Текст книги "Старомодная манера ухаживать"
Автор книги: Михайло Пантич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
И вот на тебе, приключилось, сегодня утром, бабах! Если ты заплутаешь, если растерянность станет основным состоянием разума – и сердца, добавила бы я, потому что нами руководит не разум, но сердце, что бы ни говорил об этом профессор Попович, – совсем неплохо встретить кого-нибудь. В одном из миллионов случаев это может оказаться спаситель, не мессия, но тот, с кем захочется еще раз обняться. Сколько людей в этом мире мечтает обнять кого-то, именно этого им так не хватает!
Войдя в свою квартиру, я поняла, что лучше, когда в поле эмоций происходит хоть что-то, пусть даже мучительное – все лучше, чем ничего. Знаешь, сказала мне во время своего второго развода Ивана Кларин – непосредственно перед тем, как принять приглашение из Эдинбурга, – все самые важные решения в жизни я приняла сразу, не задумываясь о последствиях, которые в дальнейшем оказывались просто катастрофическими. Обо всем самом важном, о чем следовало поразмыслить и что потом должно было изменить мою жизнь, я раздумывала не более трех секунд, и пусть будет что будет. Эта готовность быстро и легко соглашаться со всем, что мне предлагалось, на самом деле была оборотной стороной страха, что больше ничего в жизни мне предложено не будет и что я ничего не добьюсь. Потому я соглашалась на все, что шло навстречу – хотя поражение следовало за поражением. Тем не менее, вопреки всему, несмотря на то, что я постоянно обжигалась, сейчас, когда лучшая часть жизни миновала, я все еще жду, что со мной случится нечто значительное и серьезное и что оно сделает мою жизнь наполненной, пусть и не счастливой.
Так говорила моя лучшая подруга. Я до сих пор не могу понять, кому из нас больше повезло: мне, которая, как любая отличница, все делала продуманно и вовремя, или Иване, очертя голову бросавшейся в бурный поток, из опасения остаться ни с чем. И никакого особого ума тут не надо, никакая профессорская мудрость не поможет. Сегодня утром я прыгнула в омут и поняла, что умею плавать. И летать.
Вот я и лечу.
Напряженный день утомил меня, и я легла спать без ужина. На кухне нашла два кекса и сжевала их всухомятку, не было сил даже вскипятить чайник. И, наверное, из-за переутомления долго не могла заснуть, в голове бродили всякие мысли, пока, наконец, не погрузилась в чуткую полудрему. Не знаю, как долго все это длилось. Проснулась я на рассвете, ноябрь – тяжелый месяц, дни его короткие, все живое страдает из-за серости и недостатка света. Раскрыла шторы, но в комнате светлее не стало, а я засмотрелась на сквер перед моим домом. Кто-то в это морозное утро тщетно пытался завести машину, раздавалось только монотонное, прерывистое жужжание двигателя, на бульваре еще было безлюдно. Голые деревья на небольшом зеленом прямоугольнике перед входом в дом без листьев казались какими-то мелкими и жалкими, впрочем, я и сама была не в лучшей форме.
Иногда я думаю об этих деревьях. Их посадили, когда мы с отцом переселились в нашу многоэтажку в Новом Белграде, и они не намного моложе меня. Мама, которая так радовалась предстоящему переезду, уже обрела место упокоения в семейном склепе на кладбище в Збеге. Она умерла неожиданно, всего за месяц до того, как отец получил ключи от новой квартиры. Я и выросла тут, с ним. Он так и не женился, следил, как я подрастаю, как превращаюсь в девушку, и потом, через два года после моего замужества, тихо, ночью, покинул этот мир, так, как и жил, никому не причиняя боли, а я все эти годы смотрела на деревья перед домом, наблюдая, как мы вместе растем. Нелегко быть деревом в Новом Белграде. Что же касается людей – кто-то прыгает с высотки, кто-то предпочитает с моста. Оставшиеся в живых копошатся, думая только о том, как выжить. А деревья стоят и молча на нас смотрят.
