Текст книги "Олигарх 7 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шерр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Глава 8

В первый день мы прошли немного. Наш пароход – во главе флотилии, «Император Николай» пока следует за нами. Но завтра он займет позицию замыкающего.

Главной задачей нашего второго парохода будет обеспечение безопасности флотилии. Не должно быть оставшихся или оказавшихся без помощи. И мой главнейший кадровый принцип – людей надо беречь. Я не считаю, что владетельным особам вроде меня не надо волноваться, мол, бабы новых нарожают. И везде в моих владениях абсолютно все знают, что светлейший спросит за каждую невинно погибшую душу.

Когда-то мною были преподнесены жестокие уроки виновным в этом. И сейчас все знают, что никому это не сойдет с рук. Самое незначительное наказание, которое не минуемо последует, – кулачная расправа.

Поэтому, в частности, во всех моих владениях первое открывающееся учебное заведение – это фельдшерско-акушерская школа. Они есть везде, и везде уже нет недостатка в этих кадрах.

В моих владениях есть то, что скоро назовут охраной труда, защитой и охраной материнства и детства. В наших имениях и на заводах беременные выполняют только посильную работу на ранних сроках, дети до года – только с мамами, а при необходимости и до трех лет.

Однажды я увидел, что в одной из деревень Нарвской мызы двухлетний малыш был оставлен на попечение старших брата и сестры. Они увлеклись игрой и про малыша забыли. От беды спасло мое появление.

Нерадивые няньки и родители были безжалостно выдраны: дети с мамашей – розгами, а отец семейства получил кнутом на пару со старостой деревни. Управляющему я лично пересчитал зубы, когда он попытался оправдываться. Этот случай быстро стал известен везде, и больше ничего подобного нигде не повторялось.

Однажды Анна, вспомнив этот случай, спросила:

– Алексей, а если кто-то из нас будет виноват, то как накажешь? – её тон не оставлял сомнений в неотвратимости наказания, вопрос был – как.

Вопрос, как говорится, интересный. То, что накажу, – это однозначно. А вот как? Я, честно говоря, никогда над этим не задумывался. Почему-то у меня чуть ли не стопроцентная уверенность, что мне никогда не придется этого делать.

– Попрошу уйти, кого-то, возможно, навсегда, – ответил я после недолгого раздумья. И, ухмыльнувшись, добавил: – Мужскому роду еще и личность помну, скорее всего.

Почему-то я думаю, что Анна Андреевна наш разговор передала всем заинтересованным лицам, но ситуаций, подобных нарвской, а не говоря о более тяжелых, больше ни разу нигде не было. По крайней мере, мне об этом не докладывали. Несколько раз доходили отголоски каких-то обид на братьев Петровых, которые, по слухам, кулаками частенько что-нибудь до кого-нибудь доводят.

Первое время за океаном было достаточно много подобных инцидентов, но люди, поставленные там у руля, политику и шкалу ценностей моей светлости хорошо знали и, самое главное, целиком поддерживали. Поэтому и за морями-океанами с этим делом был порядок.

Думаю, в этом была одна из причин, почему поток желающих переселиться в наши владения не оскудевал, и на сто процентов только по этой причине был просто взрывной рост детского населения. Оснований не верить Матвею у меня нет, но то, что он написал о медицинских итогах прошедшего года, у меня слабо укладывается в голове.

На тысячу родившихся в наших имениях и рабочих поселках умерло всего трое младенцев до года. Никакой мировой статистики по этому поводу еще нет, она начнет появляться лет через тридцать. Но оценочные суждения уже есть и в России, и в Европе. Матвей считает, что наши показатели лучше чуть ли не на порядок.

Я в этом деле ситуацией не владею, читал когда-то, что в первой половине XIX века детская смертность выражалась везде десятками процентов.

А вот что точно у нас почти космос по сравнению со всем миром, так это материнская смертность.

