Текст книги "Старомодная манера ухаживать"

Автор книги: Михайло Пантич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

В пятницу он забежал ко мне в кабинет, он спешил, он сказал мне, что в эти выходные должен был посетить обездвиженного отца в доме для престарелых в Делиблате, а бывшая супруга попросила его в субботу сводить дочку пообедать, потому что сама поедет к матери помочь все приготовить к празднованию дня святого их семьи, и теперь у него никак не получается все согласовать и все организовать. У него не было времени ни для дыхания, ни для артикуляционных упражнений, он пришел только, чтобы показаться. После этих слов он стал мне еще ближе. Доктор Ненад Пенджер констатировал, что терапия результатов не дала и что ее следует повторить, но надвигаются праздники, рабочими были только следующий понедельник и вторник, а дальше – до следующего воскресенья. Он не знал, что делать. Его голос стал горловым и немного надтреснутым, работы здесь было не для одного, а для двух докторов и для меня.

Пару минут я молчала, у меня не было сил что-либо предложить ему, просто я не могла перешагнуть через себя, со мной такого никогда не случалось, и теперь я была в миллиметре от этого, и в тот момент, когда я действительно хотела сказать ему, что не нужно так просто от меня отказываться, он, к счастью, и тоже в какой-то нерешительности, сказал, что все равно хотел бы снова увидеться со мной, в кабинете или за его пределами. Я облегченно вздохнула, про себя, едва ощутимо. Прошлой ночью, слушая, как моя мама, в соседней комнате, во сне пускается в разговор с кем-то неизвестным, понятия не имею, кто это, я никак не могла заснуть, поскольку не могла себе простить того, что держалась так отчужденно, что не ответила ему, а ведь он, я это видела, ждал моего ответа. Да-да, очевидно я все знала, но ничего не понимала. Ха, это профессор в самом деле хорошо сказал, это относилось и ко мне. Я только пожала плечами:

– Когда вам будет угодно, – сказала я ему, – сами видите, что вам необходимо дополнительное лечение. Я работаю и в понедельник, и во вторник, коллеги перенесли часы приема или взяли дни в счет отпуска, а у меня столько дел, что это было бы излишним, – лгала я. Нигде мне не было так скучно, как дома, больше всего на свете я ненавижу, да, именно так, ненавижу эту невыносимую глухоту праздничных дней, когда город пустеет, а наша новобелградская многоэтажка тонет в безвестности, ложится на десять тысяч метров глубоко на дно бывшего моря. Само слово говорит за себя: праздник, праздный день, в этот день человек ничего не может с собой поделать, это меня выбивает из колеи, я люблю, чтобы часы были заполнены, люблю работать, чтобы не наложить на себя руки, чтобы не думать о страхе, не думать о себе.

– Хорошо, – обронил он неуверенно, надтреснутым голосом, – я постараюсь прийти в понедельник, хотя мне это неудобно: слишком много неотложных дел, в самом деле всё так некстати. Если не успею, значит это знак, что я не смог все организовать, приезжает моя сестра из-за границы, везет с собой оборудование и лекарства для отца, я должен снова ехать в Делиблато, отвезти все это. Может, у меня получится во вторник, но в городе это уже будет сумасшедшее время. Ехать придется по пробкам, потеряю полдня.

– Приходите как сможете, в эти два дня в любое время, я смогу как-нибудь сдвинуть расписание. Я не хочу вас пугать, доктор Ненад уже сказал вам, если не залечить повреждения и если на ваших голосовых связках образуются узлы, придется оперировать.

– Понимаю, этого мне действительно не нужно. Как-нибудь успею, хорошо, что я приехал. Если это будет в конце вашего рабочего дня, мы могли бы пойти куда-нибудь пообедать.

Глухо, тишина.