И так всю жизнь в окно своей комнаты я наблюдаю, как перед нашим домом в Новом Белграде поднимаются несколько крон, и думаю о том, что деревья все-таки не сравнимы с людьми. На паре десятков квадратных метров отравленной земли, со всех сторон скованные бетоном, живут рядышком две липы, клен, сосна и два вечнозеленых куста, не знаю их названия. У самых ступенек, спускающихся от подъезда к тротуару, проросли и чудом выжили два кустика алычи, которые каждую весну покрываются цветами, и потом на них появляется множество желтых ягодок. Кто-то из жильцов пытался на этом месте, на пятачке песчаника, посадить еще какое-нибудь деревце, я – чаще всего новогоднюю елку с дерном, пока была маленькой и пока мы с отцом ее наряжали, но ничего не прижилось. Летняя жара высушивала последний клочок травы на косогорах Нового Белграда, а уцелевшие деревья маялись на солнцепеке… Клен, болевший годами, я боялась, что он засохнет, погибнет окончательно, каким-то чудом выздоровел и теперь это красивое дерево с раскидистой зеленой кроной. В ноябре, без листьев, он похож на вешалку без верхней одежды. Сосна под моим окном выглядит индивидуалисткой. Она сама себе мир, выросший из земли, верхушка ее слегка склоняется под ветром, ей не грозит смерть от топора. Липы тоже живые, хотя стволики их тонковаты, им явно не хватает питания. Алыча и есть алыча, она жилистая, пришла в этот мир самовольно и взяла у него ровно столько, сколько ей надо – две горсти земли у самого фундамента. В общем, каждое дерево живет своей жизнью, отращивает новые ветки, болеет и стареет в каком-то своем, только ему известном ритме. Если в чем-то эти деревья и схожи с людьми, так только в том, что у каждого своя судьба.
Всякий раз, прежде чем что-нибудь написать, я думаю о чем-то совершенно постороннем. Так, например, сегодня утром размышляла о деревьях, только чтобы не думать о том, что ждет меня днем. Начать писать совсем непросто, надо преодолеть какое-то внутреннее препятствие, а когда это происходит, фразы начинают возникать сами собой. Время было ограниченно. Сварив кофе, я взглянула на настенные часы, утреннее заседание начиналось в половине одиннадцатого, так что у меня оставалось чуть меньше трех часов, чтобы привести в порядок свои записи и превратить их в мало-мальски удобоваримый текст, который я озвучу, а потом для публикации в сборнике доработаю.
Я знала, о чем писать. Это был интересный, достаточно непростой случай из моей практики. Речь шла о паре, которая не знала, что им делать, точнее говоря, об одном из тех узлов, которые нельзя ни разрубить, ни, тем более, распутать. Этим делом я занималась несколько месяцев. Я взяла его как пример взаимного непонимания, определение придумаю позже, что-то в этом духе. Включила компьютер и, заглядывая время от времени в блокнот, чтобы кое-что вспомнить, не особо заботясь о стиле, на одном дыхании написала:
* * *
Это случай из моей практики. Его героев я назову Деяна и Вук, а могу и так – Ивица и Марица, хотя речь идет вовсе не о сказке, а о реальном случае, весьма показательном для той темы, которой я занимаюсь. Некоторое время тому назад Деяна, придя ко мне на сеанс, сначала объявила, что вновь пережила интенсивный контакт с мужчиной по имени, скажем, Вук. Она встречалась с ним на протяжении всей жизни, в разных обстоятельствах, начиная с дружбы в средней школе, через студенческую любовь, с многолетними расставаниями, вплоть до встреч в зрелом возрасте, которые и теперь происходят эпизодически. Параллельный мир, который они построили спонтанно, для нее очень важен, хотя она и не может объяснить, почему именно, то же самое можно сказать про Вука, с учетом того, что он рассматривает их отношения не как связь, но как возможность эпизодической кристаллизации смыслов.