Мои познания в акушерстве и выхаживании детей до года были далеко не дилетантскими. Жизнь, к сожалению, заставила вникать в некоторые вопросы, когда у жены и других близких мне дам, вроде сестер, жен друзей и тому подобное, были проблемы. А мое врожденное любопытство заставило узнать и многое другое.

Поэтому для XIX века я в вопросах материнства и раннего детства был дока.

После холерной истории Матвей перестал мне задавать вопросы об источниках моих знаний, и всё, что я говорил по медицинским вопросам, просто принимал на веру как абсолютную истину. А вот правильное отношение к этому делу пришлось в достаточно большое количество людей в буквальном смысле вколачивать силой.

Матвей – умница, и к своему отъезду в Америку сумел создать пусть и небольшую, но крепкую, а самое главное – верную команду единомышленников. Они быстро поняли, что уподобляться Дон Кихоту – дело совершенно гнилое, и попытка перебить обух плетью обречена на провал. Поэтому, когда они вместе с Матвеем убедились в стопроцентной правоте светлейшего князя в таких медицинских материях, спорить с твердокаменной системой европейской и российской медицины не стали.

На различных конференциях наши эскулапы, конечно, пытаются доносить до своих коллег мое мнение, которое они теперь полностью разделяют, но это, как и в холерных и тому подобных вопросах, – глас вопиющего в пустыне.

Но в моих владениях – в российских, а тем более в восточных и американских, – мой административный и финансовый ресурс огромен. Никто не смеет мне здесь даже пытаться перечить, господа.

Поэтому рожают у нас только в роддомах, причем так, как это делали в моем покинутом прошлом. Новорожденных сразу же прикладывают к груди. Диких, на мой взгляд, методов кормления уже нет совершенно. И даже появились мужчины-акушеры.

Один из результатов, вгоняющий коллег наших эскулапов в настоящий ступор, – полнейшее отсутствие в «светлейших» роддомах родильной горячки. Именно за это наши роддома так и стали называть в широких массах. По данным Матвея, в роддомах майората за пять, пять! последних лет не было ни одного случая этого страшного заболевания.

Но даже этот факт не может перебороть косность европейской медицины! Русские дикари не могут быть умнее всей Европы! Слава Богу, что хотя бы в матушке-России начинают слушать Матвея с коллегами.

В Америке с этим делом, кстати, все отлично. Господин доллар и его товарищи там, как известно, правят бал. Поэтому в Калифорнии, Техасе и, что самое интересное, северных районах Мексики все обстоит в этом плане замечательно. В Приангарье, Забайкалье и Якутии еще есть проблемы, но они решаются прямо на глазах.

Дойдя до будущей Игнашинской станицы, мы бросили якорь. Конечно, вполне можно было идти дальше, но я счел необходимым остановиться, чтобы проверить порядок в караване нашей флотилии. Дело совершенно новое и непривычное, поэтому лучше лишний раз перестраховаться.

Отдав необходимые распоряжения, я пригласил на борт нашего парохода Михаила Кюхельбекера, капитана «Императора Николая» и есаула Телешова.

Рассусоливать с господами бывшими мятежниками я не стал и молча подал им письмо Яна, в котором он излагал последние новости, касающиеся господ декабристов.

За всё время своего пребывания в Восточной Сибири я уже достаточно много раз общался со многими из них, и никто ни разу не высказал мне даже намека на негатив по отношению ко мне. Это, кстати, очень контрастировало с сохраняющимся, скажем мягко, «холодком» ко мне в некоторых домах Петербурга и Москвы.

У меня был момент, когда я хотел спросить у некоторых декабристов, например, князей Трубецкого и Оболенского, или того же господина Никиты Муравьева, бывших руководителей Северного тайного общества, об участии в этом деле князя Андрея Алексеевича.

Но потом подумал и решил: а зачем? У меня была стопроцентная уверенность, что это дело поросло быльем и совершенно не полезно ни для кого его ворошить. Мне, конечно, от этого будет ни тепло ни холодно.