* * *

Предпраздничный понедельник, утро. Спала я плохо, только перед рассветом вздремнула час или два, кто-то неизвестный звал меня в этом сне, я ничего не запомнила, я не помню снов. Теперь я стою в коридоре, перед большим зеркалом, и рассматриваю себя, с некоторых пор мне стало очень важно, как я выгляжу. М-да, неплохо, хотя не успела покрасить волосы, я начала седеть в двадцать пять, из-за отца, все равно, будь я мужиком, окликнула бы себя на улице. Не хочу думать о том, увижу ли я его сегодня, мне достаточно того, что я знаю – я этого хочу. Я целую маму, которая после ночных кошмаров сидит в кухне за столом и на маленьком телевизоре смотрит первые утренние новости. Через несколько минут я вливаюсь в транспортные потоки города, когда буду переезжать через мост, увижу реку, она никуда не спешит, спокойно течет каждый день, включая и понедельник.

Я не знаю, почувствую ли себя несчастной, если он не придет, и будет ли мне от этого больно, скорее всего, это неизбежно. А ведь было достаточно просто кивнуть головой. Я этого не сделала, что ж поделаешь. Но я это как-нибудь решу вот только наберусь сил. Я же самая организованная в мире женщина.

Перевод

Юлии Созиной

Аля и один из тех дней

Эта моя сестра просто что-то удивительное. Совершенно особенное. Никогда не знаешь, что у нее на уме. Я не знал этого и тогда, когда рос рядом с ней, много лет назад, и не уверен, что знаю теперь, когда мы видимся редко. Но думаю я о ней постоянно. Ну, сами знаете, какой бывает любовь между братом и сестрой и все, что ей сопутствует: ссоры, милые мелкие пакости, недоразумения, каждодневный обмен колкостями и постоянные придирки, но при всем этом никакой ненависти, напротив, какая-то необъяснимая верность, сопровождающаяся довольно сильной взаимной ревностью. Несколько месяцев назад она переехала в другой город, на юг страны, в многоязыкую среду, нашла там себе нового мужа, он старше ее лет на пятнадцать, приличный человек, вдовец, пенсионер, в прошлом трудился в какой-то небольшой мастерской. Я, когда узнал про него, подумал, вот, наконец-то Аля, так ласково зовут ее родственники, получит то, чего всегда хотела.

Прежде, чем рассказывать дальше про мою вечную неуверенность в ней, нужно кое-что объяснить. Аля любила выходить замуж. В ее случае это можно было приравнять к сильной простуде. Выйдет из дома и простудится, либо влюбится. Я выхожу замуж, говорит. И выходит, а что вы думали. В первый раз мы с мамой обрадовались. Мама – преподавательница истории, науки очень поучительной. Первый муж мамы, Алин отец, умер, когда той было три года. Потом прошло много времени, Аля превратилась в девушку, самую красивую в нашем квартале и на всех ближайших улицах, которые входили в границы моего детского мира.

И тут в нашем доме появился новый мужчина, мой будущий отец, а потом родился я. Этот мужчина, мой так называемый отец, покинул нас, когда мне было полтора года. Я не помню его даже туманно, не знаю, жив ли он, существует ли. Мама и Аля о нем никогда ничего не рассказывали, скорее всего, чтобы защитить меня от боли и унижения. Но, судя по всему, и я готов поклясться в этом на уголовном кодексе, дело было в том, что этот придурок раскатал губу на мою молоденькую и хорошенькую сестру, у него потекли слюни, как и у всех мужиков, и между ним и мамой тут же все было кончено. Мы остались втроем, в небольшой квартирке в Новом Белграде, на верхнем этаже Китайской стены, так местные жители прозвали наш дом. Я рос рядом с моей златовласой сестрой, разница в возрасте была у нас четырнадцать лет, это такой срок, за который мир успевает дважды измениться, и с усталой и очень грустной мамой, за спиной которой была смерть Алиного отца, которого она действительно любила, и неудача с донором спермы, благодаря чему родился я.

И так до тех пор, пока Аля не вышла замуж в первый раз.