Деяна же – неутомимый исследователь. Она тот, кто идет по миру, отыскивая смысл и тут же даря его другим, можно сказать, что она раздает смыслы, себе не оставляя ничего, кроме самой себя. В основном так было до сегодняшнего дня, когда Деяна после бог знает скольких лет, пережила опосредованно, без прямого контакта, прежде хорошо ей знакомую декомпозицию. Она давно не ощущала ничего подобного, ни с кем. Она научилась узнавать ее приближение, переживать ее и провожать с благодарностью. И вот опять, словно в молодые годы, с ней случилось это, и вот она в полном смятении и растерянности, вплоть до полной потери себя самой, до остановки дыхания. Она даже думает, что сейчас, в этот момент, может остановиться ее жизнь…
Что же, в сущности, произошло? Я думаю, она пыталась разобраться в этом, но ничего не получилось. Все, что случилось с ней, было больше ее. В ней неудержимо росло чувство глубочайшего беспокойства, которое заставляет нас воспринимать собственную утробу как отражение вечности. Несобранность мыслей угрожала превратиться в легкое безумие или же, замедляясь, обернуться неподвижностью. Что-то судьбоносное было в этом событии. Мир внутри нее вдруг стал бледнеть и исчезать. Ее подавляло осознание того, что возврата в него нет.
В свои роли – а их было много – она втягивалась помимо собственной воли, с усилием, но даже когда ей это удавалось, приступы распада мощно разрывали ее на составные части, и спасало ее в некоторой степени только страстное желание побыть наедине с Вуком. Ей казалось, что хватило бы одного его знака, слова, жеста или звука, чтобы она успокоилась и пришла в себя. Но этого не случилось. Вук двигался по какой-то своей орбите, в «кровожадном забвении» (именно так она выразилась), гоняясь за непрерывными подтверждениями и вознаграждениями, которые он заслуженно и с удовольствием принимал. Но что происходило с Деяной? Она пыталась докричаться до него и пережила крах после того, как он оттолкнул ее. Как оказалось позже, нечаянно, но в то мгновение это не имело значения, процесс декомпозиции уже начался.
И вот теперь бездействие никак не может залатать то место, где остается Деяна, униженная той откровенностью и ясностью переживаний, которые Вук так легко и безболезненно доставлял ей, а она отдавалась ему, растворяясь в нем до самозабвения. Она знала, что все, что ей говорит Вук – правда, и эта правда, которой она внимала, одновременно и возвышала ее, и заставляла страдать.
И вдруг его не стало. Потерялся. Исчез. Рвался, как она предполагала, к какой-то воображаемой цели, о которой сам толком не знал ничего, но она чувствовала, что на этом пути ей места нет. Нет, это не побег, это его открытие в себе нового пространства. Стыд сделал свое дело. Осознание того, что он не остался с ней еще хоть на мгновение, на это идиотское последнее мгновение, повергло ее в смятение, в котором нет ни одного доброго слова. Беспокойство не прекращалось, страсти возникали и росли в едином устремлении к так и не состоявшемуся галлюциногенному воссоединению, но Вука попросту не было поблизости. Он ушел далеко вперед.
И тогда она подумала, что таким, возможно, должен быть опыт смерти.
Не мы уходим из мира, это мир уходит от нас, попыталась я объяснить ей позицию, в которой она оказалась, и в результате мы остаемся в пустоте, нигде, в неузнавании, в постоянном уничижении слов. Деяна хотела, чтобы они вместе с Вуком снизошли с высот, которых они вместе достигли. А он, как ей показалось, отказался. И она должна была пасть. Нет, не пасть, это не то слово – должна была рухнуть во тьму. И в этом падении у нее появилось сильное ощущение того, что нет нужды существовать. Ничто не помогало избавиться от этого чувства. Исчезновение Вука пробудило в ней некое ранее непознанное, глубоко запрятанное, почти наследственное страдание и страх. И никаким иным чувствам более не было места, Деяна не ощущала себя ни в чем ином. Она свела самое себя к единственному чувству, за что и была наказана сильной душевной болью. Никто, ни боги, ни уж тем более люди, не смеют сводить все к чему-то одному, так сказала она, и мне не оставалось ничего другого, как только согласиться с ней.
