Текст книги "Старомодная манера ухаживать"
Автор книги: Михайло Пантич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
– Эй, усатый, такси надо? – спросил его один из тех, что ловят клиентов на автобусных и железнодорожных вокзалах, тех фокусников, которые из двух километров делают пять, катая кругами или провозя самым длинным путем, из тех энциклопедистов, что разбираются в природе человека, в божественном устройстве звездного неба, а также в политике, спорте, искусстве, медицине, толковании Библии, Корана, Торы и прочих священных писаний, во всем в подлунном мире; из тех моралистов и зловещих пророков с водительскими правами в кармане, которые кричат, что все в этой стране пошло прахом и что этому народу спасения нет, потому как он безнадежен, из тех чоранов и газдановых, лангов и польстеров, которые знают о каждом человеке абсолютно все. Для этого им достаточно на пару мгновений уловить ваш взгляд в зеркале заднего вида, пока счетчик отстукивает и ветры дуют над большим провинциальным городом, то есть, я хочу сказать, над столицей, в зависимости от того, кто смотрит, какими глазами и с каким настроением. И что хочет увидеть.
– Нет, спасибо, – вежливо ответил профессор Попович и обошел его. Потом увидел меня, стоящую с глупой бумажкой, на которой была обозначена его фамилия. И улыбнулся.
– Добрый день, – сказал он. – Вы меня ждете?
– Да. Если вы тот самый…
Он протянул руку. Ладонь у него была широкая, как подушка.
– Очень приятно, я профессор Попович.
– Ирена. Ирена Пецикоза.
– Пецикоза-Мушкатирович?
– Именно так.
– Замечательно! Мы коллеги. Мне ваша фамилия знакома по журналам. Вы ведь занимаетесь коллективной терапией, это меня тоже интересует, но…
Он замолчал. Потом продолжил без всякой связи, осмотревшись кругом:
– Белград совсем не изменился. Все то же самое, будто и не было двадцати лет, словно я вчера уехал, на затянувшийся уикенд. Я не мог рассмотреть страну, мы ехали ночью, но похоже, о ней можно сказать то же самое: все осталось, как было. У меня все затекло от сидения, нас почти два часа продержали на границе…
– …ровно столько я могла бы еще поспать…
– …так вы все это время меня ждали, извините, спасибо вам большое, вы ведь спокойно могли уйти, я бы сам справился, какие проблемы, ведь я здесь все знаю…
– …да что тут такого, это ведь в порядке вещей, да и приличия требуют, чтобы встретить вас после такого долгого отсутствия…
– …именно так, по дороге я все время думал, кому бы сообщить о приезде, у меня ведь здесь много знакомых, прежних друзей, да и бывшая жена, наверное, все еще здесь, но какого черта оповещать их о своем прибытии, я ведь с ними не общался с тех пор, как начались бомбардировки, тогда еще все они, слава богу, были живы и здоровы. И зачем нужны были эти бомбежки!
– Как сказать. Во всяком случае, они оказались важны для нашей коллективной терапии.
– Ха, это вы здорово подметили. Как будем добираться до гостиницы, возьмем такси или городским транспортом?
– Я могу вас подбросить. У меня машина метрах в ста отсюда. Едва удалось припарковаться, это примерно полпути до гостиницы, правда, в противоположную сторону. Лучше всего пешком, если только вы не сильно устали.
– Конечно, устал, после стольких часов сидения в автобусе. Ни тебе почитать, ни поспать, да и в окно не посмотреть, только полудрема и темень за окном. Что только ни приходит человеку в голову в таких условиях, мы и в самом деле не хозяева собственных мыслей.
«Этот человек неглуп», – подумала я про себя, словно бы была хозяйкой собственных мыслей. И оборвала его:
– Так чего ради вы мучились, почему не полетели самолетом?
– Боюсь летать. Именно так, паралич души, не помогают ни терапия, ни алкоголь, ничего. И знаете, почему?
– Почему?
