Текст книги "Припрятанные повести"

Автор книги: Михаил Левитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Всего на несколько дней, пустяк, она так давно хотела в Бразилию на Копакабану, она так никогда не бывала в Рио, что делала в Афинах, почему не с мужем, он так и не успел спросить.

Боль прошла. И справа, и слева. Да была ли она вообще, эта придуманная им боль?

– Чем ты занимаешься? – спросила она в полете. – Не хочешь – не говори. Может, ты черт, может, притворяешься, ты всегда был сам по себе, ничего нельзя узнать! Да, у тебя была какая-то мечта! Ты не говорил какая, она удалась?

– Нет, – сказал он. – Я неудачник.

– Не говори мне этого слова! Ненавижу неудачников. Я не умею жалеть. Скажи, что ты пошутил!

– Ну конечно, какой неудачник, если я встретил тебя!

– У тебя, наверное, проблемы с деньгами, ты не сумел разбогатеть, ничего, я скажу мужу, он тебя устроит, что ты умеешь делать?

Он хотел сказать, что умеет помнить глубоко и сильно, что, как земля, хранит в себе такое количество всеми забытых людей, что больше ни на что времени нет. О своем главном занятии совсем не хотелось говорить.

– Подожди! Я что-то слышала о тебе лет двадцать назад, в Кливленде, у меня дом в Кливленде, не у меня, у бывшего мужа, та актриса русская, она пела в этом городе для русских, а потом моя мама повела ее к нам, как же, мы были самым богатым домом в этом захудалом городишке!

И там я спросила ее о тебе, знает ли она, куда ты делся, почему о тебе ничего не слышно, а она засмеялась и сказала, что ты даже очень никуда не делся, что ты знаменит, я только не помню чем, рассказала, что женат на прославленной актрисе, у вас дети, и тогда я пошла в кабинет мужа, он слыл лучшим юристом этого занюханного городка, полезла на антресоли и достала две связки твоих писем, там ты писал ко мне, когда уехал, там только обо мне, столько любви, я догадывалась, что тебе не везет.

– Да, но мне повезло с тобой, – сказал он. – Остальное не в счет.

– А помнишь? – Она неожиданно для себя покраснела. – Я так страдала, дура, дура, дура, помнишь, как я спрятала у себя в спальне за шторой Витку, помнишь Витку, она тоже была влюблена в тебя, чтобы она увидела, как мы занимаемся любовью, мне хотелось похвастать тобой.

– Получилось? – спросил он.

– Не знаю… Оказывается, эта сумасшедшая плакала от стыда, пока мы занимались любовью. Ты был почти мой первый, заметил?

– Замолчи, – сказал он. – Дура проклятая, ничего я не заметил, ты бы вспомнила, как там в багажном твои любимцы!

– Боже мой, – спохватилась она, – ты их помнишь, а я забыла, пойду проведаю. Принесут вино, мне бери белое, себе какое хочешь, а впрочем, можно водку и икру, ты любишь водку, что я спрашиваю, мне всегда казалось, что ты сопьешься!

«Не трынди ты, господи», – хотелось сказать ей, но она убежала к собачкам.

Чем она была хороша? Отсутствием смысла, в ней не было никакого смысла, не стоило расспрашивать, чем она жила все это время. Глупо!

Она не знала даже, кто такой царь Соломон, и это ее ничуть не смущало!

Еще в детстве взяла разбег на своих крепких ножках и не заметила, что пролетела уже три четверти дистанции.

Но вот до чего дошло, даже она, эта крошка, могла стать на время счастьем, потому что никого из прошлого не осталось, а нового он не хотел. Только детство. И так уверовал в это, что все города сравнивал с собственным детством, а любовь к себе – с отцовской любовью.

Почему он пятится назад от цели, откуда эта нерешительность, почему он не красит сейчас кладбищенскую оградку, не подметает остатком веника могильную плиту? Какое Рио? Они даже не поняли бы, о чем он говорит. Рио – город, устремленный вверх, ты еще не прикоснулся к земле, но чувствуешь, как он дышит в брюхо самолета. Сколько лет назад имело смысл в нем побывать? Не хотелось.

– Искупаемся на Копакабане, – сказала она. – И к делу.

