Текст книги "Олигарх 7 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шерр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

В этот момент мне в голову приходит интереснейшая мысль, и я решаю сделать «ход конем».

– Уважаемый господин Го. Позвольте мне тоже говорить с вами совершенно откровенно. Во-первых, я хотел бы знать, насколько вы легитимны решать такие вопросы, как уступка нам Приамурья и Приморья. Во-вторых, а не произойдет ли так, что в один прекрасный момент ваш император сместит вас и все наши договоренности превратятся в ничто? На мой взгляд, гарантиями вашей легитимности и сохранения власти является только одно, – я сделал многозначительную паузу и положил на стол сжатые кулаки, – независимость Маньчжурии.

Господин Го откинулся на спинку стула, закрыл глаза и опустил голову. На мой пассаж в отношении Приморья он чисто внешне никак не отреагировал. Я позвал стюарда.

– Принеси коньяк и сигары.

Стюард принес коньяк, шоколад, тонко нарезанные лимоны, сыр и сигары. Наполнил снифтеры, надрезал сигары и прикурил их специальной машинкой.

Господин Го пригубил коньяк, взял ломтик лимона, а затем сигару. Я сделал то же самое.

– Вы правы, ваша светлость. Каковы условия вашей поддержки?

Глава 10

Господин Го пригубил коньяк, взял ломтик лимона, а затем сигару. Я сделал тоже самое.

– Вы правы, ваша светлость. Каковы условия вашей поддержки?

Как хорошо, что я сигару еще держал в руках и только начал поднимать её ко рту. Вот такой откровенности я точно не ожидал.

– Приамурье, Приморье, прямая железная дорога через Маньчжурию из Читы на юг Приморья и право беспрепятственного расселения русских в Маньчжурии. Право русских на экстерриториальность в тридцатикилометровой полосе по правым берегам Амура и Уссури. Но наши гарантии, что все русские подданные и служащие нашей компании будут соблюдать ваши законы и все ваши жалобы будут оперативно рассматриваться. И в качестве совета рекомендую начать строить новый город, который будет вашей новой столицей на месте рыбацкой деревушки вот в этом месте, – я показал на карте, лежащей правее меня на столе место будущего Харбина.

В древности на этом месте был исторический город Хуэйнинфу, первая столица чжурчжэньского государства Цзинь, уничтоженного в конце 12-го века. Если мы будем строить прямую железную дорогу из Забайкалья в Приморье то, как и в моем прошлом, она пройдет именно здесь. Река Сунгари в этом месте кстати судоходна.

Через несколько минут мы ударили по рукам, господин Го принял мои условия и и еще час у нас длилось совершенно деловое обсуждение нашей сделки. Особо мы обсудили уже появившуюся проблему хунхузов, организованных китайских банд. Их расцвет впереди, по крайней мере так было в моем прошлом. Сейчас они только-только появляются и надо это дело раздавить на корню.

Именно эта возможно самая страшная опасность для планов господина Го, подвигла его согласиться на мои предложения о экстерриториальном статусе русских в тридцатикилометровой зоне и введения особого режима пересечения границы для всех кроме казаков и служащих компании. Я для себя назвал это паспортно-визовым режимом.

Мы эту ситуацию и кучу других на ту же тему обсуждали с братьями Петровыми, Яном и Иваном Васильевичем и решили что надо вводить паспорта или что-то подобное и контролировать перемещение народа. А уж грядущую миграцию китайцев, а потом корейцев и возможно японцев, обязательно.

Про Корею мы с господином Го тоже кстати немного поговорили. Он в эти дела вмешиваться не желает и будет соблюдать в отношении неё дружеский нейтралитет.

Все наши договоренности мы скрепили на бумаге. Текст написал я своею рукой на англицком, мы его еще раз совместно прочитали и каждый подписал. Всё это было выполнено в двух экземплярах и скреплено личными печатями.