Вук все это время безоглядно и нервно блуждал по миру, пересекая границы в себе и вокруг себя, мотался непонятно где, не понимая, зачем и что именно ищет, и чем дольше продолжал он вершить Сизифов труд, тем меньше понимал, что, собственно, происходит и почему ему надо менять направление движения или останавливаться. Деяна утомляла его, слишком много энергии тратилось с обеих сторон, и он уже подумывал о том, чтобы разорвать отношения. К чему ему это, когда вокруг и так всего полно. Он стал подобен монаху, научившись жить в окружающем его изобилии. И только иногда в своих метаниях, он чувствовал волнение, происхождение и имя которого он не знал. Обычно это случалось на заре. Он начинал дрожать и затем думать о Деяне, ужас незавершенности их романа холодил душу и ослаблял мысль. Утренняя оглядка на все еще продолжающиеся отношения вошла у него в привычку. Обжегшись на прежнем опыте, он не желал быть единственным, всегда под рукой, когда ей потребуется. Все это обычные женские капризы и жеманство, ошибочно и поверхностно полагал Вук – и не потому, что был неинтеллигентен, а исключительно для того, чтобы впасть в новое раздражение.
Откровенно говоря, Деяна была нужна ему совсем не так, как он Деяне. Точнее говоря, ему она была необходима из эгоистических побуждений. Мысль о ней он воспринимал как сигнал, предупреждавший о том, что он ушел слишком далеко от себя самого. Она была для него напоминанием особого свойства, в такие мгновения он видел ее всюду, в окнах, на поверхности воды, в витринах… У этих сигналов было ее лицо, ее образ. Настоящая Деяна была ему не так важна, скорее всего, она была лишь тенью, напоминавшей ему о самом себе, к тому же быстро тающей.
Деяна знала об этом. Но все-таки по причине, которая неожиданно открылась ей – а речь шла о необходимости возвращения души, возвращения туда, где нет границ, – она забыла про это и оставила все как есть.
За всякое откровение перед вечностью надо платить, к такому выводу пришли мы обе.
Она слишком рано отреклась от сознания, сказала я ей, полагая, что с Вуком достигнет той точки, к которой мы стремимся, а это – встреча с Богом. Между тем, Бога никто не видел, мы живем слишком низко. Вук интуитивно усмотрел эту опасность, ощутил мощь, которой он не в состоянии достичь, и вновь изменил направление собственного движения. Он продолжал искать, не зная, что именно. Во всяком случае, это не так болезненно: он ищет, не желая найти, – но она страдает.
Мой анализ подразумевает описание интерактивного опыта и разъяснение того, что стыд, боль, вина, злость и чувство неудовлетворенности – это естественное следствие слишком раннего прекращения какого-либо контакта, когда с одной стороны наблюдается полный разрыв, а с другой – отступление, вызванное не отсутствием любви, но боязнью того, что тем самым прекратится развитие внутренней сущности.
Я прочитала работу, шевеля губами, представляя, как зачитаю ее вслух. Хм, неплохо, подумала я и распечатала текст. Похоже, удастся нормально его изложить, если в аудитории окажутся слушатели. Приняла душ, надела лучший костюм, сделала легкий макияж и заказала такси.
– Номер двенадцать-двенадцать, через три минуты, – отозвался диспетчер.
Я вышла на улицу, прошла мимо своих деревьев, так сказать, ровесников и неподвижных друзей, села в такси и назвала адрес. Таксист молча кивнул головой и выехал на уже основательно забитый проспект. Я глянула на часы, до начала заседания оставалось еще довольно много времени. А я, отдаваясь грезам, подумала: что со мной происходит? Как долго я не вспоминала о себе, а только работала и работала, и совсем растеряла все чувства, и что хуже всего – меня охватило равнодушие, а это гораздо хуже, чем жизнь, беспрерывно вызывающая боль. Лучше уж с трудом удерживать что-то в себе, чем не иметь ничего – жить как растение, с ощущением, что ты уже все видела и что ничего серьезного с тобой больше не случится.