Оказывается, было дело. Она решила купить в Бразилии ковры. Ей советовали.

Если бы кто-нибудь сказал ему, что он должен бегать по Рио с собачьим поводком в руке рядом с ней и следить, чтобы собачки не потерялись… увидел бы его кто-нибудь, не поверил! Где же Рио, где ты, бесполезный город!

Она его приодела как бразильца в прибрежном магазине, получила наотрез отпор только в одном:

– Никаких плавок. Купаться буду в трусах, это фирменный знак моего отечества!

– Мне стыдно за тебя, – начинала она вещать, и тут Петр, не дослушав, прямо в магазине расстегнул брюки, чтобы продемонстрировать ей трусы.

– Свинья, – кричала она. – Клоун! Теперь я знаю, чем ты занимался на родине и стыдился мне признаться, ты – клоун!

Она была почти права, он – клоун, только стыдиться этого было незачем. Так что купался он в трусах, а она в маленьком затейливом купальничке с кокеткой. И однажды он увидел небольшой рубец поверх груди, выглянувший из-под купальника.

– Что это? – спросил он. – Ты оперировалась?

– Ерунда, – сказала она. – Всё уже в порядке, я наблюдаюсь в Лондоне, ты знаешь, какие в Лондоне врачи?!

И сделала огромные восторженные глаза.

Ему же рубец этот не понравился. Но если ей нравится наблюдаться в Лондоне… Единственное, что сказал:

– Спрячь его, не стоит на солнце.

Но она только фыркнула и прикрылась одним из шпицев.

Теперь, прежде чем начать осваиваться в городе, он уже заранее чувствовал усталость, будто знал, что ничего толком не успеет, не поймет, а если поймет, не запомнит, незачем.

Никто не воскликнет: «Ты был в Рио, счастливец! Ну и какой он, этот Рио? Правда, Христос над городом, правда, мулатки лучше всех, правда, что Копакабана – самый большой пляж в мире? А фавелы? Правда, что туда боится приезжать полиция? И на каждом шагу торгуют наркотиками? Правда? Правда?»

Правда, но он был способен рассказать только о коврах, о том, что Рио, оказывается, почти как вторая Бухара, не стоило уезжать, город ковров, тяжелых от пыли, их столько, что ты не понимаешь, кто их покупает в такую жару, кому они нужны?

Оказывается, нужны, нужны! И он бежал, держась за собачий поводок, вслед за ней и шпицами, не узнавая себя, послушно, как раб, бежал, прислушиваясь, как она стрекочет с прохожими, расспрашивая, где купить ковры, а те даже не понимали, что это такое, восклицая им вслед: «Сумасшедшая мадам, сумасшедшая!»

Ему хотелось ухватить ее за уши и попридержать, но она торопилась. Ковры, должно быть, ходовой товар.

– Что ты ищешь? – взмолился он, когда приказчики стали разбирать вторую кипу громадных, как листы металла, тяжелых от духоты и пыли бразильских ковров.

– Ах, ты все равно не поймешь! Ну, такой рисунок, знаешь, белое на голубом. И все круглое, как обручи, и линии как спицы.

– Ты ищешь велосипед, – сказал Петя. – Давай купим два велосипеда и объездим весь Рио!

– Говорю тебе, мне нужен ковер, голубой с белыми линиями. Их делают только здесь. В моей комнате на стене я повешу такой ковер.

– Здесь не комната нужна, а замок!

– У меня и есть замок. Четыре тысячи метров тебе мало? Обомлел?.. Я сама выходила его в одном из московских переулков. Там жили крысы и сторож. Трущобы! А теперь это замок! Мой муж учился вместе со мной в медицинском, а потом стал приторговывать лекарствами, и дело пошло. Теперь у нас банк, сеть магазинов, и теперь, когда дело пошло, он готов меня бросить, представляешь? Черт с ним, пусть бросает! Наш-то замок записан на меня, он подкатывался, но вот ему – шиш получит, я буду жить в своем замке с коврами из Рио до смерти!

Статные молодцы работали в пиджаках, не было велено снимать при клиентах, пиджаки лоснились от пота, шли пятнами, Петя попытался помочь расстелить один ковер, но она не разрешила:

– Ты с ума сошел? Не хватало мне потерять тебя в Рио, ты единственное, что осталось у меня от прошлого!