Прямо сейчас господин Го обещал помочь нам в строительстве станицы Благовещенской в устье реки Зеи на её правом берегу. Айгунь, нынешний маньчжурский или китайский, не знаю как правильно называть, центр на Амуре расположен на тридцать верст ниже по течению.

В устье Зеи мы задержались на двое суток. Основной причиной была необходимость приведении ревизию и наведение порядка в нашей флотилию, которая понесла первую потерю верст за пятьдесят до Зеи.

Одна из барж начала тонуть и только наличие нашего парохода в хвосте колонны спасло людей и груз. Свободные места для грузов уже были, а людей почти полностью взял наш замыкающий пароход. Полузатонувшая баржа была взята им на буксир и почти дошла до устья Зеи.

За пять верст до будущего Благовещенска баржа начала окончательно тонуть. Какая-то плавучесть сохранялась только за счет её деревянности и это позволило ей довести до берега и благополучно выбросить на берег.

Катастрофы в этом нет ни какой. Ни кто не погиб, ни одного килограмма груза даже не подмокло, а баржу успешно разберут и дерево используют на строительстве Благовещенска.

Господин Го уехал очень довольный переговорами со мной. Я даже не ожидал, что он так будет ими доволен и самое главное, не станет скрывать это от своей свиты.

Но поразмыслив я решил, что моё озвучивание его наверное самых тайных, и скорее всего сокровенных мыслей о независимой Маньчжурии, а еще больше обещанная мною помощь и поддержка, были для него полной неожиданностью.

Господин Го реалист и отлично понимает, что реально уже даже сейчас Цинская империя ничегощеньки не может противопоставить даже нашей компании в её стремлении колонизировать Приамурье и Приморье. Поэтому он благоразумно согласился «добровольно» их отдать, получив за это приличные ништяки.

Думаю уже через пару лет у нас появятся приличные излишки промышленных и возможно продовольственных товаров, которые можно будет продавать. И нам глубоко до лампочки кто их купит. А китайцам, я решил не забивать себе голову и без необходимости не уточнять кто тут китайцы, маньчжуры или монголы, есть что нам предложить за наши товары.

Сейчас главный товар, интересующий меня, это хлопок. Россия сейчас большую часть своих потребностей в нем удовлетворяет за счет дешевого штатовского. Но нам везти его очень дорого. Поэтому надо использовать тот, что под боком – китайский.

В перспективе возможно использование маньчжурского угля, которого там очень много и его очень просто доставлять например по реке Сунгари. Да и производство железа там наладить не проблема. А самое главное, верхнее и нижнее течение Сунгари будущая житница всей Маньчжурии и её окрестностей и нам не использовать её потенциал грешно.

А вот правобережье Аргуни меня интересует исключительно с точки зрения его заселения русскими, особенно Трёхречье, район в бассейне трёх рек, правобережных притоков реки Аргунь: Ган, Дэрбул и Хаул.

Там есть немногочисленное коренное население, а китайцев и маньчжуров практически нет. На нашем левом берегу Аргуни стоит Староцурухайтуйская крепость, которая таковой уже давно является только по названию. Но здесь наряду с Кяхтой идет торговля с Китаем.

Масштабы конечно далеко не кяхтинские, в основном это ярмарочная торговле в середине лета, но в отличии от Кяхты, где бал правит меновая торговля, здесь царит полноценный денежный обмен. Заправляют всем тут нерчинские купцы и объемы этой полностью нелегальной торговли очень большие.

Наши казаки давно с вожделением смотрят через Аргунь на великолепные заливные луга и пустующие плодородные земли. Самые смелые и отчаянные гоняют туда свою скотину на пастбища, заготовляли сено и охотятся. В воздухе витает идея начать распахивать там целину.

В беседе с господином Го я эти места называл Зааргунской Даурией, но аналогии с нашей. Русское население там кстати есть. Туда ушло какое-то количество староверов-беспоповцев, которые принципиально не желают даже общаться с моими эмиссарами.

