Текст книги "Старомодная манера ухаживать"

Автор книги: Михайло Пантич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Привет, – воскликнула она, – наконец-то! Спасибо, что приехал.

Поцеловала (пятидесятилетняя девочка, что ходит по проволоке), приподнявшись на цыпочки, воздух над моим правым плечом и обняла. Всего на мгновение я уловил под каким-то дорогим парфюмом ее подлинный запах, и этого в самом деле хватило, чтобы я моментально понял, чего ради стоило примчаться в Гамбург.

– Вот, – промолвил я. Не умею я правильно вести себя во время расставаний и встреч.

– Хорошо, когда есть человек, на которого можно положиться. Смею заметить, ты не очень изменился, разве что прибавил пару килограммов.

– Это от кошачьего питания…

– То есть?

– Оно очень вкусное, делают из лучших сортов рыбы. Плюс витамины, естественный цвет и запах.

– Ну да. Этот твой юмор, ты всегда был склонен к преувеличению.

– Нет, на самом деле. Однако я думаю, после всего, что случилось, ты не захочешь разговаривать о кошках и их питании.

– Думаешь, я не в себе? После смерти и в самом деле не о чем разговаривать, слишком тяжело это дается. Потому как что ни скажешь, все не имеет смысла.

– Разговоры всегда бессмысленны.

– Не всегда, но в такой момент абсолютно, совершенно бессмысленны. Давай уйдем отсюда.

Она подошла к стойке, расплатилась по моему счету, для нас вызвали такси. Через три минуты мы стали участниками немецкого идеального дорожного движения. По дороге к ее дому, расположившемуся где-то на окраине, мы в основном молчали. Только на одно мгновение наши взгляды встретились. Мы улыбнулись и продолжили рассматривать друг друга. Да, я хотел вам сказать, что глаза – первейшее чудо мира, что бы вы об этом ни думали. Люди бывают такие и сякие, старые и молодые, симпатичные и неприятные, уродливые и красивые, но некрасивых глаз не бывает, все глаза в этом мире прекрасны, вы это поймете, если хоть немного всмотритесь в них. Да-да, есть невозможные люди, такие, что зияют, как черные дыры, что засасывают нас своей негативной энергетикой, бывают и с невыносимым запахом, но глаза к этому не имеют никакого отношения, все глаза обладают своим собственным неповторимым сиянием, надо только повнимательнее заглянуть в них.

– Приехали, – сказала она. – Вот здесь я живу.

Мы вошли в просторный сад, с большой виллой в глубине. Она открыла дверь и включила свет, мы сняли пальто.

– Что ж, добро пожаловать! Можешь оставаться сколько хочешь, твоя комната на втором этаже. Отдохни, потом побудь немного со мной. Мне сейчас очень важно побыть с кем-то, точнее – побыть с тобой. Понимаешь?

– Здесь у тебя хорошо.

– Томас умел обращаться с деньгами… Но не с алкоголем, – добавила она после короткой паузы.

– Он пил?

– Если это называть именно так, а не замедленным самоубийством. На самом-то деле пить он не умел, настоящий германский дух, упрямство, решительность, прилежность, точность, и когда он получил все, что хотел, то не знал, что со всем этим делать. Все закончилось совершенно бездарно: первая утренняя рюмка, вторая утренняя рюмка, потом, в течение дня, бессчетное множество третьих, плюс пиво в неограниченных количествах, чтобы утолить жажду…

Она остановилась, но только для того, чтобы через несколько секунд продолжить:

– Знаешь, хотеть что-то получить – это бывает так по-разному…

Опять повисла пауза.

– Я думаю, это относилось и к вашему союзу?

– Наверное, хотя я не сказала бы, что мы жили плохо. Да и Томас стал для меня не самым плохим выбором, после второго развода я просто не знала, куда деваться. Кроме того, мама тоже здесь жила, старела, так случилось, что я когда-то была не нужна ей, а теперь она во мне нуждалась, все со временем перевернулось. Томас все понимал… Ну, скажи, что делать женщине в мои годы, у которой два бездетных брака с алкоголиками за плечами и такая замечательная профессия как преподаватель литературы, в наше идиотское время, в нашей ужасной стране, разве я могла там работать, а?