– В детстве я хотел стать летчиком. А потом все рухнуло… Когда я впервые вошел в самолет, случился конец света.
– Да, бывают провалы.
– Да.
В это мгновение я осознала, что мы понимаем друг друга. Такое происходит или не происходит; кого-то вы понимаете сразу, при первой встрече, после двух-трех слов, а с иным – никогда, к сожалению или к счастью. А случается, что вы живете с кем-то много лет, кто должен быть для вас близким человеком, но неожиданно перестаете находить с ним общий язык. Просто не получается, и невозможно объяснить, почему. Иной раз это становится причиной травмы. Знаю, ведь я занимаюсь именно такими случаями: люди годами живут вместе, а друг друга не понимают. Но хуже всего, когда отсутствие взаимопонимания превращается в привычку и длится всю жизнь. То есть – когда непонимание становится самой жизнью.
– Хорошо, давайте пешком.
Мы пошли по забитой машинами улице, потом свернули в парк, пересекли его по диагонали, направляясь к гостинице. Колесики его чемодана подпрыгивали на неровностях тротуара. Похоже, именно они вернули его к предыдущей теме.
– Белград и вправду ничуть не изменился. Когда я уезжал, он был серым, запущенным, таким и остался. Вы только посмотрите на фасады, на этот несчастный парк, да и люди что-то не выглядят счастливыми. Все такие хмурые, серьезные.
– А может, вам это только кажется?
– Что вы хотите этим сказать?
– Утро, ноябрь, только что рассвело. Пасмурно, фонари не горят, погруженные в свои мысли люди идут на работу – во всем мире это выглядит так же. Впрочем, мой профессор говорил, что мы видим то, что подсознательно хотим увидеть.
– Профессор Пантич?
– Он. Помните его?
– Он и мне преподавал. Старая школа, она уже во многом не актуальна, но кое-чему и у него можно было научиться. Хотя бы тому, чего ни в коем случае нельзя делать. Где он сейчас?
– Не знаю. Несколько лет назад отправился на пенсию, ушел из науки, нигде не печатается. Я слышала, у него дом где-то за городом, вверх по Дунаю, все время посвящает рыбалке.
– Хотелось бы с ним повидаться.
Я не ответила.
Мы добрались до гостиницы, вошли в холл, профессор Попович подошел к дежурному администратору, одному из тех первосвященников психологии, знания которых базируются на практике и потому функционируют идеально, при абсолютном незнании теории и результатов экспериментальных исследований; к одному из тех прирожденных провинциальных циников, которые даже не подозревают, что теоретическая психология или нечто подобное вообще существует, и их совершенно не волнует отсутствие научных аргументов, им это даже в голову не приходит. Я все чаще думаю о том, что лучшими психологами становятся те, кто не считает себя таковыми, но не смею произнести это вслух, тем более написать – коллеги порвали бы меня в клочья. К одному из харонов, которые томятся на границе миров, каждый, живой или мертвый, должен рано или поздно попасть на вскрытие, как говаривал старый профессор Пантич, ягненок в волчьей шкуре.
Я проводила профессора Поповича к лифту.
– Теперь все в порядке. Вы разместились, программа у вас есть, открытие симпозиума в пять. Институт находится там же, где и двадцать лет тому назад, только внешний вид здания немного изменился. Надстроили два этажа, оштукатурили и поменяли цвет фасада. На такси туда минут пять, можете и троллейбусом, – произнесла я автоматически, невольно стараясь изменить его первое впечатление о городе, который он давно покинул, а затем намереваясь попрощаться, отыскать свою машину и вернуться в Новый Белград, в свою квартиру, чтобы отоспаться, потому что побаивалась возможной простуды. Я подхватываю все, что угодно, в том числе и простуду. Кто-нибудь рядом со мной чихнет, и через минуту у меня уже першит в горле.
– Отлично, договорились, еще раз большое спасибо, увидимся после обеда, жду не дождусь, чтобы прилечь, – сказал он.