Обсуждение судьбы этих территорий было последней темой наших переговоров и господин Го согласился на появление в долине реки Ган шестидесяти километровой зоны экстерриториальности. Для наших казаков это будет сказочным подарком. А я у меня для этих территорий есть отдельный план, но о нем я буду говорить только когда вернусь в Забайкалье.

За двое суток проведённых в устье Зеи мы провели ревизию всех плавсредств и немного перераспредели грузы и народ идущий дальше.

В Благовещенске, я почти сразу стал говорить именно так, а не станица Благовещенская, остались две сотни: пластунская и конная. Общее руководство, военное и гражданское, я поручил Владимиру Ивановичу Штейнгелю, который уже успел завоевать авторитет у наших казаков. В немалой степени это произошло благодаря одному из казаков-переселенцев с Дона, который был с ним знаком еще со времен Отечественной войны 12-го года.

Новый русский город должен стать центром Приамурья, административным и войсковым. Здесь будет штаб будущего Амурского казачьего войска. В распоряжении Штейнгеля был оставлен один из кочей, который тут же пошел вверх по Амуру.

Если конечно просто смотреть на карту, то напрашивается решение будущий центр Приамурья разместить в устье Уссури. Но это только на первый и поверхностный взгляд.

Начиная от устья Сунгари берега Амура не подарок для жизни, там много болот и крайне мало мест удобных для жизни. Конечно мы поставим свою станицу в месте впадения Уссури в Амур на фактически единственном пригодном для этого месте и назовем её привычным для меня именем Хабаровская. Я очень критично отношусь к его деятельности на Амуре, которая косвенно послужила причиной падения Албазина, но против общего мнения идти не собираюсь.

Это три больших холма на правом берегу Амура, которые являются оконечностями дальних отрогов Сихотэ-Алиня. Береговая линия дальневосточного гиганта здесь составляет верст двадцать от северной оконечности Большого Уссурийского острова до того места, где Амур распадается на несколько протоков. Но это будет когда мы пройдем по Амуру почти тысячу километров от устья Зеи до устья Уссури.

Господин Го поразительно быстро всё схватывает и тут же принимает решения. Это очень не похоже на мыслительный стиль обитателей Поднебесной и очень упрощает общение с ним.

Это свое поразительное качество господин Го продемонстрировал в самом конце наших переговоров, когда принял решение перенести местный административный центр из Айгуня в Сахалян.

Верхнее Приамурье фактически никогда не входило в состав никаких государств, а Среднее и Нижнее Приамурье с Приморьем входили в состав государства чжурчжэней империю Цзинь, которая была уничтожена Чингисханом и его приемниками.

После этого Приамурье и Приморье несколько столетий прекрасно пребывали в первобытном состоянии и реально здесь два местных туземца веками гоняли третьего в различных комбинациях.

Чжурчжэни, которых Чингисхан очень стремился извести под ноль, тем не менее уцелели, постепенно воспряли духом после свержения монгольского ига в соседней Поднебесной. В конце 16 веке они на юге современной Маньчжурии создали своё новое государство Маньчжоу и начали завоевание Поднебесной, попутно покорив восточную часть своих давних обидчиков, монголов. В процессе этого они стали именоваться маньчжурами, а чжурчжэнями.

Дикие просторы Приамурья и Приморья манчжурские владыки объявили своими заповедными землями. Самое интересное, что обитатели этих мест об этом даже не подозревали.

Но все изменилось когда на Амуре появились русские первопроходцы, а затем и русские поселения, главным из которых был Албазин.

После этого маньчжурские владыки решили установить свою власть и в этих диких местах произошли знаменитые осады Албазина, результатом которых стал Нерчинский договор.

Во многом поражение русских было обусловлено «мудрой» политикой Хабарова с товарищами, которые в нарушение инструкции полученных им в Москве на берегах Амура беспредельничали, занимались грабежами и убийствами туземцев. В итоге местное население из двух зол выбрало меньшее и встало на сторону маньчжуров.

