Текст книги "Припрятанные повести"

Автор книги: Михаил Левитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

На Кубе произошла история, переполнившая чашу терпения Марселя.

Они переместились в нормальный самолет на Барбадосе, и его чемодан улетел по ошибке на Ямайку. Теперь на ненавистном острове он остался даже без лишней пары трусов.

– Трусы я вам одолжу, – хохотал Петя. – У меня всего и есть, что две пары трусов и свитер. Я вам их презентую, но всю дорогу вы обязаны меня поить коньяком. Я буду скромен.

И в ожидании самолета с Ямайки Марсель все ходил по номеру, обернутый в полотенце, пока Петя купался в море, и наконец в одних брюках на голое тело, не выдержав ожидания, пошел встречать самолет. Он был так сердит, что извиняться перед ним не хотелось, такие не нужны были на островах, на этих людей нельзя было сердиться, они просто пели и танцевали, иногда жульничали, пытаясь всучить тебе поддельную сигару или денатурат вместо коньяка.

Но как они были красивы! Любой женщине Петя пытался попасться на глаза, и, если бы не жадность Марселя, он только бы и делал, что дарил им подарки.

– Надо купить у нее шляпу, – шептал он, указывая Марселю мулатку, пьющую на веранде кофе, то ли у нее был обеденный перерыв, то ли вся работа и заключалась в этом питии кофе.

– Наша матрона мечтает о такой шляпке, они делаются только здесь. Ссуди меня десятью долларами, пожалуйста.

– Но им цена – два-три от силы, – возмущался Марсель. – Можно купить в магазине, зачем переплачивать?

– В магазине не найдешь, они всё быстро раскупают, и потом шляпка с головы такого чуда вырастает в цене!

И он целовал мулатку на ходу, не останавливаясь, совал в руку десятку, срывал с головы шляпу и исчезал, осыпая ее благодарностями.

Она еще долго стояла ошеломленная, а потом махала рукой, может, чтобы остановить, может, поцеловать, кто знает.

Ему было скучно с Марселем, он не мог, не умел всех здешних людей считать фашистами. Не мог их подозревать. Конечно, не слишком разбираясь в политике, они могли бы приютить чужого, но узнай о нем что недоброе, неизвестно еще, как поступили бы.

– А полицейских в Уругвае кто обучал? – спрашивал Марсель. – Муравьев пускали в глаза заключенным – свои или фашисты?

Ужасно, сколько мрака хранилось в голове этого клоуна!

А Петя стремился прихватить этот континент с собой, черт знает, что его ждет там, дома, во что они превратили его город. В конце концов, он родился в такой же Латинской Америке, правда поменьше. Здесь нет только могилы его родителей, а так он ориентируется на этой земле, как дома. Прелесть в том, что они еще не определились, не знают или не хотят знать, что им делать дальше. И это делает жизнь вечной.

Если бы этот тип хоть чем-то интересовался, кроме своей хозяйки, он рассказал бы ему о фавеле, где все-таки пришлось недолго пожить. Он рассказал бы, что человеку немного надо, чтобы продержаться, вообще немного, надо только согласиться с этим, перестать жадничать, не считать себя лучше, чем другие.

Все, что стоит внимания, дается тебе бесплатно, все, что тебе нужно, все есть. И девушки ждут тебя, и веселье, и опасность, она тоже нужна, обязательно, обязательно. А слыть первым среди равных – без этого как-нибудь обойдемся.

Прощай, свобода, любовь моя! Предстояло ехать через Штаты.

– Ну, это проще, – сказал Марсель. – Здесь начинается человеческая жизнь.

Много радостных раввинов попадалось им в аэропорту. Раввины говорили громко и смеялись. Но и это раздражало Марселя.

– Евреи не должны быть распущенными в общественном месте, – говорил он. – Надо вести себя пристойно. Мало ли им досталось во время войны?

– Марсель, скажите честно, как вас зовут?

– Марселем, – ответил тот. – Только я не Марсо, а Клюше. Ваша подруга придумала такой аттракцион. Нас двенадцать, похожих на Марселя Марсо людей. Он сам видел и одобрил. Мы пользуемся успехом.

– Ох, умница! – воскликнул Петя. – Целых двенадцать, американский размах!