Но сама с удовольствием в каждом магазине разглядывала взмокших приказчиков.

– Представляешь, какие у них бицепсы, это не люди – анатомический атлас, я хотела бы к ним прикоснуться, мы можем встретить одного из них на пляже. Как ты думаешь, если я проведу рукой по его телу, тебе не будет стыдно? Я сделаю это незаметно.

– А если ты захочешь еще к чему-нибудь прикоснуться?

– О-о-о, не дразни меня! И прикоснусь, и извинюсь, и снова потрогаю!

Когда она стала настолько эротоманкой, Петя не понимал. Конечно, ей нравилось, что ее, крохотную, любят в основном крупные мужчины. Она умела задурить голову, чтобы, встав на цыпочки, дотянуться до поцелуя, но она всегда соблюдала, как говорила сама, вкус и меру, была до невероятного эстетична, прелестно кокетлива, когда же она решилась на такое смелое плавание? Конечно, это могло быть только болтовней.

– Мне нравится Рио, – говорила она, когда выбирались из магазинов. – Мы еще немного поищем, и я увезу в свой замок голубой ковер с белыми линиями!

Что бы они ни смотрели, где ни побывали – на рынках, в знаменитом зоопарке, в лесу, где через поваленный баобаб переползла разодетая в драгоценности игуана, в ресторанах, где специально для них свободные люди играли и пели самбу до тех пор, пока ты не догадаешься, что это не бесплатно, – она бредила завтрашним походом за ковром или начинала расспрашивать: куда он исчез ночью, она не могла достучаться к нему в номер, и вправду так ли хороши мулатки, как о них рассказывают.

Что он ходил по бардакам, она не сомневалась и, надо отдать ей должное, ни на что не претендовала, чтобы не портить воспоминаний.

– Хотя, – говорила она, – если бы ты даже осмелился, я бы тебе отказала, ты меня как мужчина больше не интересуешь.

– Тебя интересует…

– Да, голубой ковер, да, голубой ковер с белыми стрелами!

И они нашли такой ковер! Какой же шабаш она устроила в этот вечер, танцевала на улице с каждым прохожим, восхищая, обольщая, приводя Петю в смущение. Они потеряли одного из шпицев, его нагнал и вернул им какой-то цыганенок, но и это ее не смутило, она напилась так, что даже Пете не удалось ее перепить, и потащила его на Копакабану, чтобы поиграть с волной, как она говорила.

Но она, вероятно, спутала океанскую с морской, способной из грозного вала превратиться в линию маленьких, подталкивающих тебя к берегу волн. Здесь же огромная бетонная стена двигалась к берегу, от нее бежали назад люди, и только она одна, беззаботно, как русалка, махнула хвостом и нырнула.

Больше он ее не видел. Вокруг кричали. Волна отхлынула, свернулась, то ли с ней, то ли без нее, купальщики, спасатели, мальчишки с серфингом бросились нырять, но никого под водой не обнаружили. А он остался на берегу в длинных семейных трусах, с ее панамой и ключом от гостиницы. Шпицы лежали неподвижно, как после солнечного удара. Он тоже не успел пережить ее смерть.

«Так вот, оказывается, как это быстро делается, – мелькало в его голове. – И совсем не страшно, совсем не страшно».

С единственной этой мыслью он пошел в полицию с толпой купальщиков, подтверждающих, что он ни в чем не виноват. Все кричали, с интересом глядя на него. Вероятно, ждали, когда он закричит. Но он молчал.

На вопрос: «Кто он ей, а она ему» – ответил: «Никто», на вопрос: «Давно ли они знали друг друга» – ответил: «Всегда».

Дальше его проводили в гостиницу, чтобы объяснить администрации происходящее и ожидая, что он все-таки потеряет сознание. Но он думал только: «Как же это легко» и еще о том, что она даже смертью своей не хотела его обременять. Раз – и уплыла в океан навсегда последняя крупинка его прошлого, единственная, кто знал его родителей при жизни.

Гроб посылать в Москву было грубо. Там бы никого не обнаружили. Тогда он попросил со склада магазина привезти ковер, свернуть его в трубку и сдать в багаж самолета.