– Ну, скажем, могла бы пожить со мной.

– Ты знаешь, что это было совершенно невозможно.

– Это почему же?

– По тысяче причин.

– Назови хоть одну.

– Во-первых, ты единственный человек, которого я действительно любила и которого продолжаю любить. И ради этого портить тебе жизнь?

Это Тамара, которую я так называю. Никогда не пойму, в чем причина моей неизбывной любви к ней. Она никогда не перестанет удивлять меня. Я обещал, что расскажу вам об удивлении, и вот сейчас делаю это: вы, дорогие мои, постоянно меня удивляете, не проходит и дня, чтобы мир ни удивил меня, и в первую очередь люди и то, что они творят и почему творят, и потому не могу быть с людьми, нервов у меня на это не хватает, и потому вновь и вновь удивляюсь их способности причинять боль, может, они это делают, чтобы смягчить собственную, чтобы почувствовать себя сильнее и могущественнее прочих, потому что на самом деле заметно слабее. Понимаете ли вы, насколько их поступки бессмысленны, ошибочны, недостойны, отвратительны? Тамара, конечно, удивляет меня по другим причинам, я никогда не смогу понять, почему любовь должна стать поводом для отказа от любимого, разве не должно быть все наоборот? Но нет, с ней все именно так, и она не изменяет себе, несмотря на мою ранимость, на мою обиду. Может быть, она добивается именно того, чтобы – оставляя историю наших отношений постоянно открытой, возможной, обещающей и никогда не завершенной – осознать всю полноту любви ко мне. Не знаю, в самом деле не знаю, но после трех ее браков, трех фильмов с глупыми либо грустными финалами, это уже не кажется невозможным. Повторяю: не знаю. И опять-таки, эта наша история в состоянии наполнить нас, правда, меня – через боль, ее – через несогласие, ибо все это делает ее нашей, особой жизнью в Боге. Только не подумайте, что я какой-то подвижник, монах, если уж поминаю Бога, о нет, и что единственной моей реализованной любовью стала привязанность к своему коту. Нет, что вы, частенько в своей жизни я бывал с женщинами, случалось, и влюблялся в кого-то из них, но каждая в конце концов обретала ее лик, лик той, которую я называю Тамарой, она проявлялась в каждой.

Я понял, как все это бывает – с любовью и с болью. Сначала мы вдохновлены встречей, словно узревшие Бога (может, и так, может, это и был Бог, когда я впервые увидел Тамару, не припомню, давно это было), во второй раз хотим повторить первый опыт, но такого никогда не бывает, не может быть, мы уже излечились от слепой веры. А в третий раз, в третий раз мы уже сидим и пытаемся объяснить друг другу, что с нами на самом деле случилось. Мы с Тамарой сидели в доме Томаса и занимались именно этим. У нас не очень-то получалось. Все, о чем я столько времени размышлял, казалось мне теперь лишним и пустым. Да, это точно: думать о ком-то и быть с ним – две разные вещи. Тамара приготовила ужин, мы немного поговорили о том о сем, она сказала мне, что пока ничего не планирует, просто хочет выспаться и отдохнуть, и мы отправились на покой, каждый в свою комнату. Разумеется, заниматься любовью с тем, кто пару дней тому назад похоронил мужа и мать, м-да, это как-то… Не знаю, что и сказать.