– Она единственный штатный режиссер цирка Барнума, – гордо сказал Клюше. – Двести лет не было штатных, но ей не могли отказать. Вы увидите, какая у нее школа в Вермонте, сколько прекрасных девушек из вашей страны и той, с которой вы воюете, они гимнастки, акробатки, жонглеры, она переучивает их для цирка Барнума. Вы правы, она знает американскую публику. С ее мнением считается сам директор, она лучший эксперт по гастрольным номерам. А какая школа! У нас лучшая школа в мире. Весь первый этаж ее дома в Вермонте – гимнастический зал! У нее есть всё, не понимаю, для чего вы ей понадобились…

«Да, мы все циркачи, – подумал Петя. – Мы такие знаменитые, такая редкость, что нас стоит вывозить с другого континента, иначе сопьемся».

А вслух сказал:

– Из жалости, я слепой, глухой, хожу под себя и вдобавок – сирота.

– Что? – изумился Марсель, но углубляться в проблему не стал.

А тут еще самолет не мог вылететь из Чикаго, пришлось есть бесплатный обед от авиакомпании и слушать бесчисленные извинения по радио за потерянное время.

– Обед невкусный, – сказал Петя. – Сейчас бы маисовую лепешку с кукурузной водкой. Жаль, что в Колумбии не удалось вас угостить. Но все это, к сожалению, осталось позади, за что вы мне дорого заплатите.

– Я вам ничего не должен, – возмутился Марсель. – Вот счета. Это вы мне должны, подумать только – десять долларов за соломенную шляпку!

– А почему мы летим в Нью-Йорк? – спросил Петя. – Не проще ли сразу в Вермонт?

– Это одно и то же, – загадочно ответил Марсель Клюше.

Как она их встречала? Ну как она особенно могла их встретить? Обняла и стала вглядываться, будто боялась, что ей подсунут просроченный товар.

– Я тебе сон расскажу, – сказал он. – Выхожу из магазина, размахивая авоськой, и сразу попадаю в спину человека, идущего впереди меня, он не останавливается, движется дальше, но авоська моя, зараза, цепляется за угол портфеля, он держит его в руках, теперь мы навеки связаны, он и я, прошу остановиться – не останавливается, пытаюсь в пол-лица обойти его, чтобы увидеть. Он тормозит, и я объясняю – авоська зацепилась, разрешите, я ее сниму. Он смотрит на авоську, пока я копаюсь, потом, когда все закончено, начинает смотреть на меня. «Боже мой, – говорит он. – Я видел вас по телевизору всего лишь месяц назад, ну конечно, но сейчас я вас не узнаю – до чего же вы устали!»

– Слава богу, такой же, – говорит она. – Ничего не изменилось. И ему еще снятся сны? Каким ветром тебя занесло?

– Ветром войны, – ответил он, – я летел домой, к родным, а меня сносило и сносило.

– Почему тебя сносит всегда в мою сторону? – спросила она. – Ну и хитрец же ты, – взяла его под руку и повела.

А за ними с удрученными лицами шли двенадцать Марселей Марсо, с которыми не захотели познакомиться.

– Стоит клоун, не в центре арены, чуть в стороне, играет на скрипке, он играет так страстно, что струны рвутся. В оркестре пытаются помочь, он грозит им, чтобы не мешали, пока не остается одна струна. Но и на ней он продолжает играть так же страстно. Ты Енгибарова помнишь?

– Конечно, я с ним работала в одной программе, – отвечает она. – Жаль, что он не приехал в Штаты, вот был бы успех!

– Пригласим, – сказал директор и записал фамилию: «Енгибаров». – Сейчас я продиктую секретарю.

– Вряд ли он приедет, – сказал Петя. – Его нашли у телеграфа, на земле, думали – спящий, думали – алкаш, а он умер, и цирк умер вместе с ним.

– Что он говорит? – обратился к ней директор. – Какой цирк? Почему цирк должен умереть вместе с каким-то вашим артистом?

– Ерунда, – сказала она, стоя у открытой двери в кабинет. – Пустая риторика.

Директор пожал плечами.

– Ладно, продолжайте, – сказал он и вычеркнул Енгибарова из книжки. – Продолжайте.