Отлично, подумал я тогда, теперь у меня будет своя комната, маме тоже полегчало, потому что они с Алей с трудом находили общий язык. Сейчас я думаю, виной всему была нетерпимость между красавицей, чья красота увядает, и другой, только-только расцветающей, пусть даже речь шла о матери и дочери, впрочем, может быть именно в этом и было дело. Как бы то ни было, я делил комнату с Алей, моей родной сестрой, и первым обнаженным женским телом, которое я увидел в своей жизни и осознал, причем осознал в полном смысле, до конца, завороженный им, не в силах освободиться от мыслей о нем, отстраниться от его головокружительной притягательности, было ее тело. И какое тело! Здесь кончаются все слова этого мира, они бессильны выразить его красоту. Пока я был малышом, Аля, и сама зачарованная собственными изменениями, и сама влюбленная в свои бедра, живот и грудь, совершенно естественно не замечала моего присутствия. Она раздевалась и одевалась у меня на глазах всегда, когда хотела, часами разглядывала себя в зеркале, а когда, предполагаю, в первый раз распознала в моем до той поры детском любопытстве искру мужской похотливости, начала меня провоцировать, соблазнять. Между нами в этом смысле никогда не было никаких соприкосновений, но это ничего не значило. Она стала героиней моих самых ранних мальчишеских фантазий, чаще во сне, чем наяву, я же, и это тоже мое предположение, служил ей легко доступным и безопасным учебным пособием для отработки способов заигрывания, тех самых, что предваряют опасные связи.

Нас с мамой она покинула в первый раз, когда ей было двадцать четыре года, вышла замуж, как я уже сказал, и отправилась в свадебное путешествие. Но только мы начали привыкать к тишине в доме, ведь телефон теперь не звонил пятьдесят раз на дню, как Аля вернулась, прямо из этого самого путешествия, в нашу с ней общую комнату, которую я уже начал было переустраивать на свой вкус. У десятилетних мальчишек всегда серьезные жизненные планы, а я, хорошо это помню, был в том возрасте очень серьезным и ответственным, с развитым воображением и сексуальными фантазиями: скрещенные ноги учительницы географии произвели на меня исключительно сильное впечатление.

Потом Аля, ее полное имя было Владана, вышла замуж второй раз. Едва начав говорить, в полтора года, она не умела произнести свое имя и сама себя называла Алей, так это и осталось на всю жизнь, прижилось. Мы с мамой обрадовались, конечно же. Мама, вспомнив отчасти и собственную судьбу, сказала, ну что ж, не страшно, бывает, и добавила, тут уже не имея в виду себя, что, может, на этот раз Але повезет. И в каком-то смысле оказалась права. Поначалу было похоже, что все в порядке, некоторое время она даже реже давала о себе знать, наслаждаясь всеми преимуществами жизни в браке. Я сказал себе, хорошо, прекратились метания и поиски, теперь она успокоится.

И, как всегда, ошибся.

Аля прожила во втором браке несколько лет, время, за которое моя комната приобрела совершенно другой вид, а я стал хорошо развитым, скажу даже видным, новобелградским старшеклассником, к которому заходили послушать пластинки одноклассницы, а однажды, в предновогодней эйфории, когда люди неосторожно отдаются всевозможным страстям, некая Ясенка, теряя самообладание, прокричала с кровати, где когда-то спала моя обожаемая сводная сестра:

– Ох, боже мой, что ты со мной делаешь, не надо, прекрати, не делай этого.

И в самый разгар приготовлений к встрече с Дедом Морозом Аля снова вернулась. Она вошла в дом без звонка, без стука, ведь это был ее дом, поставила на пол в крохотной прихожей две большие сумки, которые на мгновение показались похожими на двух слонов в переполненном троллейбусе номер пятнадцать, тогда по Новому Белграду еще колесили троллейбусы, и сказала, не задумываясь, без каких-либо комментариев и подробных объяснений:

– Вот, я приехала.

Мы с мамой переглянулись. Аля попросила меня, довольно растерянного, помочь ей отнести сумки в нашу комнату. Именно так и сказала, «в нашу комнату», и следующие два года, в течение которых я никак не мог решить, куда поступать, а мама постоянно болела, мне пришлось делить ее с молодой, по-прежнему красивой, очень аккуратной женщиной, моей сестрой Алей, преподавательницей сольфеджио в музыкальной школе. Я всегда завидовал, что слух у нее лучше, чем у меня. Когда кто-нибудь ударял по клавише рояля, Аля сразу говорила: «Это соль». Или: «Это си-бемоль».