Мужу он дал телеграмму: «Встречайте рейсом таким-то голубой ковер с ее душой. Подробности, если они вас, конечно, интересуют, сообщу при встрече. Я был с ней до последней минуты». И подписался – Попутчик.

Сколько же лет прошло, когда он увидел эти афиши? По всем законам физики он не должен был их увидеть. Он даже не узнал своей фамилии.

На фотографии его ребенок, его девочка, она приехала забрать его из Рио, концерты только предлог.

Какая из нее пианистка, откуда? Когда она ею стала? Почему он не заметил?

Он называл ее «сердце Кощея», считая Кощеем, конечно, самого себя, как в сказке. Чтобы убить Кощея, надо согнать орла, сидящего на яйце, разбить скорлупу, достать иглу, преломить, и капут Кощею!

Он ушел от них, когда она уже была способна понять эту сказку. Его не станет, если с этой девочкой что-то случится, он сдал ей свою жизнь на хранение и ушел. Хитренький! Он знал, что ничем не рискует.

Слава богу, жива! Жива, и вот играет. А это значит – говорит, говорит с ним, даже когда не видит. Всем языкам он предпочитал музыку…

Потом из консерватории вышел крошечный франтик на высоких каблуках. Он сморщился на солнце и стал тереть глаза. Почему-то Петя отступил под арку. Франтик подошел к афише, поднялся на носочки, пытаясь прочитать, долго, недоверчиво всматривался и, кажется, остался недоволен.

– Девочка моя! – крикнул он и так нежно произнес «девочка», что Пете показалось, что он зовет его дочь. Хотел выйти, но не смог сделать ни шагу. Вернулась боль.

«Стоп, – вспомнил он совет доктора, – только в пределах. Больше не выдержу». Но выбежавшая на крик франтика женщина, кроме росточка, ничем не напоминала ребенка, да еще его ребенка. Она была поразительно некрасива и совсем-совсем не похожа на Петю.

– Ты только взгляни!

Четыре глаза в ужасе уставились на афишу. При этом женщина ухитрялась оглаживать франтика, успокаивая. То поправляя сбившиеся на лысине пряди волос, то застегивая верхнюю пуговичку безрукавки.

– Нет, ты подумай, – пытался возмутиться тот, – что за люди! Нам же обещали!

– Маньяна, – сказала женщина. – Запомни, у них всегда «маньяна», что означает «завтра». В конце концов, обойдемся без названия фонда, никто не заметит.

Тогда Петя вышел из-под арки и пошел на них. Они шарахнулись, не ожидая увидеть возле консерватории подозрительного типа.

– Что вам нужно? Мы вас не знаем. Мы не говорим по-португальски. Вы напугали моего мужа! Почему вы так смотрите на нас? Вы нищий? Ребенок, – так она назвала мужа, – дай ему, ты успел разменять?

– Вот и клоуны приехали, – сказал Петя и обнял сразу обоих.

– Оставьте, оставьте, что вы делаете? – Она стала отбиваться от него сумочкой. – Не трогайте моего мужа! Я сейчас позову полицию!

– Здесь ленивая полиция, – сказал Петя. – Она будет ехать долго-долго, пока я вас обоих не перецелую.

И тут они всмотрелись в него, как в афишу, и так же, как афише, ужаснулись.

– Это ты, Петю-ю-ю-юша? – спросил франтик, буквально принюхиваясь к нему. Только он один называл его так – Петю-ю-ю-юша, – с нежным протяжным «ю».

– Да, – сказал Петя. – И я просил бы тебя еще раз повторить мое имя.

– Это он? – спросила франтика жена, высвобождаясь. – Это ее папа?

– Но ты же утонул! – закричал Франтик. – Мы искали тебя в каждом городе, но нам сказали, что ты утонул в океане.

– Не было дня, чтобы он не вспоминал вас, – всхлипнула жена.

– Замолчи, наконец, – попросил Франтик. – Как же тогда…

– Да, – сказал Петя. – Я, действительно, утонул, я бухнулся в океанскую волну, приняв ее за морскую, и она упала на меня, вбив голову по плечи в песок…

– Боже мой! – вскрикнули оба.

– Потом я появился из воды, хотел сказать купальщикам, что вот, родился снова, меня пощадила волна, я вырвался, но голоса не было, ни одного звука, он остался в океане. Теперь говорю.