Я повернулась и направилась к выходу, чувствуя на затылке взгляд портье. За секунду до того, как шагнуть во вращающуюся дверь, я услышала профессора Поповича:
– Коллега…
Я посмотрела на него через плечо, такой взгляд запоминается, это известно по фильмам.
– Слушаю, – сказала я, решив, что он забыл меня о чем-то спросить.
– Может, выпьем кофе? Мне бы в самый раз…
Над такими предложениями не размышляют, точнее – над ними размышляют позже. Намного позже, когда все уже произошло.
– Лучше чай. Я не пью кофе так рано, к тому же я замерзла.
Ну вот, эта фраза, обыкновеннейшая фраза о чае и простуде, на которую никто и никогда не обратил бы внимания, а тем более не задумался над ней, приобрела для меня метафизическое значение, по крайней мере так она прозвучала в моей голове. Я страшно промерзла за все прошедшие годы. Я нуждалась в чьих-то объятиях, но даже не думала о них, давно уже ничего такого не ждала, все великие влюбленности прошли, оставшись только в трагедиях Шекспира и в сериалах, которые я иногда смотрю, хотя они никак не сочетаются с моими высокоинтеллектуальными занятиями. Так было вплоть до этого утра, когда на автовокзале меня словно ударило током, я и не ждала ничего такого, понимая – чем дольше ждешь, упорствуя в своем желании, тем реже оно сбывается. Оно сбывается, когда ему захочется и когда ты перестаешь ждать. Это не профессор Пантич сказал, я сама придумала, опираясь на глубокий анализ собственного опыта. Что бы ни говорила об этом моя наука – а она много чего говорит, – лучший эксперт в подобных случаях сам человек. Никто не сможет услышать его лучше, чем он сам, при условии, что он сам этого захочет. Но это уже другая, более сложная история. Самоанализ частенько бывает чертовски болезненным и неприятным, никто не любит жестокую правду о себе самом, в первую очередь из-за того, что он в себе откроет и в чем себе признается. Пусть лучше это сделает кто-то другой, потому что тогда возникают два обмана: первый – жалость, второй – вина, сваленная на других. Короче говоря, мы любим, когда кто-то заботится о нас, это подтверждает нашу ценность. Ощущение собственной ценности составляет суть характера, говорил… Я знаю, вы подумали – профессор Пантич. Нет, в данном случае речь идет об Адлере, и если этот механизм не срабатывает, следует вину за собственное бессилие или неудачу переложить на другого. Всегда виноват кто-то другой, только не мы сами.
Я пила чай, он – кофе, потом мы молча прошли в его номер на последнем этаже. Харон дремал за стойкой, делая вид, что не замечает нас. Как только за нами сомкнулись двери лифта, мы начали целоваться и целовались великолепно, с внезапно обнаруженной нежностью, его костюм пропах дорожной пылью, а губы были горьковатыми, но мне это ничуть не мешало. Пока лифт бесшумно поднимался к вершине здания, я, полностью утратив ego, сдавалась, легкая, словно перо ангела.
Да, за последние пять лет у меня это был первый мужчина. И – понимаю, что это смешно, но это так – второй в моей жизни. Игорь Мушкатирович, мой муж, инженер-электротехник, коллега моего покойного отца, старше меня на двадцать пять лет, через несколько лет после бомбардировок умер от рака мягких тканей, болезнь забрала его за три месяца. Я выходила за него по любви, чистой, очень сильной, оберегающей. Мне было двадцать шесть, ему – пятьдесят один, и мы оба жили этой любовью, сначала страстно, потом в согласии, очень дружно. Даже мой отец поначалу не понимал нас, и я тяжело страдала от такого непонимания, потому что до замужества он был для меня единственным родным человеком. Но со временем и он поверил в наше согласие, и даже полюбил Игоря, который был младше его на неполных два года…
Я открыла глаза в гостиничном номере. Некоторое время смотрела в потолок, не думая ни о чем, мое тело было кораблем, распустившим паруса под мягким ветром. Профессор Попович спал рядом со мной, кротко и тихо, как довольный ребенок. Во сне он выглядел умиротворенным; резкие черты лица смягчились, глаза, излучавшие незнакомую темную силу, пронизывающую и подчиняющую себе окружающее пространство и все, что было в нем, словно прожектор ночного локомотива, были закрыты. Я встала, завернувшись в покрывало, и подошла к окну. Передо мной распростерся полуденный город, заполненный людьми, нуждающимися в терапии и крепких теплых объятиях.