– А что продолжать? – спросил Петя. – Кому это нужно? Зачем? Я рассказывал для телевидения на его могиле, как он во время представления влюблял в себя женщин, всех, понимаете? Тщедушный, маленький, со скрипочкой, в штанах на одной подтяжке! Они все к концу принадлежали ему. Но он пренебрегал, как же он умел, не обижая, пренебрегать!

– Это ваше интервью сохранилось?

– Нет, представляете, как бы не так, на пленке я оказался абсолютно зеленый, как лягушка! Это он отомстил мне за пустой треп на его могиле!

– Ему надо выпить, – сказала она, обращаясь к директору. – Можно я возьму там, на столике?

– Ну конечно, конечно, – сказал директор. – Если бы вы знали, как я раздражаюсь, когда чего-то не понимаю! Ближе к делу, пожалуйста.

– Куда уж ближе, – сказал Петя и выпил. – Клоун играет на одной струне. Маленького мальчика выносят на арену. Он так закутан в шарф, что мы не видим его, тогда его начинают распутывать, снимают шарф долго-долго. Нескончаемый шарф, это нескончаемый шарф, он стелется по всей арене – и наконец взлетает!

– Это возможно? Вы думаете, такое возможно?

Пете решительно нравился этот человек, он был способен слушать бред, ему нравилось искать смысл в бреде! Вот тебе и деловая Америка. Петя называл его мистер Барнум и ни за что не хотел соглашаться, что Барнум давно умер.

– Вас обманули, – твердо сказал он.

– Знали бы вы моего соседа, – засмеялся Петя. – Он служил осветителем в цирке, важный человек, всегда с недовольным лицом. Он стоял на пушке и светил воздушных гимнастов снизу, черт его знает, что он там видел, только влюбился в одну из них, и она сказала: «Хочешь меня, научись летать, как я!» И он стал учиться, представляете, в сорок лет стал учиться летать под куполом цирка!

– Невозможно! – сказал директор. – С ума сойти! Ну и что? Научился?

– Разбился к чертовой бабушке, – захохотал Петя, выпил и снова стал серьезен. – Я так легкомысленно говорю, потому что он все-таки выжил и продолжал работать в нашем цирке осветителем, хромой, убогий, а она уехала вместе со своим номером навсегда.

– Это ужас, – сказал директор. – Какие-то допотопные страсти! Неужели это возможно?

– Если он говорит, значит, возможно, – сказала она и села на подлокотник Петиного кресла.

– Так вот, выносят мальчика, раскутывают его, шарф взлетает, и он вместе с клоуном, играющим на одной струне, начинает идти вверх по шарфу, как по дороге, конец которой уходит в кулису, и за ними, проваливаясь, спотыкаясь, падая, бегут отец и мать. Отец коренастый, вашего роста и обязательно лысый, в руках соломенная шляпа, он обмахивается ею, как веером, чтобы удержаться на шарфе. Как китайская танцовщица.

– Лысый! – почему-то засмеялся директор. – Лысый – это всегда хорошо! У нас есть такой. Вы понимаете, о ком я говорю? – обратился он к ней. – Тот, кто морочит всем голову за кулисами. Очень смешной. Правда он сможет?

– Конечно сможет, – сказала она. – Его зовут Эрик Штрогаум.

– Лысый бежит, весь в свертках, некоторые из них взрываются на бегу, он пугается, непонятно даже, как ему удается бежать, он балансирует, боясь потерять мальчика из виду. В руках у него батон колбасы, он принес батон, чтобы мальчик не остался голодным. Мальчику жаль отца, он оглядывается, но клоун увлекает его за собой.

– Какая колбаса? – изумленно переспросил директор. – Он говорит «колбаса».

– Больше всего на свете мальчик любил колбасу, – объяснила она, почему-то начиная нервничать.

– В другой руке бутылка молока с соской. Он хочет накормить ребенка, но мальчик и клоун уже далеко, и тогда он начинает швырять им пакетики, которыми обвешан, они возвращают их ему, и оказывается, что конфеты – шары, конфеты – кубики, конфеты – бенгальские огни. Они жонглируют ими, и только тут она начинает петь.

– Кто? – спросил Барнум. – Кто петь?