Я долго ворочался и заснул, кажется, только перед самым рассветом. В доме Томаса и Тамары царила идеальная тишина, снаружи не проникал ни малейший звук, даже деревья в саду не шумели листвой, ночь накрыла и обездвижила пригород. Много о чем я думал, и постепенно мне стало не хватать моего кота, и тут – вздыхая всего в нескольких шагах от той, которую постоянно вожделел, пока ее запах витал во мраке, желая хоть кому-то (вот, например, вам) рассказать все о Тамаре, как я ее называю – я понял, что искренне можно говорить только о том, что у вас болит. Эта боль неопределима и непреходяща, боль – мое единственное постоянное, неутихающее средоточие. Я не перестаю думать о ней, потому что вновь и вновь переживаю ее. Разумеется, это не только физическая боль, та, которую можно подавить седативами или морфием, нет, это боль, к которой я готов каждое утро, боль, которую мне причиняет весь мир, включая Тамару. И эта боль заставляет меня бодрствовать, боль обостряет мои чувства, заставляет присутствовать в этом мире. Так она протекает и никогда не перестает. И даже теперь, когда я оказался в непосредственной близости от этой женщины, боль, возникшая после ее первого ухода, не исчезла окончательно. Может, со временем она несколько смягчилась, немного притупилась, и теперь уже не такая резкая, как прежде, расслабилась, потеряла прежние очертания и сменилась каким-то неопределенным, длительным состоянием сгустившейся пустоты, но она все еще здесь, где-то во мне, достаточно только подумать о ней, и она появляется вновь. Увидев Тамару в холле гостиницы, заметив, как на нее устремляются взгляды оказавшихся там людей, я захотел поговорить обо всем, свободно, в деталях, выговорить все, что ношу в себе, высказать даже то, что никогда бы не пришло мне на ум в ее присутствии, а оказалось, что все это, вместе взятое, выяснилось не бог весь чем, а только разговорами о том, как те, кого я больше всех любил, больше всех причинили мне боль.

Как это взаимосвязано? Не потому ведь я их люблю, что они причиняют мне боли больше всех. Нет, конечно же, нет. Но только я знаю, что все меняется, и только это чувство неизменно, постоянно, словно весь мир зиждется только на нем. Да, мне понадобилось лет двести, чтобы это понять, я вырос с этой болью, без нее, похоже, я не смог бы стать тем, кем стал сейчас, одиноким обожателем кошек и вечно нереализованным в своей любви к Тамаре человеком, который может сказать, что любит мир, несмотря на боль.

Вот этого я добился.

Любить весь мир, пусть даже он и не знает о моем существовании.

Любить его, вопреки тому, что в нас болит, не только в том смысле, что он постоянно и неустанно приносит нам боль, но и потому, что в нем мы обретаем себя. Любить его так, как я люблю своего кота, просто так, не преследуя интереса, настоящей любви повод не нужен. Впрочем, кто сможет объяснить, какой повод годится для любви?

Кто?

Утром я сказал Тамаре, что хочу как можно скорее вернуться домой. Она поняла. Но попросила остаться хотя бы дня на два, чтобы она осмотрелась и пришла в себя, собралась с силами. Я согласно кивнул. В первый день мы обедали в каком-то отличном ресторане, пили отличное вино, и там она повторила, что любит меня, во что я, конечно же, не поверил и никогда не поверю, а потом мы отправились в ближайший зоопарк, где она, остановившись перед клеткой с райскими птицами, уже второй раз за день сказала, что часто, почти каждое утро, прежде чем выйти из дома, или вечером, перед тем как уснуть, думает обо мне, на что я, когда мы направились к загону с меланхоличными ламами, надменными верблюдами и прочими равнодушными парнокопытными, вновь сообщил ей, что не верю этому, но это ничуть не мешает мне связывать с ней свою любовь к кому угодно. Вечером она приготовила ужин, мы опять пили какое-то отличное вино, и любовью мы, разумеется, не занимались, все-таки мы люди в том возрасте, когда этим не занимаются каждый день. Хотя мне хотелось, и я сказал ей об этом. Она улыбнулась и ответила, что у нее не хватило духу сказать то же самое. Мы решили отложить это дело до более подходящего случая, если таковой подвернется, ну а если ничего не случится, то я, по крайней мере, буду думать, что она тоже хочет, и все время буду желать ее. Второй день прошел в приготовлениях к полету: мы пообедали, я упаковал вещи, и мы отправились в супермаркет, где я купил коту пачку деликатесов с запахом омаров, я тоже попробую чуть-чуть, если он не заметит. Тамара проводила меня в аэропорт и на прощание действительно поцеловала меня, у этого поцелуя был знакомый вкус, тот самый, что и миллион лет тому назад. Я махнул ей рукой, она ответила, и я направился к своему терминалу. В самолете рядом со мной никого не было, и я воспользовался этим, чтобы напиться в доску, последовательно и основательно, полностью осознавая материальную и моральную ответственность.