Это был один из тех моментов, когда вспоминается вся предыдущая жизнь, когда, осознавая ее целиком, мы понимаем, что нам о ней нечего сказать. И правда, что бы я могла рассказать даже о себе самой, был ли тайный смысл во всех этих годах, которые я прожила примерно так же, как и все мои сверстники? Время от времени следует подводить итог. Так говорит Ивана Кларин, моя единственная и потому лучшая подруга. Она тоже будет на симпозиуме. Она приехала позавчера, позвонила мне, и мы взаимно исповедались. Пора подвести итог, говорит она, и если результат – позитивный ноль, значит, надежда еще есть, еще кто-то может оглянуться нам вслед, и об этом, моя дорогая, надо постоянно думать, это стимул.
Ее тактика прямо противоположна моей… Она не ждет, она бросается навстречу. Сейчас она бы сказала, что наконец-то я поняла, о чем она мне все время говорила, но до меня не доходило. И одобрила бы мой поступок, конечно, одобрила бы, потому что я поступила, как она. Наконец-то мы смогли бы обсудить то, в чем сходимся, а не наши различия, и я думаю, она бы обрадовалась, на то мы и подруги, и остаемся таковыми, потому что находимся далеко друг от друга. Живи она в Белграде, наши отношения давно бы испортились, потом последовало бы примирение, и опять разлад, и вновь, и так по кругу – совсем как в детской мирилке: мирись, мирись, мирись, больше не дерись, если будешь драться, я буду кусаться, а кусаться ни при чем, будем драться кирпичом, нам Кирпич не нужен, давай с тобой подружим!
Пока я складывала, и вычитала, и задавалась вопросом, что я здесь делаю, в этом гостиничном номере, и зачем все это, в голову полезли всякие глупости, какая-то ерунда. Меня всегда интересовали люди, как они относятся к самим себе и как строят свои отношения с другими людьми. Я растворилась в этом мире, и он полностью овладел мной, в нем я нашла и причину, и смысл. Полагая, что помогаю другим, на самом деле я помогала себе, выдумывая себя – из-за отсутствия собственной истории я так и осталась двадцатипятилетней девицей. И тогда рассмеялась – про себя, конечно, чтобы не разбудить случайного любовника, который скоро исчезнет из моей жизни. Я знала это, а рассмеялась потому, что вдруг вспомнила, неизвестно почему, ведь никто не может управлять собственными мыслями, что я единственная из всех своих коллег прочитала Библию от корки до корки, слово за словом, от и до. Тот, кто в состоянии сделать это, сказал нам профессор Пантич, может надеяться стать человеком и, вероятно, сумеет понять кое-что из того, что случается с ним в жизни, и познать мир в той мере, в какой нам, прямоходящим млекопитающим, это дано.
Что тут скажешь, и слова прозвучали для меня как отгадка, призванная понравиться своей необычностью, правда, несколько вычурной. Совсем как детская песенка: Утка по реке плывет, в клювике письмо несет… О чем вещает этот немолодой и седой мужчина, что за вздор он плетет, задавалась я вопросом, потому что для меня никогда не было проблемой дочитать книгу до конца. То, о чем говорил тогда профессор, было от меня бесконечно далеко – не добраться даже в сапогах-скороходах. И что? Я читала Библию как увлекательный роман, стремясь узнать, что там будет дальше, совсем как в сериале, когда события развиваются совсем не так, как ты ожидаешь. Кроме того, тогда я была неоперившейся ботаничкой, записывала все подряд, и никто, ни в начальной, ни в средней школе не хотел сидеть рядом со мной на первой парте. За глаза меня называли подлизой, но мне было плевать на это и тогда, и тем более теперь.