Вот в те времена на берегах Амура и появился единственный по сути маньчжурский город Айгунь. После нескольких переносов он окончательно утвердился на правом берегу Амура в тридцати верстах южнее устья Зеи. Также было несколько караулов, и Сахалян в трехстах верстах ниже устья Уссури, один из пяти старейших городов маньчжурской провинции Хэйлунцзян.

Вдоль границы в Левобережном Приамурье маньчжуры установили пограничные знаки и несколько десятилетий их пограничные караулы регулярно их объезжали.

Но постепенно они это стали делать все реже и последнее время даже казаки караула в Усть-Стрелки не каждый год лицезрели их, а горбичевские вообще перестали с ними сталкиваться.

Реально никаких основательных деревень почти на всем протяжении Амура до Сахаляна нет. Всё, что встречалось были редкие временные поселения, обитатели которых тут же разбегались.

Наши десанты, высаживающиеся в них докладывали одно и тоже, полнейшая нищета, даже взять нечего. Непонятно даже зачем и для чего они живут здесь.

Когда мы проходили Айгунь, то было хорошо видно как его обитатели потянулись в Сахалян. Я лично считаю решение господина Го абсолютно правильным. В моем покинутом прошлом Айгунь всего лишь маленький городок-спутник, часть миллионного Хэйхэ, так на китайском называется Сахалян.

В Софийскую станицу мы пришли двадцать пятого мая. Амур не преподнес нам ни одного сюрприза, весь месяц на удивление стояла тихая ясная погода и в итоге мы потеряли только баржу оставленную в Благовещенске.

Благоприятная погода позволяла нам иногда идти и по ночам или прихватывать часок-другой. Это позволило нам компенсировать еще одну суточную стоянку, которую мы использовали для закладки станицы Хабаровской, где осталась казачья конная полусотня и коч.

Я лично от этого сплава по Амуру получил огромное удовольствие. Красоты Амура и дикой нетронутой природы на его берегах вызывали у меня лично неописуемый восторг.

Николай Александрович Бестужев недаром был смотрителем Модель-камеры Адмиралтейского музея. Его брат и другие декабристы пошедшие с нами, без устали под его руководством описывали Амур и его берега, постоянно проводили различные измерения и составляли карты, делали зарисовки и при помощи нашего лоцмана и его товарищей, которых среди нас все увеличивалось, пытались разговаривать с туземцами, которые после Сунгари перестали от нас прятаться.

Во время сплава я окончательно убедился что моя память мне преподносит все больше и больше сюрпризов.

Несколько месяцев мне не давал покоя начавшееся периодически повторяющееся событие: я вдруг «вспоминал» то, что ни как не мог знать.

Все началось с того, что я однажды продемонстрировал Тимофею какие-то немыслимые познания в средиземноморской кухне. Он бедненький даже дар речи потерял. Я же, когда осознал происшедшее, был близок к потери сознания. Я никогда не интересовался подобным и никогда ничего на эту тему не читал, не смотрел и не слушал.

В Забайкалье это стало со мной происходить регулярно. Я вдруг вспоминал совершенно не знакомое мне или, например, уверенно рисовал различные карты, например низовий Ангары и её притоки.

Когда мы проходили маньчжурский Айгунь ларчик внезапно открылся и очень просто. Я стоял на мостике и напряженно всматривался в открывающуюся картину на правом берегу Амура.

Закрыв на мгновение глаза я вдруг явственно увидел карту нижнего течения Амура и это была не просто карта, я до боли знакомая Яндекс-карта.

Тут же я, как бы со стороны, увидел самого себя за рулем своей фуры, и своего напарника, которого я иногда брал в очень дальние рейсы, который любил совмещает приятное с полезным. Он бывало частенько, отдыхая в спальнике, на своем смартфоне смотрел различные кулинарные шоу и я по неволе их слушал, совершенно не вникая в услышанное.