А мне на ухо слон наступил, один из тех, из троллейбуса, но я очень люблю музыку, и как любой бесталанный поклонник этого вида искусства не могу продемонстрировать ничего другого, кроме немого восхищения теми, кто в состоянии верно пропеть детскую песенку.

Прошли и эти два года, и наконец я, все это время выбиравший между правом и теорией музыки, ведь всем бесталанным неизбежно достается лишь теория, определился и выбрал программу занятий более эротичную, связанную с преступлением и наказанием. Сегодня я, поклонник «The Ramons» и «Sex pistols», в черном костюме и при галстуке, с дипломатом в руке, тружусь в процветающей адвокатской конторе. Услышав, что Аля в третий раз выходит замуж, я только пожал плечами, что ж, рано или поздно это должно было снова произойти, особых эмоций новость у меня не вызвала, а мама, уже серьезно больная и измученная операциями, только сочувственно прошептала:

– Главное, чтобы она была счастлива, что поделаешь, ошибиться может каждый. Вот так и у меня получилось с твоим отцом, но ничего страшного, зато у меня есть ты. В любом зле всегда кроется и что-то полезное или красивое, вот, например, чем была бы Европа без наполеоновских войн. Да и не так уж это много – три раза, ее проблема в том, что она слишком красива и не умеет любить никого, кроме самой себя, но уж в третий-то раз, пожалуй, все будет в порядке. Всем известно, Бог любит троицу.

Да мы уже и привыкли, да, сначала радовались, потом ворчали, слегка, потом вместе с Алей страдали, тоже слегка, потом нам стало смешно, а под конец мы просто привыкли. Я уже говорил, Аля была волшебницей. Все ее замужества проходили как по маслу. Она никогда долго не раздумывала. Влюблялась, охватит ли ее «любовный трепет» или кто-то обратит внимание на ее красоту, как тут остаться равнодушной, такое приятно слышать даже тогда, когда это неправда. Но если говорить о ней, то это была правда в кубе. И тут она решалась. А стоило ей решиться, не успеешь глазом моргнуть – уже замужем.

Потом пришла зима, одна из самых страшных, какие я помню, деревья в новобелградских парках трещали от холода. Мама умерла. Две недели ее тело держали в холодильнике, в морге, земля на Новобежанийском кладбище смерзлась так, что могилы не копали. По прошествии этих пятнадцати коматозных дней, когда я ходил, как лунатик, холода наконец ослабли и дирекция кладбища сообщила, что восстановлен обычный порядок работы. Помню толпы на дорожках, очередь перед кладбищенской часовней, в те дни много непогребенных ждали своего часа. На маминых похоронах была Аля, ее третий муж, несколько знакомых с мамой старушек из нашего подъезда и я. Шел ледяной дождь, на земле он тут же превращался в тонкую ледяную корку. Когда могильщики, все как один с лицами красными от мороза и влитого в себя алкоголя, закончили свое дело, мы с Алей и ее мужем пошли на парковку. Они подвезли меня до дома по закованным в лед улицам, не захотев немного посидеть со мной в нашей квартире, хотя так полагается. В другой раз, сказали они, смотри какая погода, а нам до дома ехать несколько часов.

И вот так, когда все закончилось, я остался один. Я сидел в нашей с Алей комнате, траурно одетый, в полной темноте, и смотрел в окно, вниз, на широкий опустевший проспект, похожий на заледеневшую реку. Дождь тем временем превратился в густой липкий снег, который валил так, как будто начинался ледниковый период. И я думал, что он покроет все, и мою боль тоже.