Ну а вот со мной это случилось вчера. Нет-нет, достаточно только открыться навстречу миру, как он тут же начнет проникать в вас, принимая его, мы сами становимся его частицей…
К моему удивлению, зал был полон, хотя половина одиннадцатого – достаточно раннее утро для белградского интеллектуального сообщества, но причину я узнала быстро – у той христоликой ассистентки, которая вчера накормила меня булочкой с повидлом. Оказывается, некоторые участники отказались от выступлений, и организаторы симпозиума решили объединить утреннее и послеобеденное заседания, чтобы после небольшого перерыва провести заключительную часть, а потом отправиться на прощальный обед, после чего заняться собственными делами. Нас, выступающих, было шестеро, все свои, университетские, давно возлюбившие друг друга, как кошки собак, но при этом с хорошо заученной профессиональной вежливостью и фальшивой любезностью, маскирующей культивируемую ненависть – чтобы не воспользоваться другим, более сильным определением. Я была предпоследней, и это позволило мне расслабиться, тем более что к тому моменту половина публики сбежит, так что я легко справлюсь.
Профессор Попович сидел в первом ряду, я села где-то в середине, откуда хорошо видела его спину. Неожиданно он повернулся, оглядел аудиторию и заметил меня. Улыбнулся и помахал рукой, я повторила его жест. Первым выступал психоаналитик Игорь Митрашинович, ярый фрейдист, потом Зорана Парежанин, ярая юнгианка, потом Михайло Антич, ярый конфуцианец. Все три выступления удостоились вежливых сдержанных аплодисментов.
Последовал перерыв. Люди расслабились, начались пустословие и сплетни, взаимные приветствия и демонстративное игнорирование. Я налила себе кофе и взяла круассанчик, когда ко мне подошел профессор Попович.
– Как дела? – спросил он. – Как вам все это нравится?
– Лучше не бывает, – ответила я, легкая как перышко ангела, я и в самом деле чувствовала себя прекрасно. – Вот сейчас прочитаю свой доклад, и пойму, над чем работала.
– Это, вчера…
– А что было вчера?
– Я сам удивился, это было неожиданно и прекрасно. Просто не знаю, что и сказать, и что нам обоим делать. Знаете, я сегодня вечером уезжаю, хотя хотел бы остаться. Увы, это невозможно, у меня обязательства…
– Спокойно поезжайте, это ведь не конец света. Как-нибудь еще встретимся на очередном симпозиуме, – ответила я, не очень-то веря в собственные слова.
– Конечно, обязательно. Следующим летом мы готовим большой симпозиум в Цюрихе, мы пригласим вас.
– Спасибо.
– Я вам напишу. Мне есть что вам сказать.
– Отлично.
– Буду рад, если и вы время от времени черкнете мне пару строк, хотя бы по электронной почте.
Да, будет о чем рассказать Иване, подумала я. И тут возвестили о продолжении заседания.
Передо мной выступала Светлана Скерлич. О ней мне сказать нечего, еще со студенческих времен мы любим друг друга, как Россия Америку, с той лишь разницей, что непонятно, кто из нас кто в этой идеальной любви. Уродливая и эротичная, умная и злая, лгущая даже во сне. Выступление оставило сильное впечатление. Выглядела она весьма самоуверенно, умело работала с публикой, говоря о последствиях и лечении коллективных травм. В своей специализации она достигла энциклопедических вершин. После ее выступления, вызвавшего дружные аплодисменты, я испугалась, что мой доклад будет выглядеть неубедительно и бледно. Я была уверена только в том, что расскажу историю, которая случалась с многими из нас, а если нет, то со временем случится с каждым, потому что непонимание – неизбежная составляющая жизни. Поначалу голос мой слегка дрожал, но поскольку в аудитории постепенно воцарилась полная тишина, а это означало, что меня внимательно слушают, я сосредоточилась на собственном тексте, чего слушатели не могли не оценить. Закончив чтение и поблагодарив присутствующих, я подняла глаза и встретилась взглядом с профессором Поповичем. Он аплодировал, широко улыбаясь, подтверждая свое удовлетворение кивками головы. Последнего оратора, моего сокурсника Ненада Лончара, я слушала рассеянно, и не потому, что он был неинтересен, напротив, Ненад – личность, серьезный практик, просто я еще не могла отойти после своего выступления.