И в этот же момент мне стало понятно, что я теперь легко вспоминаю всё, что когда-нибудь слышал, видел и тем более читал. Даже если это был мимолетный взгляд на картинку или текст. Иногда правда надо немного напрягать память, а иногда картина воспоминаний или какое-либо знание не четкое, а как бы в общих чертах, без подробностей.

Я сразу же спустился в свою каюту и нарисовал достаточно подробную карту Амура, а самое главное обозначил на ней примерные расстояния.

Выше Софийской на Амуре на утесах уже были выставлены два поста: один в десяти верстах, а другой примерно в двадцати пяти.

Как эти утесы назвали и назвали ли вообще, обитатели Софийской я не знаю. Поэтому на своей карте я обозначаю их знакомыми мне названиями. Тот, что в десяти верстах, Калиновский, второй Больбинский.

Дозорные на Больбинском посту увидели нас издалека и в качестве приветствия открыли беспорядочную стрельбу, а мы ответили выстрелом из носового орудия.

Когда мы начали подходить к утесу, навстречу от берега направилась двухвесельная шлюпка.

Я повернулся к капитану Торсону и приказал:

– Распорядитесь остановиться и бросить якоря.

Лицо стремительно поднявшегося на борт рослого плечистого казака мне было очень знакомо. Радостно и широко улыбаясь он козырнув, начал было докладывать:

– Ваша светлость, Алексей Андреевич… – больше казак ничего не успел сказать.

Переполненный эмоциями, я схватил его, обнял что было сил и трижды расцеловал.

– Дорогой мой, как я рад видеть тебя и твоих товарищей.

Ожидаючи нас, софийские от Больбинского утеса промерили глубины Амура и наметили безопасный судовой ход. Это очень ценно.

Оказывается участок Амура вблизи Больбинского утёса очень опасный. На глубине находится огромный плоский камень – остаток разрушившейся части утёса и это место лучше обходить, а не надеяться пройти, уповая на высокую воду в реке.

Грузный Калиновский мыс создаёт, опасный для всего живого, сильный водоворот, который хорошо видно с борта нашего парохода. Для нас он не страшен, но все равно лучше обойти стороной. Это как-то психологически более комфортно.

На утесах дежурят вахтовым методом по неделям трое казаков. Посты выставили прошлой осенью, на каждом построено по три основательных пятистенка, один чисто жилой, второй служебно-складской и третий, поменьше и поприземистей, баня.

Вокруг поста бревенчатый частокол, над воротами смотровая вышка. Фактически это маленькие сторожевые остроги. Служба в них не сахар и большое подспорье пара сторожевых псов на каждом посту, лай которых хорошо слышен.

Контакт с местным населением у Сергея Федоровича оказывается хорошо налажен, поэтому о появлении нашей флотилии он узнал заранее и при полном параде ожидал нас на строящейся пристани Софийской станицы.

Глава 11

Наши компанейские пароходы дальше Николаевска по Амуру пока не ходят. Первые же промеры глубин показали, что здесь в буквальном смысле много подводных камней и крестный решил не рисковать.

Его окончательное решение сейчас ускоренно развивать Николаевск, Софийскую, которую он называет Софийском и Де-Кастри. Его замысел сделать их настоящими городами.

Николаевск в первую очередь центром судостроения на Дальнем Востоке, порт в нем естественно тоже должен быть. Де-Кастри по его мнению имеет преимущество как морской порт. Сергею Федоровичу нравится этот залив, его глубина, около девяти метров и это очень хорошее место для стоянки судов, защищённое от всех ветров окаймляющими его утёсами, а с моря тремя островами.

Залив замерзает на пять месяцев, а Амурский лиман как минимум на месяц больше и он намного мельче. Во многих местах всего три метра.