Когда умирает кто-то близкий, время останавливается, стремится вернуться назад, и картины прошлого заполоняют сознание. Прошлое ужасно, оно постоянно возвращается в виде боли, оно ужасно настолько, что почти парализует ужас настоящего. Не могу сказать, что хуже – прошлое, это гнездо с клубком всех страданий, которые не может излечить никакое время, даже если живешь, как черепаха, медленно и долго, или настоящее, в котором снова проживаешь все полученные травмы, проживаешь их в худшем из всех возможных мест – в голове, в мыслях, к тому же постоянно пополняя их всё новыми. И я больше ничего не жду, потому что любое ожидание заканчивается новой болью. В особенности я ничего больше не жду от людей. Я вовсе никакой не мизантроп, а уж тем более не женоненавистник, в моей жизни было вполне достаточно женщин, которых я любил и которые любили меня. Вот, Аля по-прежнему меня любит, я в этом уверен, так же как и я люблю ее, и все-таки, я не могу сказать, что знаю, что такое любовь. Что, в общем-то, не так уж и важно, важно, что я ее чувствую. И чувствовал, действительно чувствовал.

Но все это так мало по сравнению с усилиями, которых требует само существование и которые почти непереносимы. Объясню, почему.

Аля вернулась на излете зимы, не прошло и месяца после маминых похорон. На этот раз она поселилась в маминой комнате. Когда она пришла, меня дома не было, я застал ее уже в квартире, у нее был свой ключ. За тот неполный месяц, прошедший с нашей последней встречи, она заметно изменилась, стала какой-то тихой и замедленной, собственно, ничего странного, она уже начала входить в средние, зрелые года, хотя, несмотря на это, сохраняла привлекательность. Она по-прежнему относилась к числу тех женщин, на которых задерживается взгляд. Через два дня после ее третьего возвращения я в первый раз открыто признался себе в том, что меня очень тянет к собственной сестре, точнее говоря, я осознал существование этого давно зародившегося, разросшегося и постоянно подавляемого желания, которое никогда не воплотится в реальность. Я знал, что это грех, и даже одно только это желание делало для меня невыносимым все, что я делаю и о чем думаю.

Человека можно выдрессировать лучше любой обезьяны, лошади, собаки или дельфина, обучить всему, кроме одного – контролировать собственные мысли и подавлять собственные желания, особенно те, которые ужасают его самого. Например, мечтать о том, как в качестве достойного сына своего извращенного так называемого отца проникаешь в собственную податливую златовласую сестру, которая старше тебя всего на каких-то четырнадцать лет, каковых вполне достаточно, чтобы добраться пешком до края света и вернуться оттуда с пустыми руками и тьмой самых невероятных историй в голове, например о том, что фараоны женились на собственных сестрах, чтобы сохранить чистоту крови династии. Это влечет за собой тьму вопросов, от которых цепенеет сознание, а ощущение невыносимости становится хроническим. Да, существуют разные тягостные вопросы, так же как существуют и вопросы лишние и плохие, а еще и глупые, и на глупые вопросы невозможно дать умные ответы, ха, это была весьма ясная констатация.

Существуют и такие вопросы, которые сильнее нас, перед ними мы молчим. Некоторые вопросы трудны и с упорством требуют от нас отвечать на них снова и снова. И вот так, когда я осознал, что мое влечение к собственной сестре, той самой, которую я мальчишкой видел стоящей обнаженной перед зеркалом, – это грех, перед которым не могли устоять даже фараоны, передо мной возник вопрос Бога. Это один из наиболее трудных вопросов, особенно если вы не приучены верить. Я верить не приучен. Бога, как мне помнится, в нашей квартире упоминала только Ясенка, тогда, давно, в предновогодней эйфории. Бог, должно быть, обитает в людях, а, собственно, где же еще, просто я пока недостаточно мудр, чтобы увидеть Его и подойти к Нему.