А вот Анне Андреевне и матушке это знание, я уверен, доставит только лишние переживания и, возможно, горе. И скажите, пожалуйста, зачем это и кому надо?

Сами господа декабристы, надо сказать, тоже не делали никаких попыток заговорить со мною на эту скользкую и неприятную тему. Хотя с князем Андреем, я думаю, из них были знакомы очень многие. Наверняка все гвардейцы как минимум.

Мероприятие в кают-компании нашего парохода было скорее ранним ужином, чем обедом, и письмо от Яна я достал, когда подали чай.

Господа декабристы сразу же попросили разрешения уединиться своим кружком, а я, кивнув в знак согласия, пригласил сесть поближе лоцмана Агеева и есаула Телешова.

Для есаула у меня тоже был дорогой подарок – письмо от его жены. Он явно такой «подлости» от меня не ожидал и даже растерялся, сумев только выдавить из себя сдавленное и протяжное «Алексей Андреевич», и дрожащими руками начал рвать конверт.

Я прикурил свою любимую сигару и жестом попросил Ивана Васильевича расстелить карту Приамурья, которую я нарисовал по памяти.

– Что скажешь, – я ткнул в карту, – Ларион Степанович, верно тут нарисовано или, может, какие-нибудь дополнения и уточнения есть? Только давай без светлостей, я привык, чтобы мои люди обращались ко мне по имени-отчеству.

– Как скажешь, Алексей Андреич, хозяин – барин.

Господин лоцман затянулся своей трубкой; пару минут назад он достал ее и попросил разрешения закурить. Я в ответ предложил ему табачную смесь сортов турецкого, бразильского и какого-то штатовского. Это была любимая смесь крестного, и её мы везли ему в подарок.

– Ишь ты, карта какая хитрая, а точная какая. Как будто тот, кто рисовал, сам по Амуру ходил, – господин лоцман удивленно покачал головой. – Конечно, я тут много чего могу нарисовать, но лучше будет, если чертежник из двух одну сделает.

Ларион Степанович достал свою карту и аккуратно расстелил её рядом с моей.

– Я в устье Амура был один раз, еще до того как туда пришли твои компанейские, – секрета из прихода наших людей в устье Амура никто не делал, и все, кому надо, это знали. – Поэтому те места я примерно нарисовал. Некогда мне было там задерживаться.

– Да ты знаешь, Ларион Степаныч, устье Амура меня не сильно интересует. Там, я думаю, всё понятно будет, когда придем, конечно. Ты расскажи про то, как идти будем. Какая погода на твой взгляд ожидается? Как вода в реках стоит? Когда межень бывает? Где опасные мели и перекаты?

– Это я тебе всё сейчас расскажу, – господин лоцман с довольным видом затянулся и выпустил вверх два жирных табачных кольца. – По порядку всё сейчас расскажу.

Услышав о предстоящем рассказе, капитаны Торсон и Кюхельбекер поспешили присоединиться к нам, а следом и все остальные. Они уже успели прочитать все интересующие их известия, которые были мною специально подчеркнуты.

Ларион Степанович внимательно окинул острым взором всю обступившую нас компанию и довольно хмыкнул.

– Идти придется около месяца, и решение пойти сейчас – очень мудрое. Думается мне, май в этом году будет весь спокойный. А вот летом покоя не будет. Так что летом на баржах лучше не сплавляться. Кочям, – я, когда осматривал на Шилкинской верфи строящиеся агеевские корабли, назвал их кочами, и все тут же стали использовать это название, – конечно, амурские шторма не страшны, если, конечно, команда будет опытной и не растеряется. Пароходам, скорее всего, тоже нечего будет опасаться. А вот на баржах опасно будет, – еще раз повторил господин лоцман.

– А сентябрь как будет, на твой взгляд?

– Думаю, тоже тихим будет, тут в верховьях – точно. Так что в сентябре можно еще сплав провести, если в низовьях всё будет готово к встрече.

– А в середине лета? – тут же спросил Василий.