Через Де-Кастри удобнее и проще держать связь с Сахалином, на западном побережье которого немного севернее мыса Жонкиер уже заложен наш пост.

Сергей Федорович уже организовал исследования Амурского лимана и только укрепился в своем мнении, что основной морской порт надо строить в Де-Кастри.

В месте впадения Амура в лиман образуется его широкая мелководная часть с узкими фарватерами и многочисленными обширными банками, заросшими водорослями. Перепады уровня воды во время приливов и отливов составляют почти два с половиной метра.

Фарватеров в лимане три и все они очень сложные для прохождения кораблей.

Николаевский порт конечно для освоения Амура имеет важнейшее значение, в нем можно будет осуществлять прямую перевалку с морских судов на речные и обратно. Но судоходные проблемы Амурского лимана скорее всего очень быстро создадут непреодолимы преграды для его интенсивной эксплуатации. Поэтому я целиком и полностью поддержал планы крестного по созданию порта Де-Кастри.

Для того, чтобы это работало необходимо построить шестьдесят верст дороги до Софийска и соответственно полноценный речной порт.

Всё это пока планы на будущее, реально пока народ обживается на новом месте. Главная проблема нехватка рабочих рук. В Де-Кастри и Софийске расквартированы по полусотни казаков, треть из которых уже с семьями. В Мариинском, развитие которого крестный решил пока заморозить, пять семей староверов и на Сахалинском посту десяток казаков.

В николаевске дела обстоят лучше. Там расквартирована сотня казаков, которая тоже пока обживается на новом месте. Кроме них есть еще портовая команда из двадцати человек, которая начала строить порт.

Все это я примерно знал, крестный подробно в своих присылаемых рапортах расписывал свои планы и особых отклонений от них не было.

А вот то, что месяц назад в Николаевск пришел пароход с Курил с совершенно неожиданными пассажирами было потрясающей новостью.

Из Европы транзитом через Техас и Калифорнию прибыл синьор Марино. Да не один, а с целым пароходом переселенцев.

Почти сто семей итальянцев и жителей туманного Альбиона, среди которых преобладали шотландцы, со своими семьями приплыли строить новый судостроительный завод.

Все это корабелы с его верфи и верфей Великобритании, в основном Шотландии. Ладно шотландцы, они хотя бы представляют что такое снег и морозы, но как он уговорил на такую авантюру итальянцев. Уму не постижимо. И не перемерзнут ли они все как мухи в первую же зиму.

Но до зимы еще несколько месяцев и наши иностранцы с огоньком начали обживаться на новом месте и параллельно начали строить судостроительный завод.

Сергей Федорович первым делом наладил производство местного кирпича и его уже производится достаточно чтобы заводские корпуса сразу же строились основательно.

Василий остался в Софийске, его задача запустить в низовьях Амура реальное и быстрое освоение этого нового для компании и России региона. Перефразируя Ломоносова, россия и наша компания будет прирастать Приамурьем.

Мы же с крестным на нашем флагмане отправились в Николаевск. Там короткая остановка на пару дней максимум для беседы с синьором Антонио и николаевским «наместником», так Сергей Федорович называет русского военного инженера-отставника поставленного им на хозяйство. У него очень запоминающиеся русские Ф.И.О. – Франц Карлович Ландау.

До устья Амура идти почти триста верст. Перед отходом на нашем пароходе состоялся торжественный обед и крестный неожиданно для меня попросил пригласить в кают-компанию всех господ декабристов, включая и капитана нашего парохода. Его и старшего Бестужева Сергей Федорович знает лично и когда-то общался с ними.

На мостике нашего парохода остались наш лоцман и поднявшийся вместе с крестным один из его офицеров, которого отрекомендовали как прекрасного знатока амурского фарватера и кандидата номер один в списке будущих капитанов нашего флота, младший брат николаевского «наместником». Звать его Фридрих. Как и брат он отставник, но морской офицер.