До Бога нужно дорасти. Всю жизнь я пытаюсь до Него дорасти, заслужить Его, но так и не знаю, правильное ли это направление. Может быть вместо того, чтобы стремиться к Нему, мне следовало бы стараться стать меньше и склониться как можно ниже, вот в чем вся сложность моего вопроса: как стать достойным Бога? Я не знаю даже того, откроется ли мне когда-нибудь ответ на него во всей своей полноте и силе, но я, действительно, работаю над этим, делаю все, что могу, стараюсь, мечтаю о таком дне. И мне не мешает, что это никому не заметно, даже Але, самому близкому мне существу. Я усмирил свою гордыню и больше ничему не удивляюсь. И так все люди без исключения болезненно заняты собой. Я думаю об этом тогда, когда, обычно поздним вечером, после того как набережная пустеет, шагаю вдоль Дуная, а Дунай – это безусловно одно из возможных проявлений Бога. И любовь – тоже проявление Бога. Вот, все-таки, если хорошенько вспомнить, я своей любовью смог ободрить нескольких человек, напомнить им, что жить стоит даже вопреки невыносимости каждого дня под облаками. И это не так уж мало. Это, в сущности, самое главное, что может быть.

Опять замужество, сказал я самому себе, и отъезд в городок на юге страны, где люди на одном языке говорят, а на другом – видят сны.

А потом я, по приглашению Али, ранней весной, это были последние дни марта, приехал в это небольшое местечко, где она жила теперь со своим новым, четвертым, мужем, слесарем-сантехником. У них был дом на самом берегу красивейшей, прозрачной горной реки, которая журчала в моем сне и ночью, и я с первого взгляда увидел, что они прекрасная пара. Аля быстро нашла себе работу, учительницы музыки в средней школе, а он, звали его Мирослав, но все ласково называли его Медо, постоянно ходил по вызовам; когда в небольшом городке есть только один мастер, со временем он становится специалистом «широкого профиля». Не было ничего такого, что мой новый зять не смог бы починить, и люди, что поделаешь, такова наша природа, иногда этим злоупотребляли, но ничего страшного, Мирослав был добряком. Все ему было просто: и заменить сгоревший электросчетчик, и установить новые отливы для дождевой воды на крыше соседского дома, а уж о всяких мелочах не стоит и упоминать, такого каждый день набиралось о-го-го сколько. Стоит где-то чему-то сломаться, тут же бегут к Медо.

Только по субботам он не работал, но не потому, что был адвентистом или кем-то в этом роде, а потому, что страстно увлекался рыбалкой и считался таким специалистом по ловле форели и хариуса, которому во всей округе не было равных. Он знал каждый омут и каждую стремнину на десяток километров от города и вверх и вниз по течению и по субботам, хоть на дворе холод, хоть сорокаградусная жара, облачался в рыболовный костюм и отправлялся на реку пешком, если намеревался рыбачить где-то поблизости, или на машине, если хотел забраться подальше, в направлении гор и ущелий. Да, и еще, и это тоже важно сказать, он обожал классическую музыку, что почти немыслимо для человека, который учился ровно столько, сколько нужно, чтобы приобрести самую немудреную профессию, и думаю, эта его бесхитростность и страсть к музыке и привлекли Алю. Познакомились они совершенно случайно, когда Аля вместе с коллегами из своей новобелградской школы возила детей то ли на хоровой смотр, то ли на экскурсию, сейчас уж не помню, и по дороге к какому-то историческому памятнику, тоже не помню, какому, монастырю или пещере, остановились в этом самом его городке. С этого все и началось, один телефонный звонок, потом другой, а для Али, об этом я уже говорил, и из-за этого я сам себе кажусь скучным, замужество вообще не было какой-то проблемой, скорее это напоминало перелистывание, постоянную смену телевизионных каналов, три секунды на этом, пять секунд на том… Да-а-а, она опять решила в корне изменить свою жизнь.

И изменила. Кто стучится, тому откроют, кто ищет, тот найдет. Аля наконец-то нашла. Дом у реки, приятную работу, мужчину, который говорит только тогда, когда ему есть, что сказать, и при этом знает наизусть всего Равеля. Невероятно, но факт, как в развлекательном приложении к газете «Политика», вот, случается и такое, иногда бывает и так.

Они пригласили меня погостить, и я, надо же, принял приглашение.