Моя чувствительность совсем иного рода.
Но кого она волнует, чужая чувствительность, чужие мысли! Из всех эгоистичных вещей в этом мире чувствительность – самая эгоистичная, теперь я понимаю, что имел в виду профессор, говоря про Библию. Чужую чувствительность легко простить, еще легче забыть про нее, а наша собственная сверхчувствительность всегда при нас, постоянно открытая для принятия новых обид и ударов, и, к сожалению, эту боль ни с кем нельзя разделить, как нельзя разделить и наши мысли, так уж сложилось, и точка.
Профессор Попович спал, свободный от мыслей, я же оделась и выбралась из комнаты, меня ожидала подготовка торжественного открытия научного симпозиума. Я была секретарем мероприятия, надо было еще кое-кого озадачить, вычитать и размножить программу, зафиксировав несколько отказов и дополнительных заявок на участие, потом перепечатать рукопись приветственного слова старого академика Великича, который, не разбираясь в компьютерах, презирает их – он корифей нашего гештальта. А вечером, когда закончится пленарное заседание и когда будет понятно, что все гости накормлены и обихожены, я буду заканчивать собственный доклад. Такая уж я, всегда все делаю за других, патологически ответственная за всё, а за свою писанину принимаюсь в самом конце, и не за минуту до двенадцати, а в четверть первого.
Квитанция со штрафом за просроченную парковку, естественно, ждала меня под дворником автомобиля, за внеплановые утренние грехи надо платить тем или иным образом, сразу или в течение последующих семи тощих лет, как говорится в Библии. Лучше сразу, и пусть этим все закончится. На мосту я застряла в пробке: какой-то страдалец, который ничего не слышал о психотерапии или которому она не помогла, что, по существу, одно и то же, раздумывал, не спрыгнуть ли ему в Саву, чтобы раз и навсегда покончить с тем, что зовется жизнью. Никто не спросил его, хочет ли он жить в этом веке, в этой стране, испытывать проблемы в любви или не знать их совсем – неизвестно, что хуже – так что он самостоятельно выяснил суть вопроса и очень быстро нашел правильный ответ. Правда, весьма радикальный, согласно логике: чему быть, того не миновать. Другие участники уличного движения, оказавшиеся в этот ноябрьский полдень на мосту, думали иначе и все куда-то спешили. Я была одной из них, полная свежих воспоминаний о недавнем любовном приключении сотрудницы Центра психологических исследований.
Да ладно, все мы, независимо от того, посещали ли лекции профессора Пантича или нет, знаем, что рано или поздно попадем на вскрытие, и все мы, кроме этого несчастного, неожиданного участника разового фестиваля прыгунов с высокого моста, сознательно или неосознанно, не столь уж это важно, следовали учению профессора о том, что у человека есть только одно обязательство: сделать все возможное, чтобы попадание в прозекторскую свершилось как можно позже… Полиция остановила движение. Весь город на мгновение замер, автомобилисты беспомощно давили на клаксоны, какой-то изувер впереди меня опустил стекло и принялся кричать:
– Да прыгай ты уже, идиот, чего ждешь?!
В ответ на это из соседней машины вышел крупный парень и с грозным видом направился к идиоту за рулем, но тот трусливо и быстро поднял стекло, и все закончилось лишь его угрозой и моей руганью, потому что я ругаюсь только за рулем. Наконец мученика уговорили принять окончательное решение в какой-нибудь другой, более подходящий день, который, в полном соответствии со статистическими исследованиями, непременно настанет; из-за этого я, успев все-таки принять душ и переодеться, осталась без бутерброда. Весь день придется жить на одном кофе, не считая утреннего чая с гостем из Женевы.
Ничего, дело сдвинулось.