– Под какой-нибудь большой шторм за месяц точно попадете, а тот может чуть ли не всё растрепать. Летом от греха подальше можно ходить только на кочах. Они, Василий Алексеич, любой шторм выдюжат.

Речь нашего лоцмана на удивление очень грамотная и почти правильная. Но вот имена и отчества он почему-то почти все как-то укорачивал и произносил по-простонародному, да часто вставлял словечки различных наречий, которые слышал когда-либо.

– И в этом ты уверен, как говорит Алексей Андреевич, на все сто? – прищурившись с недоверием, спросил Иван Васильевич.

– Ежели команда опытная будет, то конечно, – уточнил Ларион Степанович. – А ежели тюти будут, то и на тихой воде утопнут.

– А где мы возьмем опытные команды? По Амуру у нас еще никто не ходил, – разговор в «веришь-не веришь» совершенно ни к чему, и я перевел его в практическую плоскость.

– На кочах идут пять мужиков, которые со мной раньше по Амуру ходили. И в китайских деревнях наберется еще не меньше двух десятков. Я, когда на коче ходил, всегда кого-нибудь из них брал.

Ларион Степанович наклонился над столом, как бы что-то разглядывая на карте, а затем ткнул в какую-то точку своей трубкой.

– Вот здесь, на левом берегу, верстах в двух от берега, живут две большие семьи. Лет тридцать назад два беглых каторжника там осели. Жен они себе взяли у китайцев. Родились у них все больше сыновья. Сейчас на двоих ровно полтора десятка. Десяток уже мужики. Девок всего трое.

– Удивительные вещи рассказываешь, Ларион Степаныч. Раньше чего-то молчал, – недовольно проворчал Василий.

– Уговор у нас такой с ними был. А тут один из сыновей ко мне пришел и сказал, что они согласны будут пойти к его светлости служить, ежели Алексей Андреевич их родителей помилует.

На этот раз мое имя и отчество Агеев произнес литературно правильно, причем даже подчеркнул это голосом.

– А за что они каторге были? – спросил я после небольшой паузы.

– Солдаты они беглые. Но русской крови на них нет.

– А нерусская, наверное, есть, – со смешком осклабился Иван Васильевич.

– Всё возможно, места там дикие.

– А почему ты так уверенно говоришь, что русской крови на них нет?

– Так они золотишко в тех краях нашли, я за него сыновьям русских жен находил. Ну и интерес проявил на Нерчинском Заводе. Вот мне и сказали.

Да, интереснейшие сказки рассказывает наш лоцман. Но это и не удивительно. Думаю, такие сюрпризы будут еще не раз.

– Если невинной крови нет, то можно и помиловать. Только сам знаешь, главное – служить верно.

– Невинной крови, ваша светлость, на них точно нет, – безапелляционно отчеканил Агеев.

– Тогда так тому и быть, – подвел я итог разговору на очень скользкую и всегда неприятную мне тему.

За все эти годы уже неоднократно приходилось наказывать, миловать, отправлять кого-то умирать или лишать жизни. Но привыкнуть к этому не могу. Каждый раз после этого болит и плачет душа, а в волосах уже появилась ранняя седина. О каждом случае говорю регулярно на исповеди, и эта боль на самом деле никогда не проходит, только затихает, перестает жечь душу, но никогда не проходит до конца.

– И какой нам прок будет от этих семей? – Василий задал первый же напрашивающийся вопрос.

– Восемь взрослых мужиков сразу же придут на кочи, а они все уже ходили со мной по Амуру.

– Это у тебя людей по всему Амуру наберется больше трех десятков. Это уже кое-что. Человек пятьдесят отберем из тех, кто сейчас идет. Несколько десятков наберется среди наших, которые сейчас пошли на Амур. Сколько-то человек наберем среди тех, кто живет на Шилке и Аргуни. Господину есаулу, – я кивнул на Телешова, который молча слушал наш разговор, – поручим доставить в Усть-Стрелку наш приказ по этому поводу.