– Ну мама же, мама, как вы не понимаете, а производите впечатление грамотного человека, ай-ай-ай! Хотите негритянку, пусть будет негритянка, мне все равно, пусть только поет, и под ее пение, под спиричуэлс или джаз, начинает раскачиваться весь цирк. Потому вы должны заранее подготовить скамьи, способные раскачиваться, я забыл, как они называются.

– Трапеции, – сказала она. – Но это очень непросто.

– Что непросто, что непросто? А сидеть здесь, в этом пердячем кабинете и возвращать их всех в памяти, думаешь, просто? Когда твой директор ничего не понимает!

– Ты ошибаешься, – сказала она. – Он уже давно понял, что ты не в своем уме.

– Дальше, – попросил директор. – В конце концов, и это возможно, раскачать ряды, такое бывает, нужны особые пружины. Все летит, все раскачивается.

– Прости меня! – сказал Петя. – Ты молодец. С тобой можно работать, поздравляю! И под ее пение весь этот шарф, вся эта дорога в никуда вместе с папой и клоуном опускается вниз и улетает за сцену. И вот тут все начинается, поздравляю вас, господин Барнум. – Петя ткнул в сторону директора. – Выходите вы, лучше с сигарой, раскуриваете, сигара звучит как автомобильный рожок, и под оркестр, не спеша, никем не ведомый, сам по себе, выходит слон.

– О боже мой! – засмеялся директор. – А как же я? Он же меня раздавит.

– Слон останавливается рядом с вами и, став на одно колено, кланяется публике.

– А я, – продолжал смеяться директор, – что делаю я?

– Вы? – Петя ненадолго задумался. – Берете то самое молоко с соской и отдаете слону, он выпивает молоко, выбрасывает бутылку, на хоботе подымает вас в воздух и уносит с арены.

– Но почему именно меня? – допытывался директор.

– Вы импозантный, – сказал Петя, – смешной, наивный, с сигарой вы убедительный.

Женщина легко поднялась, почему-то налила виски и дала Пете.

– Давно бы так, – сказал он. – Затем выбегает очень много женщин, мальчишка, тот самый, но уже повзрослевший, мчится за ними, пытаясь обнять, заглянуть в лицо, они кружат его в танце, а над ними в воздухе кружатся птицы, хотите голуби, хотите попугаи, мама возникает в центре, на ней соломенная шляпа отца, птицы садятся ей на плечи, танцовщицы у ног.

– Очень красиво, – сказал Барнум и погрустнел.

– Потом врываются тигры, – сказал Петя, – Да-да, они. Их всегда ждешь в детстве, вы знаете, тигров надо кормить шоколадом, тогда у них выпадают клыки и они не опасны, вот так!

– Хорошо, – сказала она, – я передам твои слова дрессировщику. А клетка? Ее ставят раньше?

– Она опускается сверху, – сказал Петя. – И когда врываются тигры, они сразу прыгают на клетку и рычат в сторону публики.

– Публика с ужасом бежит из цирка, – сказал Барнум.

– Она никуда не убежит, она будет в восторге. Мальчик уже не просто юноша, он дрессировщик, изящный молодой человек, и с тросточкой в руке он распоряжается тиграми. Идут номера.

– А твои родители? – спросила она. – Лысый и певица? Они так и оставили тебя наедине с тиграми?

– Они всегда рядом, – сказал Петя. – Мечутся с той стороны клетки, боятся, что меня, то есть его, сожрут тигры, отец с брандспойтом, наготове, мама с хлыстом.

– А потом, когда вся эта галиматья кончится?

– Тут начинается самое смешное, он по ошибке нажимает брандспойт, бегает за ней, пытаясь остановить, обдавая пенной струей, она кричит: «Старый идиот, старый идиот!», и они убегают.

– А на арену снова выносят мальчика, закутанного в шарф, и клоун играет на одной струне, – закончила она. – Он всегда рассказывает одно и то же, – объяснила она директору. – Жаль, никто не берется воплотить.

И тут они увидели, что Барнум плачет и делает такие движения губами, будто сам пьет молоко из соски.

– Это обо мне, – говорит он. – Мой отец тоже был лысым. И я это осуществлю у нас. Конечно, эссенция, слишком густо, надо разбавить, у нас еще много очень, очень эффектных номеров. Но все это уместится в историю мальчика. Только я попросил бы вас, – сконфузился он, разводя руками, – избавить меня от слона, я высоты боюсь!