Во время заключительной дискуссии, когда участники боролись за право выступить, а победу, как всегда, одержал гордый Гордон, подчеркнувший высочайший научный уровень симпозиума, профессор Попович особо отметил мою работу, после чего несколько знакомых поздравили меня с многозначительной улыбкой: «Нет, ты слышала?»
Во время обеда мы сидели за разными столами, он со своими бывшими добродетельными коллегами, что могло означать закапывание томагавков войны, а я – с Иваной, маленькой японкой Каёко и болгарской подругой Дариной. Мы болтали о том о сем, запивая разговор хорошим вином.
В самом конце профессор Попович поднялся из-за стола, простился с коллегами, после чего подошел к нам, улыбнулся, склонился к моему уху и прошептал:
– Пишите мне. Увидимся весной, в Цюрихе.
– Было приятно познакомиться, – ответила я.
Еще как приятно, добавила про себя. Мой второй мужчина был неплох, даже очень хорош.
– Всем до свидания и всего хорошего, я уезжаю, – громко оповестил он всех, без тени надменности, которая неизменно фигурировала во всех разговорах о нем. Уверенным шагом он вышел из зала, на ходу помахивая кому-то рукой.
И вот где я теперь оказалась? И как будет развиваться эта история дальше? Кто знает, может, никак, а может, что-то и случится, шансы равны. До следующей весны будем плавать поодиночке, как два корабля в ночи.
Конечно, я буду думать о нем, где он, чем занят, все ли хорошо у него складывается в жизни. Любит ли кто-нибудь его, любит ли он кого-нибудь. И так далее, одним словом, утка по реке плывет…
Это все, что я могу сегодня рассказать вам о Тамаре
Собственно, Тамара – это ненастоящее имя. Вообще-то совершенно не важно, как ее зовут. Бывает, кто-то существует на самом деле, а кто-то придуман, так вот: Тамара – настоящая, реальнее не бывает. Правда, имя выдуманное, ведь всех надо как-то называть.
И она не исключение.
Я называю ее Тамарой по причине, в которой сам не могу до конца разобраться. Конечно же, не из боязни, что ее узнают. В отличие от меня, неспособного хоть что-нибудь в ней понять (только прошу не воспринимать это утверждение как мистификацию или преувеличение), она читает каждую мою мысль, и после первой же моей фразы ей все становится ясно. Назови я ее как угодно, она все равно догадается, что речь про нее. Возможно, я называю ее так, принимая во внимание реакцию ее знакомых, впрочем, и в этом я не уверен. Самое главное, что это имя пришло мне на ум само, появилось ни с того ни с сего, зазвучало в голове и показалось очень даже приемлемым, немножко русским, немножко непривычным, в этом мире не так уж много Тамар. Оно как-то долго сохраняет молодость. Именно так, я не в состоянии представить себе пожилую женщину с таким молодым именем; и оно идеально соответствует той, которая со мной практически всю жизнь. Так что если это имя вам вдруг не понравится, придумайте другое, какое хотите – уверен, что у каждого (ладно, может и не у каждого, но, во всяком случае, у большинства) есть своя Тамара.
Говорю вам, что ее настоящее имя по ряду недоступных моему пониманию причин кажется неважным, важнее кое-что другое. Я уже проговорился, сообщив вам: я знаком с ней всю жизнь, но не могу угадать ни одной ее мысли или намерения, хотя она и утверждает, что я единственный человек, которого она всегда любила и, якобы, все еще любит. Я не верю ни единому ее слову, я слишком обижен, подавлен, чтобы ей верить. Впрочем, это ничего не меняет, стоит ей напомнить о себе – а это случается только, когда она сама захочет – и предложить мне что угодно, в том числе и что-то совершенно невыполнимое, я беспрекословно соглашаюсь на все. Я не спрашиваю что, где, почему, а просто следую за ней, хотя уже и не такой молодой, не шустрый, не безрассудный и совсем не безалаберный. Напротив, я человек не старый, но и не юный, одним словом, могу сказать о себе, что я человек разумный и всегда остаюсь им, пока не начинаю думать о той или пока не появится та, кого я называю Тамарой.