– Вы не думайте, – жалостливо сказала жена, не забывая почему-то отстранять от него мужа, – мы ничего не сказали девочке о вашей смерти, она очень ранимая.

– Детская память короткая, – сказал франтик. – Какая разница, утонул ты или разбился. Ты не видел ее много лет. Ты подлец. Мы привезли ее к тебе, можно сказать, в клюве.

– На прослушивании он не знал, что она ваша дочь. Но когда стала играть, сразу догадался! «Так ты его дочь? – крикнул он. – А где же он сам?» «Все, что я о нем знаю, – сказала девочка, – папу разыскивает Интерпол».

– Меня Интерпол? – засмеялся Петя. – Мамина работа. Самого безобидного человека на земле – все полицейские ищейки мира!

– У вас гениальная девочка, – сказала жена.

– В кого бы это? – начал франтик, но Петя не дал ему договорить.

– Ты дома давно не был?

– Где я только не был… – запел франтик, но Петя опять не дал ему продолжить.

– У нас, у нас дома давно не был, твои, кажется, там же, где мои похоронены?

– Если вы про Одессу, – сказала жена, – то за это время мы побывали в городе не менее пяти раз. Да, наши лежат там же.

– Как жаль, что я не попросил вас зайти к моим, сто первый участок. Если снова окажетесь, навестите.

– Ты это прекрасно сделаешь сам. Мы заберем тебя отсюда.

– Вряд ли, – сказал Петя, – вряд ли меня удастся забрать. Спасибо вам за ребенка, но на концерт не приду. С некоторого времени я плохо слышу и еще описаться боюсь.

– Мы тебе дадим наушники и ведро, дочь твоя сыграет Рахманинова, будет очень удобно. Твоим известным достоинствам не хватало только одного, догадываешься, о чем я? Ума! Тебе всегда не хватало ума.

Как странно, что Петя когда-то не мог без насмешки даже думать об этом человеке. Нерадивый скрипач, по лени забросил скрипку, Петя помнит, как она без футляра лежала на шкафу. Всегда предпочитал жить чужой жизнью, не своей. Так надежней. Двигался только в кильватере. Способен был восхищаться другими, но рисковать ради других – никогда. Крутился где-то рядом с Петей, изменял, когда тому изменяла удача, любил знакомить его с красивыми, недоступными для себя самого девушками и радовался, что они всегда оставались с его другом, слушал его рассказы с отвисшей от любопытства губой, говорил об искусстве бестолково и много. А потом исчез.

Гораздо позже Петя услышал, что он женился на очень некрасивой и настолько же талантливой женщине. Она блестящий администратор и пригрела его в своем фонде для особо одаренных юных музыкантов. Что он там делал, Петя не понимал, но что спасла – несомненно.

Он бы погиб, не выдержал, а чего – Петя и сам объяснить не сумел бы. Просто этому человеку всегда был нужен кто-то, кому можно передоверить жизнь.

– Если бы вы знали, – сказала жена, почти плача, – как он счастлив, что вы живы. Когда летишь по миру, чего только не наслушаешься, и все впопыхах, впопыхах, а тут еще и дети! Вы только посмотрите! – Она развернула его к афише. – Какими буквами написано ваше имя!

На концерт он не пришел. Ему не хотелось, чтобы при встрече с девочкой присутствовали пусть симпатичные, пусть свои, но все-таки чужие. Он написал ей записку:

«Я жив, и, если что-нибудь услышишь обо мне, не верь ничему. Я и сам не знаю, что со мной может произойти в этом мире. Единственное, в чем уверен, – ничего значительного не может. Более значительного, чем твое появление на свет. Я счастлив тобой. Видеть меня не надо. Ты как-то обходилась, обойдись и сейчас. Я способен внести еще большую путаницу в эту и без того путанную жизнь. Люби маму. И если тебе удастся, поезжай в город, где я родился, дай концерт, способный напомнить городу имя твоих бабушки и дедушки, а потом навести их, пожалуйста, на Втором еврейском, сто первый участок. У меня почему-то не получается. Не заслужил, наверное. Удачи!»