Господа лоцманы попросили разрешения не присутствовать на обеде, а обсудить не терпящие отлагательства свои профессиональные лоцманские вопросы.

Специально для крестного я подготовил свой отчет о «проделанной» работе, в котором написал обо всем что он еще не знает. Устный рассказ обо всем получился бы очень долгим, а на бумаге получилось как ловчее и короче.

Сергей Федорович успел мой доклад прочитать еще до того как все заинтересованные лица собрались в кают-компании нашего парохода и во время обеда мы все как один занимались поглощением различных яств, приготовленных Тимофеем, Северьяном и двумя софийскими казаками.

Гвоздем программы были блюда приготовленные из медвежатины, густой суп поданный со свежим хрустящим хлебом, жаркое приготовленное в горшках для запекания и медвежьи лапы.

Все было настолько неожиданным и вкусным, что говорить о чем либо, кроме еды, совершенно не хотелось. Медвежатина была свежайшая, двое суток назад как по заказу в Софийск пожаловал молодой медведь-хулиган, которому наши казаки не дали разгуляться.

Среди них естественно оказались специалисты по приготовлению медвежатины и среднеразмерные куски мяса как положено двое суток вымачивались в винном соусе, а затем готовились при температуре больше ста восьмидесяти градусов Цельсия. Тимофей это особо подчеркнул когда доложил мне о меню званого обеда.

Это было первый раз, когда он докладывал мне какие-либо кулинарные тонкости и я не скрывая своего удивления спросил как это понимать.

– Медвежатина, ваша светлость, очень полезное для здоровья мясо. Но только тогда, когда она правильно приготовлена. А в этом вопросе главное правильная температура, – сказав это, Тимофей бросил многозначительный взгляд на Северьяна, который присутствовал при нашем разговоре. Он был в таком напряжении, что мне показалось, что у него реально шевелятся уши от того напряжения в котором он находился, стараясь не пропустить ни одного услышанного слово.

Ситуация была достаточна комичной и я расценил её как мастер-класс со стороны Тимофея, что он и подтвердил когда перед самым обедом.

Подробности я кстати расспрашивать не стал.

Когда подали на выбор чай и кофе, и естественно ко второму сигары, Василий с Иваном Васильевичем организовали свой кружок по интересам и получилось так, что мы остались втроем: крестный Константин Петрович Торсон и я.

Ни я, ни господа декабристы, ни разу не пытались завести разговор о князе Андрее Алексеевиче, его связи с ними и обстоятельств гибели. Но сейчас я каким-то внутренним чувством понял, что речь зайдет именно об этом и отложил свою любимую сигару.

Крестный сделал тоже самое со своей трубкой и спросил меня:

– Алексей Андреевич, ты, насколько я знаю никогда не пытался узнать правду о гибели своего отца. Если желаешь, Константин Петрович расскажет тебе, – крестный сделал паузы, как бы подбирая слова, – некоторые факты, которые полагаю знает только он.

У меня внезапно появилась какая-то пустота в душе и уверенность, что сейчас опять услышу о графе Белинском. Я даже хотел сказать «нет», но почему-то кивнул, соглашаясь, а потом сказал:

– Хорошо, я слушаю вас, Константин Петрович.

Торсон, опустивший голову когда крестный начал говорить, встрепенулся и как-то пронзительно посмотрел мне в глаза, как бы удостоверяясь ив искренности моего согласия.

– Князь Андрей был намного старше большинства из нас, если мне не изменяет память он ровесник Владимира Ивановича.

Константин Петрович вероятно имел в виду Штейнгеля, который был на три года моложе князя Андрея Алексеевича. Я это момент уточнять не стал, посчитав его не существенным и он продолжил свой рассказ.

– Нас познакомил Сергей Федорович в восемьсот двенадцатом году, – крестный не любил когда в его присутствии вспоминали о той войне и всегда уклонялся от подобных разговоров, особенно о своем участии в ней. Я, уважая его, не пытался что-либо узнать по своим каналам. Единственное что я знал, это было наличие у него двух наград, орденов Святого Георгия и Святой Анны.