Ей не было еще и шести лет, когда она узнала, что у отца есть любовница. Как-то она рассказала мне об этом, в деталях, не без некоторой злости в голосе, что можно объяснить глубокой травмой от причиненной боли, той особой женской или девичьей боли, возникающей в маленькой будущей женщине, когда она узнает, что ее отец, помимо нее, исключительной и единственной, любит кого-то еще. Да к тому же любит эдакой безумной, плотской любовью, которая в дочерях пробуждается гораздо позже. Впрочем, как ни крути, все начинается с открытия: отец – мужчина. Случившееся с Тамарой было тем сложнее, что – не знаю, где я услышал это мудрое изречение – любовь, если она не сложна, вовсе не любовь. Проблемы можно решать двумя способами: любовью или болью, а иногда и тем, и другим одновременно, стремление к любви становится источником боли – с Тамарой было именно так. У отца появилась другая, и чувства шестилетней девочки безошибочно определили это. Не спрашивайте меня, как именно, это уж слишком – и не только с моим уровнем рассудительности, но для любого, даже очень мудрого человека.
Так вот, однажды в субботу, накануне ее шестого дня рождения, отец повел Тамару в цирк, на утреннее представление. Ей нравились все эти чудеса: гимнасты на трапециях, фокусники, добродушные меланхоличные клоуны, но особенно – канатоходка в идеальном черном трико. Иногда в сумраке комнаты, после того как отец укутывал ее, целовал и желал спокойной ночи, перед тем как уснуть, она мечтала: когда вырасту, стану такой, как она. Буду ходить по канату, только без страховки. Буду парить высоко, на проволоке, натянутой между двумя высотками Нового Белграда, а люди внизу, в пропасти, затаив дыхание, не смогут отвести от меня глаз. Маленькие ребятишки будут верещать, а матери будут стараться прикрыть им глаза ладонями, чтобы они не смотрели на этот ужас, а когда я перейду на другую сторону – грянут аплодисменты. И хотя в прямом смысле ничего подобного не произошло, позже ей частенько казалось, что по жизни она шагает как по проволоке – в глубоком, темном сне, из которого невозможно пробудиться, – а потом вдруг обнаруживала себя в объятиях мужчины, м-да, одного из своих мужчин. И эти объятия всегда немного походили на отцовские. В цирке ей нравилось все, кроме животных. Львы и тигры нагоняли на нее страх, обезьян она жалела, лошади и слоны были слишком велики для циркового пространства, да и выглядели печальными, замученными. И только зазывала у входа в шапито смешил ее до слез, говоря на каком-то странном, едва понятном и поэтому очень забавном языке:
– Уважаемый публикум! Приходишь, платишь, видишь! Сначала югославская лев, урожденный в Темишвар! Она сильней нильский крокодилус! Накармливается заяцами и цыплятиусами! Три дня кушает да, три дня кушает нет! Вы угадать когда кушает нет! Приходишь, платишь, видишь! Не будеть тебя кушать, уважаемый публикум! Первый югославская страшная лев, урожденный в Темишвар!