Профессор Попович, наверняка, уже освоился, позвонил кому надо и теперь с ним обедает, но я об этом не думала. Этот может сам о себе позаботиться. Даже если он сойдет с ума, то и тогда не станет бросаться с моста, а если и бросится, то выплывет. Я примчалась в институт, проверила, все ли в порядке, подчистила, дополнила и размножила программу, попросила студентов последнего курса остаться на торжественное открытие симпозиума – и не потому, что они получат возможность услышать нечто умное, но ради увеличения числа присутствующих. Беда всех узко специальных мероприятий в том, что участники выступают друг для друга, обычных слушателей просто нет, или же таковым становится настолько скучно и непонятно, и они довольно быстро расходятся. Высокая черноглазая студентка с наслаждением, облизывая пальцы, ела булочку с повидлом. Увидев меня, предложила поделиться. Почему бы и нет, подумала я и, два раза откусив, обманула голод.
Академик Великич блистательно зачитал вступительное слово о необходимости понимания различий, особенно в наше время. Я перепечатывала его рукопись, и потому текст знала слово в слово, со всеми запятыми, кавычками и скобками, но истинное удовольствие получила только, когда он прочитал всё своим звучным баритоном: у старика восьмидесяти лет голос был как у тридцатилетнего. Если бы вы его услышали по радио, ни за что не смогли бы определить истинный возраст. Мы живем во время провозглашенного и признанного обществом, даже культивируемого нарциссизма, наша эпоха – эпоха эгоцентризма, и мир сегодня – пандемониум «Я», которое постоянно поддерживается и утверждается, но никто не желает участвовать в поддержке и утверждений других. Мы одиноки более, чем когда-либо в истории, и гештальт, уважаемые коллеги, может в борьбе с одиночеством, ставшим массовым явлением, пандемией наших дней, предложить нам ряд оперативных решений. Я верю, что на нашем собрании мы услышим о некоторых из них, сказал академик Великич и пожелал нам успешной работы, что было более чем любезно с его стороны, после чего покинул трибуну. Между тем профессор Пантич так и не появился, не подал никакого сигнала и даже не прислал записки, хотя ему вовремя направили официальное приглашение, я проверила.
Последовали самые разные доклады и сообщения – такие разные, что мне показалось, будто я нахожусь на пяти разных симпозиумах. Я сидела в президиуме и потому должна была старательно выслушивать всех, с начала и до конца. Диагноз старого Великича идеально подтверждался на этой послеобеденной сессии, которая, вызывая головные боли, затянулась до позднего вечера.
Рабочую часть открывая знаменитый Гордон М. из Гарварда, который вызывал восхищение в первую очередь аристократическим английским произношением, а также неизменной трубкой, а не содержанием своего доклада, тем более что его выступление было слегка видоизмененным текстом, уже зачитанным три года тому назад на симпозиуме в Брисбене. К тому же опубликованным в соответствующем сборнике, но все, включая и самого Гордона, соблюдая приличия, делали вид, будто этого не замечают. Было совершенно очевидно, что Гордон – один из тех знаменитых свадебных генералов, которые, путешествуя по всему миру, переезжают из города в город, распространяя о себе легенды на основании двух-трех докладов, которые они постоянно подправляют, расширяют, прихорашивают и комментируют. Все эти тексты, собранные и сведенные к сути, занимают десяток строк обязательного резюме. И ему остается только выбрать несколько общих мест, чтобы с англосаксонской надменностью, свысока глядя на мир, который видится ему только как пространство, подлежащее колонизации, немного перетасовать их – но и это, несмотря на приложенные усилия, далеко не всегда получается, и выходит все то же яйцо, только в профиль.