Если бы не эта дымовая шашка в Эквадоре, он бы не поехал никуда, но стоять у столба над тротуаром в центре мира и блевать на глазах всей манифестации, извините! А здесь этих манифестаций, шествий, карнавалов хватит на всю его жизнь.

Он сидел на ступенях музея одного из лучших городов мира Кито и пытался унять тошноту. Тут он ей и позвонил.

– Все хорошо, – сказал он. – Меня ничего не смущает. Одна обида – не могу унять боль.

– Какую боль? – спросила она. – Ты где? Ты близко? Почему не у меня?

Он объяснил, что, вообще-то, летел в другую сторону, к родителям, и только нелепая случайность привела его в Эквадор. Он доволен, познакомился с чудесными людьми, одноногий маркер в бильярдной – его друг, хозяин квартиры негр, жена негра…

– Боже мой, – сказала она. – Как тебя туда занесло? Ты хоть представляешь, где Вермонт?

– Никакого Вермонта нет, – сказал он, пытаясь продышаться. – Где ты, там всегда Вермонт.

– Сама не приеду, – сказала она. – А тебя жду. Я придумаю, как тебе заработать на билет в обратную сторону. О родителях не убивайся, у них время есть, они подождут. Главное, чтобы были уверены, что ты еще не совсем сошел с ума! Диктуй адрес.

– Но у меня тепло, – попытался возразить Петя, – а ты говорила…

Но она повесила трубку. Так появился Марсо и нашел его в Эквадоре.

– Но вы же давно умерли! – сказал Петя.

– Какая разница? – ответил гость. – Меня попросила ваша подруга, ей отказывать я не умею.

Ему было велено доставить Петю в Вермонт и проследить, чтобы больше не делал никаких глупостей.

– Вермонт, Вермонт, – сказал Петя. – Но его же нет на карте. Нет такого города.

– Плохо ищете, – сказал Марсо. – Это не город, а восточный штат настоящей Америки. Очень далеко. Марсель любит это место только потому, что там живет она.

– Марсель любит ее, – пробормотал Петя. – Ясно.

Значит, не врала! Ее любил сам Марсель Марсо! Значит, говорила правду, что ее покойный муж почти в беспамятстве, умирая, лежал и рвал на клочки письма великого мима. Она много лет мечтала склеить эти кусочки, чтобы Петя сумел их прочитать.

– Нам придется лететь со многими пересадками, – сказал мим. – Ненавижу Латинскую Америку. Она бессмысленна, как неверно составленная программа.

Ему было велено привезти его в Вермонт, «а там разберемся», там, в конце концов, можно понять, кто они друг другу. А кто, на самом деле?

Она, способная забыть, что делает, если только сама себе не разрешит, и он, забывающий сразу. Она – охотница, ищущая пропитание для своих домашних, он – дичь заблудшая. Его можно было брать, но тогда все изменилось бы в ее жизни, перепуталось. Его нужно было брать гипотетически. В фантазиях. Воспользоваться какой-то идеей, под влиянием эмоции, каприза, но никогда сознательно.

А она думала, думала, как не надоест ей думать, о чем она там думала, заведя свое дело в Вермонте? О чем она там думала, возвращаясь обратно на родину, к семье? О чем она там думала, ничего не меняя, никого не бросая, даже его в памяти ухитрившись прихватить с собой. Она делала все, что он ненавидел, то есть думала, и этим держала на расстоянии от себя.

Он хотел бы ее видеть, чтобы показать, как можно воплотить свою мечту, отклонившись от курса – случайно. Он хотел оказаться в Латинской Америке и оказался. Сбывалось все, что он хотел, жизнь шла так, будто он сам ее выдумал.

Оставался еще Вермонт как спасение, как возможность вернуться.

Что бы с ним ни случалось там, дома, он повторял: «Вермонт, Вермонт», и это волшебное слово спасало.

Там она читала на террасе в снегу книгу, им написанную, дыша взволнованно, вся в меховых шубе и шапке, а по поручням террасы, тоже вся в мехах, прошла мимо нее рысь и даже не поинтересовалась, что она читает.

Вермонт, Вермонт… и надежнейшая или непонятная, прекрасная женщина. Как она вовремя догадалась, что нужно там оказаться, и обязательно одной, без него, он все испортит.