Все дело было в том, что когда я становился во время рассказов нянюшки князем Алексеем, она рассказала мне о «моих» крестных. И я потом, улучив удобный момент, поинтересовался о Сергее Федоровиче у матушки.

Её ответ потряс меня. Она резко поменялась в лице и какое-то время была похожа на рыбу выброшенную на берег. А потом заявила, что крестный, будучи морским офицером, добился перевода в армию и воевал геройски и благородно. Но будет лучше, если я подробностей его военной биографии не буду знать.

Их знали только трое, сам Сергей Федорович и она со своим супругом. Остальные «знатоки» лежат в земле сырой. Теперь эти подробности знают двое. И она просит меня не пытаться их узнать, если у меня есть хотя капля любви и уважения к ней.

Сказать, что я был потрясен словами матушки, значит ничего не сказать. Естественно я даже не пытался ничего узнать, но сейчас у меня внезапно появилась уверенность, что об этом знает еще как минимум один человек – Государь.

Крестный при упоминании о войне о войне 12-го года резко отвернулся от меня, но я всё равно увидел как он изменился в лице. Торсон же эту эту «скользкую» тему развивать не стал и продолжил рассказывать, как говорится по существу.

– Когда я оказался в числе заговорщиков, то к своему удивлению два или три раза видел на заседаниях у Рылеева видел вашего батюшку. Он не участвовал ни в каких разговорах, только молча слушал.

Рылеев накануне получил письмо от Пестеля в котором обвинил князя Андрея в замышляемом им предательстве. Письмо было написано естель открытым текстом написал, что мой батюшка примкнул к заговору с единственной целью, выдать всех его участников властям.

Главный питерский заговорщик дал прочитать письмо князю и потребовал объяснений.

Князь Андрей вспылил и сказал, что о чести может говорить кто угодно но только не потомственный казнокрад и предатель Пауль Бурхард, который последовательно предал свою Веру, затем Царя, а теперь готов предать при случае и Отечество.

Затем князь заявил, что господин Рылеев великолепно знает, что он, светлейший князь Андрей Алексеевич, на предательство не способен и собрания господ заговорщиков посещает с единственной целью, предотвратить замасленное ими злодейство – убийство императорской фамилии.

После этого князь спросил Рылеева, неужели он, то есть Рылеев, не помнить о разговоре, который у них состоялся, когда тот позвал его в ряды заговорщиков. Или всё дело в деньгах, которые он, Рылеев получал от князя.

Рылеев промычал что-то нечленораздельное, а князь продолжил.

Он заявил что, больше с господами заговорщиками общаться не будет. Доносить на них не будет, тем более что в этом нет никакой необходимости, о заговоре Государь все и так знает. А он, князь Андрей Алексеевич, сделает всё возможное,чтобы если кому-то из императорской фамилии и суждено погибнуть от рук заговорщиков, то только не от руки прожженного польского негодяя и клятвопреступника с которым связался такой же негодяй и клятвопреступник бывший Пауль Бурхард.

Где-то в середине рассказа Торсона я совершенно успокоился, слушал его даже с интересом и сразу же вспомнил, что когда-то где-то мельком читал или слышал что семья Пестеля исповедовала лютеранство и он будучи старшим ребёнком в семье, при крещении он получил имя Пауль Бурхард.

Насчет предательства царя тоже все понятно, как и готовности предательства Отечества. Пестель тесно общался в польскими заговорщиками и был среди тех, кто был согласен возродить Речь Посполитую как благодарность за поддержку. И мало того эти господа еще предполагали вообще расчленение России на несколько частей. А уж общение с графом Белинским, а слова об общении с прожженным польским негодяем и клятвопреступником я расценил именно так, для меня лично вообще что-то за гранью чести русского дворянина.