Был тут и гештальт-эксперт из Загреба Эмиль Шикич. Он попытался изобразить свой доклад как педантичный швабский труд, остроумно перелагая хорватские специальные термины на сербский язык и обратно, но это сослужило ему дурную службу, серьезное содержание заявленной темы было подпорчено, потому что германская педантичность в сочетании с балканским юмором выглядели как рыба с зонтиком. Ивана Кларин, моя коллега-подружка со студенческих времен, дважды удачно разведенная, супервайзер Европейской школы гештальт-курсов с центром в Эдинбурге, комментировала теоретические положения Польстера и, зачитывая их, постоянно оглядывалась, словно в любой момент мог появиться кто-то особенный, и это отвлекало внимание слушателей. Маленькая и очень симпатичная японка Каёко Амасаки, вещавшая по-английски с сильным драматическим акцентом, словно обучавшаяся актерскому мастерству у Куросавы, разъясняла нам негативную общественную обусловленность суицидальных проявлений среди тамошних школьников. Они, бедолаги, совершают массовые самоубийства, если не удается поступить в университет. Всех нас рассмешила Дарина Фурнаджиева из Болгарии, моя соседка по гостиничному номеру на симпозиуме в Софии в прошлом году. Она занимается психоаналитическим фоном творческого процесса у писателей и на примере классических произведений разъясняет возможность нарративного и языкового превращения мужчины в женщину. Толстой – Анна, Флобер – Эмма, Бора – Софка, Андрич – Аника, Крлежа – Ядвига – и эта культурная конвенция, называемая литературой, является грандиозной ложью, и потому, говорит она, из всех писателей ей всех милее барон Мюнхгаузен. Она его обожает, особенно присущее ему умение выпутаться из любой ситуации, так сказать, вытащить самого себя из болота за волосы.
Профессора Поповича, похоже, специально оставили под конец, после кофе, чтобы слегка ему подпакостить. Конечно, ты фигура, ничего не скажешь, это всеми признано, но после всего, что было, не тебе нас в Белграде поучать. Таков этот город: когда любит – слепо обожает, а если не любит, то становится болезненно циничным. Ни в чем нет ни середины, ни равновесия – так почему же им быть в любви, если только само это состояние люди не рассматривают как равновесие взаимных приниманий и отдаваний. Каждый раз, думая об этом, я вспоминаю детскую песенку: Что брала, то отдала, даже с кошками спала. Выходя к трибуне, последний оратор неприметно кивнул мне, в уголках его губ осталась замерзшая после коитуса утренняя улыбочка. Шустрый малый, при этом не запланированный оргазм был неплохим приветом для этой реинкарнации Филиппа Латиновича, вернувшегося в свой город, более того! Каков Филипп, такова и Бобочка, насмешливо добавила я про себя.
Публика, между тем, не расслабилась, похоже, весть о его приезде вызвала больший интерес, нежели ожидали организаторы. Даже после перерыва, которым большинство обычно пользуется, чтобы незаметно смыться и заняться более полезными делами, в зале появилось несколько новых слушателей. Раньше я их не замечала, хотя со своего места прекрасно видела, кто дремлет, кто позевывает, кто шепчется, кто слушает, кто конспектирует, кто делает заметки на полях собственных трудов, кто иронично комментирует, кто шлет смс-ки. Вновь пришедшие представляли параллельный, весьма грамотный, обязывающий теневой мир. Таковой существует всегда и везде, в том числе и в науке о человеческой душе. Мало того, он наблюдает за поверхностным, можно сказать, как бы преобладающим течением, что опять-таки противоречит гештальту. Гештальт, как известно, утверждает: доминирует то, что невидимо, негласные силы, не создавшие ни языка, ни рацио, но формирующие все жизненные процессы и все социальные механизмы, когда речь идет как об индивидуумах, так и о социуме.