По возвращении домой мне захотелось обо всем этом рассказать кому-то, скажем, вам. Кот, когда я забирал его от Горана, проигнорировал меня, потом немного пошипел, но когда я принес его домой и положил в его (и мою) миску немецкую кошачью пищу с запахом омаров, он принялся мурлыкать и ласкаться ко мне. Вскоре все вернулось на круги своя, я включил телевизор, там опять о чем-то спорили вокруг политики и подлости, которая превратилась в доблесть. Я крутил каналы, ничего интересного не было. Потом включил музыку, это уже было получше. Густав Малер. Скрипки в широком диапазоне, то взмывая к недосягаемым высотам, то утопая в бездне, подчеркнутые тимпанами и гулом басов, рассекали воздух, словно птицы над северным океаном. Потом к ним присоединился рояль, звучащий как трансатлантический лайнер в ночи, глухо и далеко, почти печально. Я взял любимую книгу и начал читать наугад, с того места, где она раскрылась, редко попадаются такие книги, в которых ты на любой странице найдешь то, что хочется. Зазвонил телефон, я знал, кто это.

– Привет, – сказала она, – я думаю о тебе. Вряд ли ты понимаешь, как здорово, что ты приехал и что мы повидались. Надеюсь, добрался хорошо.

– Точно так. Чем занимаешься?

– Разбираю мамины бумаги и фотографии. Целая жизнь! Не знаю, что с ними делать. Трудно обо всем вспоминать. Наверное, соберу все в большую коробку и куда-нибудь запрячу. Но как только это сделаю, никогда больше к ним не прикоснусь. Мама была странной женщиной, я никогда ее не понимала. Все время говорила, что любит меня больше всех на свете, но так легко оставила. И мне больно от этого, всю мою жизнь. А что ты делаешь?

– Почти ничего. Отдыхаю, почитываю.

– Что читаешь?

– Да какая разница.

– Но мне интересно.

– Ну, кое-что, тебе бы понравилось.

– Прочитай.

– Что именно?

– Все равно. Что подвернется.

– Вот, нашел: «Надо было влюбиться в тебя, чтобы понять, насколько я посредственный, даже очень плохой человек, достойный только фактом своей любви вдохновить там, наверху, на вечную жертвенность самого Бога».

– Повтори, пожалуйста, я постараюсь понять.

Я повторил.

– Ух, как здорово сказано! И точно. Кто это?

– Не скажу. Точнее, скажу, когда в следующий раз увидимся.

– Ну и юморок у тебя! Говори.

– Нет. Если скажу, перестанешь ломать над этим голову.

– Ага, поняла. Может, ты и прав. Созвонимся, я дам тебе знать, когда закончу с завещанием Томаса. Это так меня утомляет, злит, но некому больше им заняться. Думаю, как закончу, смогу приехать надолго. Смотри, никуда не уезжай.

– Ладно. А если и захочу, то не знаю, в какую сторону податься и что там делать, вечно я везде с самим собой встречаюсь. Или же потеряюсь, – опять начал я умничать. – Кроме того, кот, в отличие от меня, не переносит одиночества.

– Опять твои шуточки! Важно, чтобы ты меня встретил. Обещай.

– Да я когда-нибудь лгал тебе?

– Насколько я знаю, нет. Ну, пока.

– Пока.

Я повесил трубку. Ни разу в жизни я не солгал той, которую называю вымышленным, ненастоящим именем.

А вот про нее так не скажешь. Это ее «пока» может длиться два дня. Или два года. Да сколько угодно, у меня полно времени. Сижу. Жду. Думаю. И мысль ширится, не обрываясь.

Главное, это все, что я могу сегодня рассказать вам о Тамаре.