Конечно, она думала не совсем так, но знала, что он опасен этой ужасной своей неотразимой пустотой. Ни за кого не отвечать, ни за кого! Это была пустота мира, неизвестность, черная дыра.

Она впустила его в себя когда-то, очень давно, первым, он был первым, и ничуть не жалела. Она даже мужу сказала, когда знакомила: «Вот идет мой первый, не ревнуй!»

Он учил ее отчаянию, она всегда была слишком ответственна и умна.

В Вермонт, в Вермонт без лишних слов и телодвижений. От Вермонта надо было начинать как от печки.

Она прислала за ним Марселя Марсо.

– Ну бросьте, – сказал Петр. – Делать ему нечего, к тому же он давно умер.

Но это был Марсель Марсо или его подобие. Она велела этому шуту вывезти Петю в Вермонт. Прощай, свобода!

Он стрелял из воображаемого пистолета и сам же погибал от пули, прыгал в воображаемый каньон и выбирался из него на четвереньках, пытался избавиться от выражения своего лица, сдирал обеими руками, но возникало новое, не лучше, и он начинал рыдать всем телом.

Нет, Вермонт решительно существовал, если ее посланец был так убедителен!

Его хотелось рисовать. Он был так ловок, осмыслен в каждом движении, так изящен, что казался скорее делом ее рук, а не живым человеком. Все, что приходилось ему здесь видеть, он отрицал. Он отрицал весь этот континент сразу и каждую страну в отдельности.

– Я бы никогда не приехал сюда, – сказал он. – Если бы вы знали, каких сил мне это стоит!

Жизнь, их окружавшую, он отрицал бесповоротно. Он был сплошным отрицанием. Исполненный брезгливости, он проходил сквозь толпу, не прикасаясь. С ним крепко надо было думать, о чем говорить. Например, рассказы о Рио он не переваривал, относился недоверчиво, особенно о недолгой жизни Петра в фавеле. Не стоило ему рассказывать, как они сидели ночью в лачуге на цементном полу с хозяином негром, его женой и ребенком, прислушиваясь к дождю и зная, что скоро он превратит их лачугу из картона и газет в сплошную кашу.

– Грязь, грязь, – говорил Марсель. – Откуда в вашей стране такая ностальгия по грязи? Чего вам не хватает? Экзотики ищете?

Была какая-то тайна в том, как он относился к этому континенту.

– Сюда приезжают за чудесами, – говорил он. – А потом не знают, как отсюда выбраться. Вы не первый. Это отбросы, отбросы. Америка выжмет из них сок и оставит догнивать.

Его хотелось спрятать в карман как носовой платок и доставать, когда надо высморкаться, видеть его рядом постоянно было невыносимо.

– Приезжать сюда добровольно, – говорил он о японцах, снующих повсюду, – это безумие. Но они хотя бы любопытны, фотографируют, а много вы здесь видели местных, интересующихся миром, вас расспрашивали о России?

«Только одна проститутка, – вспомнил Петя. – Она никак не могла поверить, что есть на свете какая-то Москва».

– Ой, не заморачивай себе голову, – сказал Петя и развернул ее на себя.

– У них все есть, – продолжал Марсель, – океан, манго, колибри, птички, черт бы их взял. Они самодостаточны, сидят и воспевают только самих себя. Самые красивые женщины, самые сильные мужчины! Даже революции они делают, чтобы досадить Штатам. Обыкновенные жулики, умеют только воровать.

Петя просил зайти в кафе, где у входа толпились женщины, ожидая мужей, сами же мужья в кепках и шарфах, наглухо застегнутые в пиджаки, сидели за колоннами внутри и пили кофе, в профиль, не поворачиваясь к возлюбленным и женам, под танго из приемника. За ними в глубине стоял бильярд, над бильярдом протянута проволока, на которую колечками накидывали счет забитым шарам, а еще дальше, за бильярдом, лицом к улице открытые писсуары, к которым они подходили после удачного удара.

– Я обещал довести вас живым, – сказал Марсо. – Вас же, как правило, интересуют только карманники и бильярдисты. У вас что, было тяжелое детство?

