите овладеть искусством танца, мы ждем Вас!
ТАНЦКЛАСС «МАРКУС ДЕМИДОФФ» на Яблановой улице.
Классический и современный танец, запись по вторникам и пятницам.
Отец говорил: не стоит начинать новых дел во вторник или в пятницу. Я же, как всегда, пренебрег его заповедью и в ближайший вторник, вечером, поспешил на поиски. Улицы этой я не знал, поэтому пришлось расспрашивать прохожих, но где она, сказать никто не мог. Карта города, доставшаяся мне от отца, как оказалось, устарела – город постоянно растет. И все-таки мне повезло, я уже было отчаялся, но тут одна старушка, оглядев меня с головы до пят, вдруг спросила:
– Вы, наверное, ищете школу танцев?
– Да, – сказал я, – именно. А как вы догадались?
– Мне так показалось. Такие, как вы, часто подумывают о том, чтобы научиться танцевать. Вам нужно совсем на другой конец города: сядете на автобус и доедете до конечной остановки, а там пойдете вперед, пока не увидите дом прямо посреди поля – его трудно не заметить. Маркус – хороший учитель.
– Вы знаете Маркуса?
– Конечно, юноша. Кто ж из эмигрантов его не знает!
– Спасибо, большое спасибо, – сказал я и повернул обратно. И откуда ей известно, что я хочу научиться танцевать? Колдунья, не иначе. Меня так и подмывало припустить рысцой, подальше от места встречи…
И в самом деле, этот дом я нашел без труда. Сначала позади остались все городские улицы и небоскребы, потом – одноэтажные домишки с огородами и, наконец, вдалеке я увидел дом, стоявший посреди поля. Не то чтобы это был дом, нет. Это была постройка, которую, похоже, возводили по частям и в разное время – ее фрагменты отличались по стилю. К тому же вокруг расстилалось не то чтобы поле, а, скорее, пустырь, поросший редким кустарником и усыпанный мусором. На Яблановой улице не оказалось ни яблонь, ни улицы как таковой. Большие черные птицы опускались на сумеречную окраинную целину, над которой нависало сизое небо. Мне стало страшно, вспомнились отец, тетя, и я разнюнился. Утирая слезы, голодный, я вступил в подобие фойе, сплошь оклеенное уже знакомыми мне объявлениями…
В тот же вечер я влился в группу. Два ассистента танцмейстера корректировали наши движения. Мы были похожи на манекены, которых учат ходить. Отличался лишь я – таких упитанных манекенов не бывает. Когда урок уже подходил к концу, в тускло освещенном классе возник сам Маркус Демидофф, негромким голосом дал нам несколько советов и скрылся. Лет ему было гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд; он был сед и худощав, держался прямо, несколько отстраненно. В группе нас было не более двадцати человек, мужчины преобладали, поэтому новички, последним из которых сюда пришел я, должны были ждать, когда освободится кто-то из дам, или тренироваться в паре с кем-нибудь из кавалеров. Сначала мне достался один дедок, неумолчно отсчитывавший ритм и, естественно, наступавший мне на ноги, поэтому я поблагодарил его за помощь и продолжал отрабатывать движения в одиночку. Ассистенты заводили на старом проигрывателе заезженные пластинки, указывали нам на ошибки, учили держать осанку. Я морщил лоб, пытаясь поймать ритм. И тут кто-то тронул меня за плечо:
– Это вы наш новый ученик? – спросил Маркус Демидофф. У него был странный мягкий акцент, как если бы он долго пережевывал слова, прежде чем их изречь.
– Да, я здесь впервые.
– Ваша проблема – координация движений. Советую вам практиковаться и дома. Чтобы раскрепостить ваше тело, нужно много работать. У вас есть партнерша?
– К сожалению, нет.
– Жаль, в танце все зависит от лучшей половины. Посмотрим, что можно будет для вас сделать.
– Спасибо. А что еще вы мне посоветуете?
– Купите самоучитель – любой, первый попавшийся. И еще – постарайтесь немного похудеть.
Вернувшись домой, я отыскал книгу, которую мне когда-то подарил отец. Гидеон Кикич. «Классический танец в современной аранжировке». Я пропустил дурацкий экскурс в историю танца и наткнулся на описание танго: «Латиноамериканский танец свободной композиции с двудольным размером, зародившийся в Аргентине и сопровождаемый характерной, крайне эмоциональной музыкой. Требует сосредоточенности, значительной гибкости и полной слаженности действий партнеров. Эффектен лишь в исполнении настоящих виртуозов».
За всем этим следовало описание мужских па.
Я вырезал из картона следы, пронумеровал их и разложил на полу. Включил музыку – «Болеро» Равеля, попытался что-то изобразить, но быстро сдался. Мне не удавалось поймать ритм, – быть может, потому, что мой желудок был пуст.
Так я начал осваивать танго.
* * *
Я все сильнее скучал по ночным беседам. Я привык к ее голосу.
– Петар, – однажды сказала она, – в этом городе на душу населения приходится девять крыс, двадцать семь тараканов и три тысячи восемьсот двенадцать муравьев. Мне это доподлинно известно, ведь сегодня я печатала бюллетень городской санэпидемстанции.
– Потравить всех! – сказал я и тут же пожалел о своих словах: перед глазами встала вся моя живность – флора и фауна ванной комнаты.
– Петар, ты просто изверг!
– Да шучу я, шучу! На самом деле я большой любитель природы!
– Петар, я хотела тебе еще кое-что сказать, но не могу вспомнить, что.
– Жалко, – расстроился я. – Наверное, это было что-то интересное.
– Скорей всего. Помнишь, в одном фильме Грейс Келли сказала: «Стоит лишь начать вспоминать, сразу понимаешь, сколько в нас позабытой жизни».
– Здорово сказано.
– Ну, Петар, пока.
– Пока, не пропадай.
– Ага.
Сколько в нас позабытой жизни. Недобрые старые времена. Нет больше ни отца, ни тети, я вкалываю на благотворительной кухне и вешу 147,5 килограммов… вот и все. Не то чтобы я опустил руки, но у меня просто ничего не получалось; я писал стихи – они были бездарными, читал забытые всеми рассказы отца, которые представляли собой не что иное как реестр его неудач, и, наконец, вышел на эту школу танцев. Я и тут ничему не научился: мои ноги вели себя, как плохо подобранные протезы. И как только земля носит таких, как я, неловких исполнителей танго и прочих зажигательных танцев…
Итак, нигде ничего у меня не вышло. Была работа, квартира, 147,5 кг, я даже писал стихи, но – не вышло, и точка. И все же я забросил все дела и слова – до последнего звука, до последней буквы, забыл о поэзии и отцовских рассказах, освободившись от языка, как от плохо пошитого, неудобного, ни разу не надеванного костюма, и продолжал посещать школу танцев «Маркус Демидофф». И по-прежнему обжирался, жрал постоянно, пополняя свою коллекцию лишних кило.
В следующий вторник Маркус Демидофф со свойственной эмигрантам терпеливостью и едва скрываемым омерзением вновь посвящал новичков в секреты танца. Я стоял в стороне, среди тех, кому не досталось партнерши, и пока мы выжидали, когда же наш Маркус осчастливит нас парой слов, размышлял о его судьбе: видимо, он, пережив лучшие, блистательные времена, на склоне лет вынужден завершать карьеру в этой дыре, из последних сил обучая искусству танго – и кого? Тех, в ком реинкарнировались динозавры. Между тем я заметил девушку – она стояла у самого входа, поодаль от всех, и безучастно смотрела на происходящее. Ну, наконец-то! Маркус направился в мою сторону.