Василий тут же достал бумагу и начал писать, а я продолжил беседу.

– А что за золото они нашли?

– На небольшой речке понемногу песок намывают. Бывают годы, когда и десяток золотников за сезон получается. Но в основном – пять-шесть.

Глава 9

Письмо Василий написал быстро. Главным в нем было распоряжение об ускорении строительства кочей, причем желательно более грузоподъемных. Ларион Степанович начертил чертежи еще двух судов: двух– и трехмачтовых, которые, вероятно, вполне смогут ходить по Охотскому морю.

Для каждого построенного коча Василий велел немедленно набирать команду и ускоренно осваивать суда, спуская их сразу на Амур.

Третье распоряжение касалось готовности ко второму возможному сплаву в середине лета и стопроцентной к третьему, не позднее первого сентября.

Я молча поставил подпись. Василий тотчас запечатал письмо и протянул есаулу Телешову, который сразу вышел из кают-компании.

– С этим вопросом всё, – подытожил я. – Давай, Ларион Степанович, по порядку дальше рассказывай.

– Вода в этом году стоит очень высокая и, думаю, дольше обычного продержится. Так что межень особо опасной не будет. А мели на Амуре образуются часто в самых неожиданных местах. Я на своей карте обозначил все опасные участки, какие знаю. Но если идти строго по речному ходу, который я проложил, то везде будет не меньше четырех футов. Да и то такое случалось лишь однажды, в самом начале Амура.

Разговор на этом по существу закончился. Михаил Кюхельбекер, идя замыкающим в колонне флотилии, получил задание тщательно наносить на карту ориентиры для прохождения по Амуру. Составление лоции одна из первейших задач для обеспечения регулярного судоходства на реке. Для выполнения этой работы к Кюхельбекеру на период сплава прикомандированы братьев Бестужевых.

Ночь мы с Василием провели в новой, только что основанной станице Игнашинской, просидев до рассвета у костра вместе с есаулом и его казаками, слушая их рассказы о минувшей зиме и всякие небылицы.

Рано утром, еще до восхода солнца, мы были на борту нашего парохода. К месту будущего Албазина направляются есаул Телешов и треть его отряда. Они останутся там и займутся под руководством есаула возрождением поселения.

Место исторического Албазина флотилия достигла еще засветло, пройдя сто сорок верст за неполные четырнадцать часов.

Получилось, что наша скорость составила больше десяти верст в час. Наш господин лоцман оценил это как высочайшее достижение.

Достижение это или нет, мы разбираться не стали. Три священника, отправившиеся с нами, отслужили молебен. Я вбил колышек на месте будущего храма, где будет пребывать историческая Албазинская икона Божией Матери, которую торжественно вручил иеромонаху отцу Василию. Ему предстоит возвести здесь церковь, а потом начать возрождение мужского монастыря во имя Всемилостивого Спаса, где в дальнейшем и будет храниться святыня.

Будущие станица с храмом и монастырь расположатся на левом берегу Амура, вдоль которого идет судовой ход. На правом берегу небольшая китайская деревня, производящая впечатление покинутой.

Между берегами находится довольно большой остров, который сейчас почти полностью ушел под воду. Наш лоцман говорит, что такое бывает очень редко. На острове, естественно, никто не живет, зато там замечательные заливные луга.

То, что мы пришли к месту исторического Албазина именно сейчас, очень замечательно. Сразу видно, где можно начинать строить дома, чтобы избежать проблем с затоплением во время больших разливов.

Пока мы торжественно закладывали новую станицу, Ларион Степанович сплавал на правый берег и отыскал трех спрятавшихся жителей китайской деревни. Большинство китайцев просто убежали при приближении нашей флотилии. Никто из них еще не видел парохода, и он произвел на них ошеломляющее впечатление. Результатом стало паническое бегство.