Профессор Попович говорил так, чтобы уничтожить во мне и в других слушателях – я видела это по их лицам – все впечатление от предыдущих выступлений, и говорил именно о том, о чем я в этот момент думала, словно читал мои мысли, либо это я сама в его словах узнавала себя. Наши поступки, говорил он, имеют как минимум две мотивации и являются результатом согласования рационального поля воли и иррационального поля желания, их несогласованность порождает трудности. Эта особенность, заключил он, выражается в посттравматических обстоятельствах, когда последствия несогласованной работы этих полей проявляются драматическим образом и находят выражение во внезапных, необдуманных формах поведения, удивляющих тех, кто сам совершает их и не в состоянии объяснить ни себе, а тем более другим, почему они делают то, что делают. Бьюсь об заклад, что, произнося эту фразу, он имел в виду и нашу утреннюю встречу, и все, что за ней последовало, но его понесло дальше, к эффектной концовке, вдогонку за собственной мыслью. Да-да, и тут он прав, мы отстаем не только от своих реакций, но и от своих мыслей. Мысли чертовски самостоятельны, налетают, когда им вздумается, и мы ничего не можем с ними поделать. Проводили его аплодисментами, и когда официальная часть закончилась, его окружили слушатели, каждому хотелось что-то ему сказать.
Я стояла в стороне, не зная, что предпринять. Уйти просто так было бы глупо, а подойти к нему – совсем никуда не годилось. Ждал меня и мой доклад, который следовало подготовить на завтра, в животе у меня не осталось ни крошки от булочки с повидлом, и как только я решила уйти, он, извинившись перед собеседниками, подошел ко мне:
– Ну куда же вы делись? Почему исчезли, не попрощавшись? Простите меня, я так устал с дороги, заснул, даже не услышал, как вы ушли.
Смотри-ка, мы, оказывается, остались на вы, хоть и переспали. Не так уж и плохо.
– Не хотелось вас будить. У меня было много дел, едва успела справиться, завтра продолжение…
– Знаю. Я бы хотел прийти, все это выглядит гораздо интереснее, чем я предполагал, но у меня накопилось столько обязательств. Не знаю, за что взяться, а послезавтра утром уже надо ехать, в следующее воскресенье у меня симпозиум в Копенгагене.
– Все мы слишком заняты.
– К несчастью, это так. Да, так чего же я хотел… Ах, да, я планировал пригласить вас на ужин…
– Спасибо, не могу, завтра мой доклад, над ним еще надо поработать, я, знаете ли, практик, теория для меня…
– А меня, представьте, опередила бывшая супруга, было бы неприлично отказаться от ее приглашения, раз уж я здесь. К тому же, надо бы познакомиться с ее нынешним мужем…
– У вас всё какие-то гештальт-романы.
– Именно так! Но во всяком случае я постараюсь заглянуть завтра, чтобы хоть немного поговорить. И еще хочу сказать вам, что все это выглядит гораздо интереснее, не только из-за симпозиума, хотя он тоже того заслуживает, но в основном из-за вас.
Я не была готова к таким словам, может, по этой причине слегка покраснела, а мне не хотелось, чтобы он это заметил. Я остановилась:
– Приятно слышать. А пока – до завтрашнего свидания. Или прощайте, если завтра не увидимся.
– Ну, тогда лучше прощайте до свидания!
– Хорошо.
– Так, до свидания.
– Прощайте.
По дороге домой, в Новый Белград, за день уставшая как собака, с багажом впечатлений, я вдруг почувствовала, что с меня спал весь груз. Неожиданно я стала чистой и легкой, словно перышки ангела… Я ничего не понимала, но это не вызывало ни малейшего напряжения. Напротив, я была настолько свободна, что мое усталое тело словно лишилось веса. Вот до чего может довести появление значимого третьего, независимо от того, осознает он собственную роль или нет. Промчится по вашей жизни, зацепится на минутку и пропадет, оставив после себя хороший или плохой след, смотря как посмотреть. Покойный муж научил меня смотреть на мир, воспринимая его с лучшей стороны, что несколько обеднило мой жизненный опыт – страдания и боль очищают нас, делают сильнее, – но уберегло от более глубоких травм. При нехватке собственных реальных, а не надуманных сложностей я начала заниматься чужими, и сильно в этом преуспела. Прекратив ждать чего-либо в жизни, я оказалась в огромном пустом пространстве, словно в снежной пустыне. И после смерти мужа я себя, словно вора, поймала на желании, чтобы со мной хоть что-нибудь случилось. Но поскольку ничего не происходило, и это желание угасло само собой.