На этот раз о боли

(по Достоевскому)

М-да, я должен вам кое-что рассказать. Знаю, знаю, есть вещи, которые не поддаются пересказу, но это, смогу или не смогу, – должен. Если остается в душе нечто невысказанное, то оно должно прорваться, хотя бы в виде рассказа.

Все очень просто: ее муж – мой друг. В жизни одномоментно происходит полмиллиона подобных историй, но все помалкивают, делают вид, что ничего не замечают или что с ними ничего подобного никогда не случалось.

Действуют втихомолку.

Что из этого следует? Если вы считаете, что с вами происходит нечто совершенно невероятное, то знайте, именно в это самое мгновение как минимум полмиллиона людей в мире, то есть приблизительно как весь Новый Белград, чувствуют себя точно так же, потому как с ними происходит точь-в-точь то же самое, что и с вами.

Итак, с ее мужем я знаком уже много лет. Давно, очень давно мы учились в одной гимназии. Он был всегда первым, выбивал десять очков из десяти, лучше всех писал сочинения, блистал в математике и логике. Особенно в логике, вот и стал таким рассудительным человеком. И знал то, что я всегда хотел знать, но, вот, не успел выучить, и теперь живу с таким чувством, будто пропустил в жизни что-то очень важное. Да-да, он знал аккорды всех песен Дилана, даже тех, которые сам Боб забыл. Все это происходило в прошлом веке, в те времена, которые останутся в памяти только потому, что, несмотря на все войны, чудесные изобретения и повседневную мерзость, прокладок с крылышками тогда еще не было.

Я был таким же, как все, и отличался только одним – играя в футбол и волейбол, я одинаково хорошо работал и левой, и правой, в зависимости от необходимости, что является прекрасной отправной точкой для развития шизофрении. Писал стихи, подражая Дилану, впрочем, этим занимались и другие.

Итак, что же я хотел? Ах, да! Чуть не забыл. Мои школьные успехи не были блестящими, я так до конца и не понял, зачем мне надо было учиться складывать и умножать десятичные дроби, зазубривать сведения о кольчатых червях и о критике чистого разума и самое главное – зачем надо было в письменных работах пересказывать чужие мысли? И еще, я все время сбегал с уроков логики – на кой она мне сдалась?

Так вот, я и говорю, мы с ее мужем были хорошо знакомы еще в гимназии, так сказать, дружили, довольно много общались. Иногда вместе ходили удить рыбу, а иной раз, зимними вечерами, заходили в плавучий ресторан к Бобану, на стаканчик винца. Бобан был нашим приятелем и соседом, он тоже играл в баскетбол, а теперь держал плавучий ресторан на Дунае. Зимой, когда лед сковывает реку, там особенно приятно, угнездимся в тепле, закажем горячего вина, и если не очень расположены к разговорам, то сидим в тишине и каждый прислушивается к свисту ветра на пустых улицах нашего Нового Белграда…

Но чаще всего мы встречаемся перед школой, где иногда после уроков поджидаем дочерей. Исидора и Милена – ровесницы, учатся они в разных классах, однако дружат, и уже ведут между собой женские доверительные разговоры, хихикают, когда одна что-то нашептывает другой на ухо, и осуждают своих отцов за старомодность. А отцы ради них готовы на все. Знать бы только, что им надо, ибо взгляды девятилетних девиц на жизнь весьма непросты и, честно должен признаться, недоступны моему разуму, не могу припомнить, было ли мне самому когда-нибудь девять лет.

Как-то раз, в минувшее полугодие, вместо моего приятеля перед школой появилась Мария, мама Милены, и мне, грешнику, сразу захотелось переспать с ней. Конечно, я и раньше был с ней знаком, но тогда я впервые понял, кто она, эта Мария, кругленькая, крепенькая, а о маленьких ее ножках скажу позже. А глаза, глаза у нее были такие, что в них можно утонуть. Маленькая и какая-то беззащитная, всем своим видом будто показывает, что ее необходимо немедленно обнять. Может, я и преувеличиваю, а может, моя первая мысль была совершенно естественной: увидишь ее и тут же возжелаешь, м-да, какие только мысли нам в голову ни приходят, мы ведь не можем управлять ими, да и понять причины их появления нам не дано. Я думаю, что нет ничего страшного, когда иной раз какая-нибудь безумная картина, нечто невероятное промелькнет в нашей сумасбродной голове. По сравнению со всем окружающим кошмаром желание поиметь жену своего приятеля, или даже друга, не такой уж и страшный грех. Так я поначалу и подумал, говорю вам, можно запросто представить себе по меньшей мере полмиллиона таких случаев, но, понимаете ли, все переворачивается с ног на голову, когда что-то подобное начинает происходить с вами, когда оно касается непосредственно вас самих.