По окончании представления она радовалась, насколько может радоваться шестилетняя девочка в платьице с воротничком и в белых носочках, мысли которой, пока отец ведет ее за ручку, целомудренны, легки, как веселое облачко на небе, и далеки от будущих тяжких, причиняющих головную боль мужских мудрствований. Настроение у Тамары стало еще лучше, когда они вошли в кондитерскую и чьи-то женские руки поставили перед ней на стол огромную порцию мороженого. Отец, в отличие от матери, был щедр, в конце концов, начиналось лето, и нет ничего страшного в том, что маленький чертенок, весьма склонный к простудам, съест пару шариков шоколадного и ванильного. Они никому не расскажут, с отцом она всегда быстро и охотно договаривалась, не так, как с матерью, которая была чересчур заботливой, усталой и нервозной женщиной, постоянно переживающей скорее за свое, чем за Тамарино здоровье. Она не обращала внимания на руки, поставившие перед ней порцию мороженого, а потом погладившие ее по волосам, не прислушивалась и к голосу, обращенному к отцу. Потому что мороженое было куда как более привлекательным, просто чудо, но когда этот голос произнес, что хватит и что больше так жить нельзя, она подняла глаза и увидела лицо молодой женщины, намного моложе и красивее матери, и ей сразу все стало ясно. Это случилось на последнем году их семейной жизни…
Росла она с отцом, с матерью поначалу время от времени встречалась, а потом и совсем перестала. Ее родители были хорошей парой, да только что-то у них не заладилось, что-то не склеилось, в жизни такое часто случается. Любви тут никогда не было, одна только видимость, просто быстро вспыхнувшая и еще быстрее остывшая телесная страсть. Рождение Тамары только отсрочило развод. В постановлении суда, которое она нашла двадцать пять лет спустя, разбирая бумаги отца после его смерти, фотографии и документы, было сказано, что брак расторгается из-за «несовпадения характеров». Это звучало чересчур скупо, в том числе и потому, что в скучном, до идиотизма скудном адвокатском словаре, как и в мертвецки серьезном судейском реестре не существовала категория «несовпадение запахов». Равно как и категория «навязчивой склонности», которую отцы на пятом десятке начинают испытывать к коже на шеях девушек вдвое моложе их самих. Она обнаружила это однажды вечером, когда ее папочка, решив, что Тамара уснула перед телевизором, оказался в объятиях той самой прелестной девушки из кондитерской, явившейся к ним в гости, и стал нашептывать: «Боже, какая у тебя кожа!» Тамара прикидывалась спящей, а ее отец, ее обожаемый папочка, единственный в мире человек, не считая меня, готовый ради нее на все, стонал, растворяясь в страсти, которая сильнее всего, и даже чужой воли.
Сильнее разума.
Гораздо позже, оставив своих первых мужчин, включая меня, она поняла, что у людей, у этих теплокровных животных, млекопитающих, не обладающих густым растительным покровом, в вопросах привлекательности решающую роль играет запах. Да-да, трудно в это поверить, однако при встрече два человека, особенно если это самец и самка, сначала инстинктивно принюхиваются, и запах либо привлекает, либо отталкивает их. Отец с матерью, очевидно, не очень-то принюхались друг к дружке, а делить ночь с кем-то, кто тебе не особо нравится – не самое приятное дело. В запахах – всё, и это не преувеличение, потому что запах подразумевает и аромат тела; нам нравится и пот любимого, особенно тот, что выделяется во время занятий любовью с ним, и тогда боль стихает на мгновение, как, впрочем, замирает и все остальное. А несимпатичный нам человек, возможно, потому и не привлекает нас, что его запах чуждый и отталкивающий, даже если нельзя сказать, что он не только неприятен, но и напоминает аромат летнего утра на острове в Адриатике, заросшем пахучими растениями. Да-да-да, иной раз я думаю, что во время первой встречи решающую роль играет не сознательное, рациональное, а запах: обоняние говорит нам о том, наш ли это человек или нет. Все, что следует потом, – это более или менее приемлемые попытки объяснить, почему нам нравится человек, но на деле все зависит от того, согласуются ли наши запахи, и решают это волосики в ноздрях, сообщающие вроде бы ничтожную, но такую важную информацию. Это крайние доводы, которые приходят мне на ум, когда я размышляю о том, почему Тамара для меня – что-то исключительное. Да, ее запах, особенно… А о том, чем она привлекательна для других, я ровным счетом ничего не знаю и потому могу только гадать.