Один из спрятавшейся троицы оказался как раз тем китайцем, который ходил с нашим лоцманом по Амуру и слышал его рассказы об огнедышащих машинах и пароходах. Юный Ларион имел счастье лицезреть первые пароходы во время своей жизни в Воспитательном доме и даже слышал об английских паровозах.

С правого берега наш лоцман вернулся со своим китайским другом, который с удовольствием принял предложение плыть вместе вниз по Амуру. Его зовут Ван Ян. Несмотря на свои тридцать, он одинок. Ян достаточно образован: в детстве и молодости его обучал родной дед, когда-то учившийся, а потом живший в Пекине.

Ван Ян прилично говорит по-русски, по крайней мере его вполне можно использовать как переводчика.

С его помощью Ларион Степанович объяснил двум другим китайцам, что ни нас, ни новых соседей бояться не надо, но относиться к ним следует с уважением. Когда будущий новый Албазин проходил хвост нашей флотилии, Михаил Кюхельбекер увидел на правом берегу группу китайцев, которые дружелюбно махали руками. Что ж, добрый знак.

После Албазина Амур начинает понемногу меняться. До этого он, можно сказать, типичная горная река. Горы, которые, конечно, не идут ни в какое сравнение, например, с забайкальскими, те и повыше, и более дикие, начинают постепенно отступать от реки. Появляется все больше мест, вполне пригодных для жизни, и как результат на правом, китайском берегу стали возникать деревни.

Жители этих селений через некоторое время перестали уходить при появлении нашей флотилии, но настороженность, конечно, сохранялась.

Спокойная тихая погода в сочетании с очень светлыми лунными ночами позволяла осторожно двигаться частично и по ночам. Конечно, на несколько часов мы останавливаемся практически каждые сутки, но иногда движемся и всю ночь.

До устья Зеи мы шли неделю. Ларион Степанович очень хороший лоцман, поэтому никаких неприятностей не случилось. Постоянные промеры глубины показывают, что под килем постоянно несколько метров воды.

При приближении к устью Зеи промеры показали: глубина Амура на судовом ходе иногда превышает пятнадцать метров. Услышав цифры последнего измерения, довольный Ларион Степанович повернулся ко мне.

– Вода сейчас стоит почти четыре сажени. Как-то в этих местах в межень была всего одна.

Произведя несложные математические вычисления, можно сделать вывод, что вода в Амуре поднялась максимум на три сажени, то есть на шесть метров. А это значит, что в верховьях глубина в межень тоже сажень, то есть два метра. Старожилы, правда, утверждают, что бывает, но очень редко, всего четыре фута, то есть метр двадцать.

Осадка наших пароходов и кочей при максимальной загрузке ровно метр. И это означает, что от Усть-Стрелки до устья Зеи, где мы заложим станицу Благовещенскую, Амур всегда судоходен.

Когда мы дошли до Зеи, к нам на борт поднялось еще пятнадцать человек: десять китайцев и пятеро русских. Это всё товарищи нашего лоцмана по его хождениям по Амуру.

Появление русских меня не удивило. Я всегда подозревал, что кто-нибудь из отчаянных, которых в России много, а в Забайкалье особенно, наверняка ушел на Амур.

Все, кто поднялся к нам на борт, были как раз из таких. Беглых каторжан, надо сказать, среди них больше не оказалось.

Еще издалека, за несколько верст до устья Зеи, впередсмотрящий доложил, что на левом берегу Амура стоит большой шатер, над которым развевается флаг Цинской империи, а ниже него еще какой-то флажок. Это означает только одно: прибытия нашей флотилии ожидает господин Го собственной персоной.

В этом месте, носящем название Сахалян, находился небольшой маньчжурский караул, первый от самого начала Амура.

Переговоры проходили на нашем пароходе. После достаточно многословной вступительной приветственной части, почти час я слушал перевод цветистых речей о величии Поднебесной и ее императоров, которые произносили два разряженных напыщенных павлина.

Сам господин Го, одетый в скромный костюм простого маньчжурского кавалериста, сидел молча и спокойно, никак не проявляя эмоций.