Вот как сейчас меня.

Кроме того, все ужасное и безумное может каким-то образом стать невероятно привлекательным, особенно если это не особенно больно.

Да, мы не в состоянии ни понять самих себя, ни управлять течением своих мыслей, даже если мы учились на Далай-ламу. Не говоря уж о страсти. Мы выходим за свои внутренние рамки, никто не в состоянии ограничить собственное «я», мы всегда хотим быть какими-то иными, скажем… Скажем, в то мгновение мне захотелось стать моим приятелем, и не потому, что он идеален, и не потому, что знает все песни Дилана, но потому, что обладает идеальной женщиной, Марией. Сначала мне показалось достаточным просто смотреть на нее, но секунду спустя я ее возжелал, и потом…

…О воспоминаниях ничего не скажу, память капризна, мы не выбираем то, что следует запомнить, напротив, то, что желает спастись от забвения, выбирает нас. И остается. Обычно это боль, боль всегда возвращается, когда мы думаем о том, что осталось у нас в душе. Слушайте, на этот раз я хотел бы рассказать кое-что о боли, причем, в некоторой связи с памятью. Чего только я ни помню! Моя голова просто склад произвольно запомнившихся, в основном болезненных событий – кто знает почему? Например: помню, что у нашей преподавательницы логики были коротенькие ноги, она не умела одеваться, никогда не смотрела в глаза тому, с кем разговаривала, объясняла нам, что высшим достижением логики является вывод о том, что все белые кошки с голубыми глазами глухи, и меня недолюбливала, у вас, Михайло Михаилович, всё невпопад, говорила она. Но откуда я могу помнить то, что забыл, я только могу предположить с известной долей уверенности, что забыл нечто очень важное.

Боже, это как сон, хочется проснуться, а он все длится и длится. Что я только ни делаю себе, что я только ни делаю другим и что только ни делают мне другие – всё это боль, кристально чистая боль, и ее никак не унять… Собственно, получается только у того, кто при смерти…

…Да, жизнь развивается так, как ей заблагорассудится, по всем направлениям, но в основном обыденно и монотонно, она наполнена глупыми мелочами и бессмысленными вопросами, исполнена пустоты, вплоть до того момента, пока вы ни придете к школе за собственной девятилетней дочерью и пока ваш демон, некий ваш двойник, падший ангел, ни подстрекнет вас или, точнее, ни заставит вас претворить ваш замысел в действительность, в боль, которая иногда, но, правда, редко, становится способом получить удовольствие. Не буду продолжать; то, что я должен рассказать или в чем исповедаться, хотя меня никто не просит, да и не слушает, могло бы вылиться в досужие рассуждения о том, что будут делать Исидора и Милена через два или три года. Мой глубинный порыв глухой и необъяснимый… Нет-нет, я требую цензуры, прошу секретаря суда вычеркнуть из протокола все прежде сказанное, что может использовать сторона обвинения. Забудьте обо всем, кроме того, что я встретил перед школой Марию, маму Милены, и возжелал ее. Боже мой, это могло случиться с каждым, так оно обычно и бывает. А между тем, это было особое мгновение, во-первых, потому что это случилось со мной и, во-вторых, потому что эта женщина убила меня, так что я просто не имею права считать это случайностью, если только случай – это нечто неминуемое.

Да, это судьба.