«Тебе бы мое детство, чертово подобие, – думал Петя. – Ты только смахиваешь на Марсо, а я лежал в его постели, и не потому что педераст, просто совпало, он с кровотечением во время гастролей, я с кровотечением. Меня спросили, куда положить, я сказал – налево». «Правильно, – шепнула сестричка, – здесь Марсель Марсо лежал с вашей болезнью», и тогда я понял, что останусь жить, пока буду лежать на его койке.

И надо же было встретить сейчас не Марсо, а карикатуру на него.

Этого он ей никогда не простит! Конечно, она хотела его развеселить, но это был скучный человек, вел себя как бухгалтер. Записывал в книжечку каждую потраченную копейку, гостиничные счета аккуратно складывал в бумажник, торговался в билетной кассе так долго, что они предпочитали отдавать ему билеты бесплатно.

Он не был готов к тысяче уморительных мелочей, он не находил здесь ничего смешного.

– Какой же вы клоун? – сказал Петя. – Вы политик, бухгалтер, но не клоун. Посмотрите, какое бесстрашие, какая безответственность!

– Конечно, – отвечал Марсо. – Их все равно сметет какой-нибудь тайфун или унесет цунами! Им просто нечего терять.

– Они же все фашисты, – говорил он. – Вы где эту куртку приобрели?

– В Рио.

– Вот она из человеческой кожи.

– Вы придурок, Марсель, я купил ее в лавке!

– А вы спросили, кем был их папа, когда бежал из Германии? Они все бежали сюда. Смотрите, сколько туристов-немцев, что им делать здесь? Они приехали навестить своих.

– Господи, Марсель, господи! Откуда в вас эта подозрительность?

– Знание, – поправил Марсель. – Я еврей. Марсо, кстати, тоже. Мне трудно ходить по улицам, я не уверен, что и Гитлера они не спрятали здесь!

И как у каждого обреченного молчать человека, что-то убедительное было в его словах. Чтобы не раздражать подобие, Петя куртку подарил какому-то студенту и с подозрением стал относиться к немцам, приехавшим сюда в роли туристов. Действительно, что им здесь делать, когда есть Германия, в которой жить совсем неплохо.

Петя с неохотой соглашался с Марселем, ему совсем не хотелось думать, что мечта его жизни – оказаться здесь – связана с какой-то тайной, преступлением, что люди притворяются.

Вообще-то, он любил, когда притворяются, но смотря с какой целью.

Рассмешить, удивить – да, но скрыть убийство…

Он как-то не задумывался об этом.

Уморительно было видеть, как Марсель наблюдал за летчиком, взявшимся заделать дырочку фюзеляжа за двадцать минут до вылета.

– Этим рейсом я не полечу, – говорил Марсель. – Летите сами!

– А деньги? – спрашивал Петя. – Как вы отчитаетесь перед своим божеством?

– Будь они прокляты! – говорил Марсель. – Не хватает еще, чтобы у них колесо отвалилось в полете! Таких самолетов в Штатах никто даже не видел!

И колесо, действительно, отваливалось, но не в полете, а все в тех же приготовлениях к нему, его прикручивали, и Марсо молился, входя в самолет, а Петя, пользуясь его растерянностью, предлагал выпить по рюмочке коньяку, и тот выпивал вместе с ним, чтобы забыть о страхе.

Они летели над Кордильерами, иногда самолет садился на острие скалы, где, как гнездо, был расположен аэродром, заходили люди, совсем как в трамвай, с авоськами, пакетами, багажного отделения в таких самолетах не предполагалось.

И Петя, слегка захмелев от остроты впечатлений, шептал Марсо, переходя на «ты»:

– Смотри, это фашистский десант, они распределены по самолетам, а когда окажутся вместе, начнут штурмовать город, у них в туалете пулемет, ты не обратил внимания?

– Какая глупость, – говорил Марсо. – Пулемет – это древнее оружие, он годится для вашей войны, а настоящее ждет их по прибытии, на земле. Не дурите мне голову, пожалуйста!

Так что путешествие было в радость, гонялись по горам за солнцем, то слева от него, то справа, то вообще пряталось. Потом Петя видел такие высоты, что и самолетом до них не добраться. Совсем в облаках, и там стояла хижина и паслись овцы, а рядом с ними обязательно крест, чтобы оберегал от несчастий. Наверное, мир убегал от Гитлера в небо.