Встретили они меня как самого близкого родственника, а я действительно таким и был. Выделили мне комнату наверху, под самой крышей, с балконом, смотревшим на эту божественную речную стремнину, ничего от меня не требовали, только то и дело что-то предлагали, не хочешь ли того да не хочешь ли этого. А мне и на самом деле ничего не было нужно, только немного отдохнуть и отоспаться вдали от городского шума и ежедневного, скучного, рутинного правового состязания с маньяками, педофилами и убийцами. Разумеется, я не взял с собой свою коллекцию дисков с ранним панком и «ZZ top», но чем-то всегда приходится жертвовать, такова жизнь, она постоянно требует от нас усмирения инстинктов, привычек, желаний, что в данном случае даже не казалось мне особенно трудным, потому что мое пребывание здесь не должно было продлиться больше пяти-шести дней, именно таковы были мои намерения, я считал это приличным и ни для кого не обременительным.

В течение дня мои хозяева занимались своими делами, я гулял или читал, а по вечерам мы собирались вместе за легким ужином, выпивали немного красного вина или чая, слушали классическую музыку и разговаривали. Мирослав несколько лет назад немного раньше положенного возраста вышел на пенсию, ему надоело работать в фирме, да к тому же он не знал, как ему, работая, одновременно справляться с множеством частных вызовов и заказов. Ха, он рассказал мне об этом симпатичную историю, сейчас вам ее перескажу. Решив выйти на пенсию, он отправился сообщить об этом директору фирмы. Да что же ты вдруг, Медо, на пенсию, уговаривал его директор, да ты сейчас в самом лучшем возрасте, да такого мастера мы на всем свете днем с огнем не сыщем. Какая пенсия, ты нам нужен, и сам знаешь, как народ говорит, лучше на войну, чем на пенсию. С войны хоть кто-то да возвращается, с пенсии пока еще не вернулся никто. И не вернется, пока солнце светит да дождь идет.

Тем не менее, Мирослав распрекрасно отправился на пенсию, через некоторое время женился на Але, и они стали образцовой семейной парой. Удивительные они, такие пары, никогда не поймешь, кто для кого создан, пока это само не проявится, но так уж жизнь распорядилась.

В пятницу вечером Мирослав мне сказал:

– Я подобрал тебе снаряжение, завтра пойдем ловить рыбу.

– С удовольствием, но я смогу только смотреть, я никогда не ловил рыбу.

– Не беспокойся, все когда-то бывает в первый раз. Я тебе покажу, как это делается, если понравится, получишь удовольствие, не понравится, ничего страшного, ты же не год потратишь, всего один день. Аля даст нам с собой бутерброды и термос с чаем, прихватим и фляжку, чтоб согреться, если замерзнем. Сдается мне, завтра будет хороший день для рыбалки, форель уже давно отнерестилась, теперь она голодная, хватает все, что попадется, и ловится отлично. Конечно, уровень воды высоковат, но я знаю места, где можно ловить с берега или на мелководье.

Договорились.

Он разбудил меня перед рассветом. Тихо постучал в дверь моей комнаты, я к тому времени уже сам начал просыпаться, у меня легкий сон, особенно, если нужно куда-то рано ехать, мне и будильник ни к чему.

В гараже мы натянули на себя тяжелые, непромокаемые рыболовные костюмы, все снасти, аккуратно упакованные, уже лежали в багажнике. Аля, полусонная, завернувшись в одеяло, вышла поцеловать нас на прощанье.

– Ну, езжайте, – сказала она, – отдохните хорошенько.

Удачи нам она не пожелала. Но даже я, полный дилетант, знал, что рыбакам никогда не следует желать удачи. Такое говорят горнякам, а не бездельникам, собирающимся целый день провести у воды.

Выехав, мы направились в сторону ущелья, только-только начинало светать. Ехали мы с полчаса, потом остановились возле дороги на небольшой посыпанной галькой парковке у самого леса, а потом еще минут десять по извилистой крутой тропинке спускались к реке, которая бешено скакала по камням. Мы прошли вниз по течению еще метров двести, течение здесь было более спокойным, но с несколькими быстринами, берега – в зарослях ивняка и бузины с набухшими почками.