В этом есть нечто дьявольское, я не шучу. Эти имена, Мария и Михайло – меня зовут, вы уже слышали, Михайло Михаилович – чистой воды плеоназм, неостроумная симметрия… Если уж мы заговорили об именах… Прежде чем рассказать вам все по порядку, не забывая о приятеле – друзья встречаются редко, особенно когда вам за сорок, у вас остается только то, что вы приобрели до этого возраста, – должен признаться, что я довольно поздно осознал свое имя, понимайте это, как вам заблагорассудится. Может, не по своей вине, может, случайно, давайте немного поговорим о причинах. Прежде всего, никто не называет меня по имени, и, что еще хуже, мне это совершенно не мешает, я давно смирился со своим глупым, неостроумным прозвищем. Как-то я куда-то приехал, и местные жители решили мне показать церковь. Ладно, пусть, согласился я, за свою предшествующую скучную жизнь я входил, как минимум, в пять сотен церквей, так что могу войти и в эту.

Господь Бог везде одинаков, безмолвный и недоступный.

Сейчас я бы немного поговорил о Боге, не знаю почему, может быть, из-за Марии. Мне потребовались годы, чтобы смириться с болезненным осознанием того, что мир лишен смысла и равнодушен, к тому же – я все еще не могу понять почему – ужасен… Ежедневное нагромождение ужасов, кошмарное безумие, сплошная боль… Но в то же время он и прекрасен, во всей своей бессмысленности и уродливости. Поэтому о Боге я могу говорить только как о метафоре, дело не в том, существует ли он, главное – нужен ли он нам? Если да, то мы придумаем его, именно этим мы и занимаемся. И еще важно, как мы узнаем о том, что мы нуждаемся, скажем, в таких вещах, как любовь, красота, объятия… И мне кажется, что все это дается нам через боль и как боль. Те, кто говорят, что видели Бога, как правило, претерпевали боль, они коснулись его на дне страдания, а не на горних высях. Обыденная жизнь полна утраченного смысла, равнодушия, ужаса, глупости, низости и оскорблений, откуда тут взяться Богу? Всё, что мы делаем, сводится к противостоянию ударам и причинению боли другим, и все мы знаем, что нуждаемся в чем-то большем, чем это; то, что нам необходимо, может называться Богом, может называться любовью, может называться как угодно, например Дунаем, например, скажем… солнечным днем! Мы с приятелем больше всего любили в солнечный день сидеть в плавучем ресторане Бобана и молча смотреть, как течет река… На чем это я остановился? Да, подошли мы к этой церкви, я сохранял равнодушие…

– Да, – сказали мне, – ты должен кое-что увидеть. Обязательно. Поймешь почему.

Никаких проблем, пошли. Но как только вошли, я сразу понял, в чем дело, если только тут возможно говорить о понимании. На одной из стен, прямо надо мной, парил первый ангел в красных одеждах, пылающих, словно пожар.

– Привет, имя! – прошептал я. Вознесенный.

Вот тебе и оно.

В тот день, когда я встретил Марию, повторилось нечто похожее на чудо, той же силы, что и встреча с ангелом-тезкой. Шел дождь, один из тех слезливых, занудных дождей в Новом Белграде, когда человек чувствует себя мокрой тряпкой и когда, скорее кожей, чем мысленно, ощущает подлинную цену человеческим потребностям, которые определяют все: найдет ли он того, с кем можно обняться… Я встречал Исидору перед школой по договоренности с ее мамой, моей бывшей женой, воплощенным совершенством. М-да, именно так. Если вы подумаете, что я циник, то ошибетесь. Моя бывшая жена – само совершенство во всех отношениях, в том смысле, что все в жизни она делала точно и вовремя, как в серьезных делах, так и в мелких хлопотах.