Когда речи закончились и воцарилась тишина, он поднял правую руку и повел ее в сторону. Тут же все китайцы начали торопливо выходить из кают-компании, где шли переговоры.

Дождавшись, когда его свита выйдет, господин Го произнес на безукоризненном английском:

– Ваша светлость, я бы хотел поговорить с вами тет-а-тет.

Все присутствующие с нашей стороны английский знали. Поэтому я, не оборачиваясь, произнес по-русски:

– Господа, будьте любезны.

Когда мы остались одни, господин Го как расслабился и перестал производить впечатление сфинкса.

– Я буду с вами откровенен, ваша светлость. Вы, конечно, знаете, что положение нашей империи ужасно. Мы находимся на краю пропасти, в которую вот-вот сорвемся. Опиум разлагает и убивает всех. Я хочу здесь отгородиться от него и попытаться спасти свою родную Маньчжурию. Еще не поздно, и есть шанс возродить наш народ.

От такой прямоты и откровенности я в буквальном смысле потерял дар речи. Пару минут молчал, не зная, что сказать, а господин Го терпеливо и внимательно смотрел мне в лицо.

– Вы хотите, – начал я, взяв себя в руки, – используя полученное от нас золото, провести модернизацию коренной территории Маньчжурии и, когда ваша империя потерпит поражение в неизбежной войне с Англией и другими европейскими странами, провозгласить здесь свое государство?

– Да, вы меня поняли абсолютно правильно.

– И когда, по-вашему, будет эта война? – мне с трудом удавалось сдерживать изумление и формулировать вопросы.

– Войн будет несколько. Китай слишком большой, чтобы его разгромить за одну кампанию и полностью подчинить себе. Поэтому я думаю: первая война случится лет через пять на юге. Англичане хотят создать там свою колонию и добиться открытия наших портов для английской торговли.

Да, передо мной сидел умнейший человек, который хорошо понимает реальное положение дел в своей стране. И, похоже, лично у него капитально подгорает, если он так говорит откровенно. Подобная манера общения, на мой взгляд, вообще никогда не была свойственна жителям Поднебесной.

Господин Го, похоже, понял, о чем я думаю, и иронично улыбнулся.

– Вам, князь, наверное, удивительно слышать от меня такие откровения. В нашей стране дела ведутся по-другому. Вот так, как это делали только что два болвана, присланные мне из Пекина. Но моя бабушкой была англичанка, и до семнадцати лет я жил и учился в Лондоне. После смерти отца уехал в Китай, где сразу же занял положение, соответствующее своему происхождению. Кто вы такой, я великолепно знаю. Вы даже не представляете сколько у нас общих знакомых в той же Англии. И в вашем Санкт-Петербурге. Поэтому я знаю, как с вами правильно вести дела.

Мой собеседник сделал паузу, как бы давая мне время обдумать услышанное и сделать выводы.

– Ваш прогноз насчет предстоящей войны мне нравится. Тем более что он полностью совпадает с моим, – я решил на встречных курсах тоже играть в откровенность и, более того, перехватить инициативу. – Я, господин Го, считаю, что войн будет две. Первую вы описали. Как я уже сказал, мое мнение такое же. Вторая война произойдет лет через пятнадцать. Территориальных потерь будет немного, но империя Цин окажется полностью открытой для иностранной торговли, опиум станет свободно продаваться на всей территории страны, китайцев начнут вывозить в качестве рабочей силы в другие государства, а власти превратятся в марионеток в руках европейцев.

Господин Го слушал меня совершенно невозмутимо, только губы выдавали гнев, закипавший в нем. Но когда я закончил, он кивнул и тут же спокойным голосом ответил:

– Да, я согласен с вашим прогнозом. Используя полученное от вас золото, я хочу резко увеличить население Маньчжурии. Вы быстро развиваете свои владения, и с вами уже сейчас можно выгодно торговать. Я хорошо знаю, что происходит в Северной Мексике, которая граничит с вашим Техасом.