– Это мое любимое место, – сказал Мирослав и зашел в воду почти по пояс. – Сначала просто смотри, что и как я делаю, а потом потихоньку и сам начинай, увидишь, это нетрудно. Забрасываешь и следишь за поплавком, а когда рыба потянет, просто легонько дергаешь на себя, вот и все. Вот так, смотри, – он ловко закинул удочку.

Потом проделал это еще несколько раз, и был такой момент, когда я увидел, как поплавок вдруг замер, а потом довольно быстро двинулся вверх по течению. Мирослав потянул удочку к себе, ее верхушка согнулась и спустя пару минут в садке затрепыхалась его первая рыба, красивая пятнистая речная форель с желтоватым брюшком и темно-коричневой спинкой. Бог был явно в ударе, когда создавал это живое существо, форель рода Salmo.

Он вышел на берег, снял рыбу с крючка и вернул ее в реку.

– Я выпускаю обратно все, что поймаю, мне важна не рыба, а рыбная ловля, – объяснил он.

Я-то до этого момента был уверен, что рыбаки ездят на рыбалку только затем, чтобы вернуться с полным садком.

– Ну вот, видел? Теперь попробуй. Спустись метров на пятьдесят вниз по течению, там примерно такая же глубина как и здесь, и забрасывай. Нужно терпение. Удача новичков любит, а кроме того, я тебе уже говорил, сейчас как раз такое время года, когда поймать рыбу легче, чем летом: от жары уровень воды падает и еды у нее вдоволь. Бери вторую удочку, она легкая, удобно будет замахиваться, тебе почти не придется делать усилие.

Чего я только за свою жизнь ни передумал, и продолжаю делать это до сих пор, но мне и в голову не могло бы прийти, что я когда-нибудь буду стоять на берегу горной реки, сопротивляясь ее течению, и забрасывать в воду леску с крючком на конце. У человека существует миллион способов прожить один день своей жизни, это был мой миллионный способ. Но все равно я вошел в реку на четыре-пять метров от берега, и когда вода дошла мне до середины бедер, отмотал леску и забросил ее так же, как это делал Мирослав. Сначала дело шло плохо, но с каждой новой попыткой получалось все ловчее, и вдруг приманка, которую Мирослав называл «нимфа», прицепленная к концу лески, улетела довольно далеко от меня и шлепнулась в воду. Поплавок передвигался по поверхности воды очень быстро, а когда течение увлекло его куда-то совсем вправо, я его вытащил и снова забросил. И посмотрел на Мирослава. Он, в нескольких десятках метров от меня, снимал с крючка еще одну только что пойманную рыбу.

– Забрасывай, забрасывай! – крикнул он мне. – Рыба так и снует, наверняка что-нибудь поймаешь.

И я продолжил забрасывать. В какой-то момент, когда мои движения стали почти механическими – забросить, дать течению натянуть леску, вытащить, снова забросить, – я вдруг обнаружил, что человек, стоящий над водой, начинает думать иначе, чем в любом другом месте и ситуации, ну, например сидя у себя в комнате. Рядом с текущей водой мысль сначала тоже растекается, а потом вдруг разом сгущается, ты осознаешь самого себя полностью, до мельчайшей частички своей души, слышишь собственное сердце. Хм, подумал я, тут, должно быть, есть какая-то магия, над водой жизнь словно замирает, и ты вдруг видишь ее всю, целиком, во всех подробностях. А ведь живешь годы и годы, чего только ни перевидишь и ни передумаешь, наглядишься на чужие смерти и все чаще начинаешь думать о собственной, столько всего с тобой наслучается, что перестаешь управлять своими воспоминаниями, они посещают тебя по собственному желанию, когда захотят, и исчезают потом куда-то, куда им самим вздумается, и ты понимаешь, что в конце концов тебе и сказать нечего. Мудрость остается на дне реки, как золото на дне сита у золотоискателя над ручьем…