Могу ли я привести доказательства? Хорошо; вам известен тип людей, у которых все невероятно нормально, все на своем месте, со временем они становятся совершенно безликими и, что еще хуже, совсем неэротичными, привлекательными не более, чем гладильная доска. К тому же, всё это длилось настолько долго, что мы со временем стали как брат и сестра, и то, чем мы иногда занимались по ночам, начало походить на инцест, с той лишь разницей, что в настоящем инцесте, смею предположить, присутствует чуть больше страсти. Вся ее жизнь протекала под тотальным самоконтролем, она всегда знала, чего хочет и к чему стремится – учеба, карьера… Готов поклясться, что и влюбилась она по плану, правда, ошиблась во мне, эдаком Спинозе, убежденном в том, что логика – вымышленная наука, возникшая в результате наших отчаянных усилий придумать Бога и разобраться в стихии. Эта стихия швыряет нас куда угодно, а мы безуспешно пытаемся ее упорядочить. А когда нам ошибочно кажется, что нам кое-что удалось, когда после пункта А и пункта Б следует некий вывод, тогда все умирает…

Потом свадьба, дни рождения детей, родня и друзья, выбор места летнего отдыха за год до его начала, не успеем приехать в Златибор, как она заявляет, что будущим летом едем в Египет, регулярное обновление гардероба и уборка квартиры, встречи с подружками-«маркизами» каждый второй вторник месяца в пять вечера, и так все время. Все дни под копирку. Жена-робот: ходит, работает, дышит, использует прокладки с крылышками и думает, что жизнь состоит в том, чтобы все было на своем месте. До тех пор, пока однажды утром, после малой гигиенической процедуры, ее муж, проверенный и пассионарный обожатель логического силлогизма, то есть я – именно так все оно и было, – ни встал с ощущением того, что две минуты назад занимался любовью с киборгом. Для нее оргазм был совершенно заурядным событием, ах, ах, плюс обязательное это было замечательно. Конечно же, поцелуй после всего, прежде чем оба поднимемся и займемся своими делами, решив в тот же день от первого до последнего слова прочитать «Униженных и оскорбленных» и, конечно же, разрушить Карфаген.

И шел дождь, и я дождался Исидору, накинул на нее курточку и укрыл зонтом, а она сказала мне, что надо подождать Милену, они договорились сегодня вместе поиграть. Когда, наконец, Милена вышла из школы, появилась Мария, и так мы вчетвером направились к ним домой. Оказалось, что Исидора забыла сказать моей бывшей идеальной, что в тот день пообедает у Милены и останется там играть, и потому мне пришлось взять на себя обязанности ответственного отца, а Мария любезно позволила мне зайти и позвонить. А раз уж я зашел, то нельзя было не остаться на чай, потому что глинтвейн я пью только по вечерам. Пока наши дети играли неизвестно во что в детской комнате, мне захотелось поиграть с Марией. Но не вышло.

Прошло первое полугодие.

Сушь началась рано, где-то в апреле. Какой-то истонченный голос моего разума предупреждал, чтобы я думал о том, что говорю, какая еще сушь в апреле, апрель, как правило, самый влажный месяц, но нет, в тот раз все было именно так, демоническая, глухая погода, ни капли днями, неделями, месяцами, до самого конца учебного года. Я просыпался с таким чувством, будто лежу в крематории, жар иссушал землю. Я воспринял это как знак свыше, как предупреждение.

Марию я опять увидел у школы, когда она, как и я, пришла на родительское собрание, за дневником. Девочки были на последнем перед каникулами занятии, а мой приятель, с которым я до этого несколько раз сходил на баскетбол и рыбалку, застрял где-то в городе. Мария улыбнулась мне, а потом совсем легко, без всякой задней мысли и без капельки отчаянья, как будто о какой-то ерунде, почти шутя, сказала, что знает, как ее добропорядочный регулярно посещает бордели (кстати, это правда, несколько раз он звал туда и меня), но, боже мой, каждый имеет право на маленькие странности. Потом последовала драматическая пауза, словно она раздумывала, не сказать ли еще кое-что. И сказала: «Мне нравятся твои руки, и особенно нравится серьезность, с которой ты делаешь домашние задания Исидоры, я листала ее тетради, чтобы сравнить их с Милениными, ты не делаешь ляпов». Точно, подумал я, впервые заметив одну особенность, о которой расскажу позднее. Да-да, Бог неумолим и праведен, тридцать с чем-то лет спустя я восполнил пробелы в своем образовании, допущенные когда-то, и овладел, наконец, тонкостями поэзии Ракича и сложными математическими операциями, включая деление десятичных дробей.