– Сдрейфили, – захохотал Петя и как-то совсем панибратски ткнул директора в живот. – Сдрейфили! Директор цирка, а боится! Директор цирка боится цирка – вот сюжет! Ну хорошо, пусть это будет шпрехшталмейстер. Я помню нашего шпрехшталмейстера, писаный красавец, если бы не дочь Маргарита, ни за что бы не поверил, что у такого красавца может быть реальная биография. Маргарита была похожа на него. Когда она шла по улице, я ребенком бежал за ней с портфелем и бился лбом во все двери, которые она передо мной закрывала.

– Сейчас я выпишу чек, за всю эту, как вы говорите, галиматью, – сказал директор. – Аванс. А он пусть возвращается через год и сам убедится, на что способен американский цирк. Если, конечно, дорогая, вы беретесь все это помочь нам организовать.

– Берусь, – сказала она. – Мне уже приходилось этим заниматься.

Он всегда говорил, что после смерти его душа будет блуждать в рощах Подмосковья. Теперь она готовилась к переселению в Вермонт.

Здесь тоже приходилось бродить по одним и тем же маршрутам. Ездить, конечно, легче, но он давно не садился за руль.

Его могло успокоить только однообразие, гармонические повторы, деревья, тропы, только Бах, только Подмосковье, и вот теперь – Вермонт.

Она показала ему все, а когда пришли к огромному пруду, попросила отвернуться, чтобы смутить, зная, что за его спиной голая входит в воду.

– Ко мне не придешь? – крикнула из воды.

– В лужах не купаюсь, – ответил он. – Хорошо, что жив.

У него уже давно не было уверенности, что хорошо, а здесь, в Вермонте, вернулось. Пусть на мгновение, но какой-то душевный порядок восстановился в нем. Как всегда, он боялся, что резко обозначится луна и все разрушит. Если только луна в Вермонте тоже не принадлежит ей.

Они сидели на матах в гимнастическом зале. Она выстроила его для себя. Здесь был уже другой порядок, почти армейский, тот, к которому она привыкла с детства от одного места службы отца к другому, открытые площадки с трапециями, кольцами, где возникал, глядя на послушно исполняющих элементы солдат, ее замысел, собственный, она уже тогда знала, что все задуманное ею исполнится. Замысел очень далекий от него, обожающего цирк с детства, но близкий к нему только издалека, из партера, – никогда в цирке по-настоящему не служил, не работал. Она была его цирком. Она, всегда летящая, буквально, над ареной, с зубником, над зрителями, над ним, раскрытая всем, но принадлежащая только ему, сидела сейчас рядом, не зная, чего от него ожидать.

В темноте, сидя рядом, он вспоминал ее тело с опаской, особенно непостижимыми казались ноги, вызывающе стройные, сильные, они были как бы лишены рисунка, в то время когда хотелось их целовать, гладить. Ее тело не нуждалось в нежности, оно нуждалось в силе.

– Я вижу тебе хорошо, – сказала она. – Ну так владей!

Сказала так просто, будто ничего не стоило забыть, что разъединяла их целая жизнь.

– А твой муж? – спросил он.

– Ты сам знаешь, он умер.

– А дети?

– Выросли. Не осталось никаких препятствий. Тебе подходит то, что ты видишь?

Что за вопрос – подходит, не подходит! Что, у него есть из чего выбирать?

Он подумал, что и родительскую могилу неплохо бы перенести в Вермонт, не надо далеко ездить, но представить, как они отнесутся к этому, никак не мог. Нет, им было нужно знакомое неуютное место рядом с родственниками, где тебе уж точно не позволят навсегда уснуть.

Она бы позволила ему все теперь, что-то он значил в ее жизни, конечно, но это казалось ему ошибкой, трухой, она-то сама что думала? Вот не приходилось задавать вопрос, а теперь, когда, казалось бы, что там задавать, начинаешь почему-то выкручиваться.

Подозрительно было то, что совсем не изменилась с первой их встречи, та же надежность, основательность, то же обещание успеха, ты снова начинал верить в себя, не понимая, зачем тебе эта вера, сколько еще ее нужно? А ей он зачем? Ну зачем он ей – пустой, разбитый инструмент, что на нем можно воспроизвести?