Дальше, собственно, говорить ничего больше не надо. Мне лично всё понятно. Уже сейчас нам есть чем торговать с Китаем. Маньчжурские товарищи господина Го станут посредниками. И под это дело они начнут подтягивать народ из густонаселенных районов Китая, в первую очередь этнических маньчжуров. Через некоторое время начнет развиваться маньчжурское Приамурье, а затем и остальная Маньчжурия. И, возможно, через двадцать лет, когда должна будет приключиться вторая опиумная война, армия, которая создастся в этой новой Маньчжурии, вполне сможет оказать сопротивление захватчикам. Войну Китай в любом случае проиграет, но условия мирного договора будут совершенно иными. Стороны, возможно, начнут готовиться к следующей, третьей войне, а вот ее исход вполне может быть уже в пользу Китая.

Всё это я изложил господину Го и вопросительно посмотрел на него: правильно ли понимаю его мысли. Его тонкие губы тронула такая же едва заметная улыбка.

– Да, ваша светлость, вы всё описали совершенно правильно и верно. А теперь позвольте мне продолжить.

Я молча сделал утвердительно-приглашающий жест.

– У вас, естественно, сразу возникает вопрос: а не пожелаем ли мы потом взять полный исторический реванш и отбросить Россию за Байкал? После заключения нашего с вами договора император создал генерал-губернаторство, в которое вошли три провинции: Гирин, Фэнтянь и Хэйлунцзян. Генерал-губернатором назначен я. Мне дано право сформировать дополнительную маньчжурскую дивизию, или «знамя». Сейчас в моем распоряжении неполный батальон, у нас это называется «чалэ». Если вы не против, я сделаю небольшой экскурс в историю.

После этого господин Го прочитал мне небольшую лекцию об истории Маньчжурии и отношении трех, как говорится в XXI веке, этносов: маньчжуров, монголов и собственно китайцев, или ханьцев. Рассказал он про Ивовую изгородь, а самое главное, что в находящихся севернее ее провинциях Гирин и Хэйлунцзян собственно китайского населения сейчас официально практически нет. Реально конечно ханьцы уже мигрируют на сесер, но пока еще не массово.

Вдоль Амура живут немногочисленные маньчжуры на его правом берегу и всякие местные племена на левом, которых империя Цин со времен осады Албазина считает своими подданными. На правом берегу Аргуни китайцы в небольшом количестве уже тоже есть.

Провинция Гирин восточнее реки Сунгари на самом деле сейчас практически безлюдна: там запрещено селиться всем, в том числе и маньчжурам. Эти земли являются доменом императорского дома и считаются заповедными. Население есть только в самом Гирине и его окрестностях и вдоль Сунгари, где очень много ханьцев.

Что-то про то, что маньчжурские императоры в процессе своих завоеваний принудительно переселили большую часть населения собственно Маньчжурии на юг, я примерно знал. Но вот то, что сейчас многие районы Маньчжурии практически безлюдны, для меня вообще-то новость, как и то, что ханьцы, которые уже составляют реально большинство в Маньчжурии, живут в основном в городах и вдоль Сунгари.

Больше всего меня удивило, что сейчас еще нет «зазейских» маньчжуров на левом берегу Амура, о которых я слышал в своем прошлом. Получается, они появились позже, после того как в начале 1840-х годов власти Поднебесной стали поощрять заселение Маньчжурии.

Слушая господина Го, я сразу вспомнил претензии на русское Приморье и Приамурье в покинутом мною будущем. На эти земли исторические права имела бы Маньчжурия, но она канула в Лету. А Китай на самом деле сам был завоеван маньчжурами и поэтому никаких исторических прав на эти земли не имеет.

Гарантией того, что никто в нынешней Поднебесной не предложит России уйти за Байкал, господин Го назвал самого себя. А по истечении нашего договора об аренде он предложил вариант уступки Приамурья нашей компании.