Он был нужен ей для чего-то своего, несостоявшегося, отложенного на потом, когда все в жизни наладится, все будет хорошо.

Так что же хорошо – ее более чем удачная жизнь с мужем или то, что он, наконец, умер; что же хорошо – что она придумала этот вариант для них обоих, зная, что на самом деле только для себя? Что же?

Он оставался для нее каким-то недовоплощением, безобразием, которого так мало было в ее походной жизни. Под барабанный бой. От триумфа к триумфу. Рассчитала все и победила. А хотелось сбиться, ошибиться, а это можно позволить с совсем уже близким тебе человеком. А он не доставлял ей ни минуты физической радости, он, ее первый, был почему-то самым равнодушным к ней. Она любила не его самого, а взгляд, устремленный куда-то мимо. Ему бы ею заняться, а он о своем.

И она искала его всю жизнь, чтобы как-то сообщить о себе.

Вот познакомила с мужем случайно у кинотеатра. Вот через несколько лет на страшном солнцепеке в Москве встретила его в переулке и, ткнув пальцем в свое огромное пузо, сказала: «Уже второй». И заслужила от него поцелуй в щеку и апельсин. Вот уехала в Америку с каким-то клоуном, как она хотела думать, очень похожим на него, но совсем-совсем другим.

– Он живет через двенадцать километров от меня, – сказала она. – И мы ненавидим друг друга.

– Как можно тебя ненавидеть? – воскликнул он патетически.

– Как можно меня не любить? – спросила она, прищурившись. – Представь себе, этот человек – любимый ученик Марсо и страшно ревновал к нашей с ним дружбе, страшно.

– О господи, опять Марсо!

– Так получилось. Мы начинали одно очень хорошее дело вместе, а потом, когда Марсель умер, он стал приставать к моим девушкам, они приедут завтра, я не уверена, что ты тоже не останешься к их прелестям равнодушным.

– Когда рядом ты?

– Удивительное дело, но он говорил так же! Причем назло, желая досадить, доказать, что любая из них лучше меня, будто я не знаю себе цену. Очень слабый человек, Бог ему судья.

– Я тоже слабый.

– Ты не слабый, ты с брюшком, тебе надо убрать брюшко, это совсем не так трудно, как кажется. Ты просто плюнул на себя? Где это тебе больно – слева и справа? Что ты выдумал? Уберем брюшко, укрепим ноги, и все восстановится. Ты станешь таким, каким я увидела тебя первый раз. Ты дерево помнишь, к которому так прижимал меня, что осыпались листья! И это длилось, длилось, не помню, чтобы в моей жизни что-нибудь длилось так долго. Надо убрать брюшко. Меня научила приводить людей в порядок мама, она заботилась о моем будущем. Сюда идет весь Вермонт с надеждой, что у меня хватит сил вернуть их всех к жизни. И знаешь, у меня хватает – чем их больше, тем больше меня.

Она хотела, чтобы он ее поцеловал, и он, наверное, тоже хотел этого, но был не уверен, что надо. Что за этим последует, если то, что получалось у них раньше, об этом неплохо забыть, лучшим оставались разговоры, когда все заканчивалось. Ей не хватало отчаяния, риска, такая рисковая в воздухе, в любви она предпочитала не рисковать, предлагая тебе партнерство.

Вот и сейчас легла рядом, вероятно, послушать с ним тишину.

Тишина была странной, она привыкла, а его тревожила эта тишина.

Столько в ней нового, необычного, такая сила под вермонтской луной, такие перспективы, будь они прокляты, такая суета и жажда жизни, а он привык сам спасать, да, он нехороший сейчас, пустой, разбитый, но его же любили, нуждались в нем. Конечно же, самые слабые, несчастней, чем она, с единственной заботой, как выжить, и, несмотря на все, рассчитывающие на него.

Кольца сами собой слегка покачивались над ними, трапеции потрескивали, будто по комнатам прошла чья-то память. Завтра сюда явится молодость и начнется, он знал, что начнется и что он тут ни при чем.

– Где больно? Что тебе сказал этот убийца в белом халате? Он просто понял, что с тобой нельзя иметь дело, а я, пожалуй, рискну.

И она начала учить его дышать, как учила своих старичков и старушек, весь комплекс упражнений, и он понял, что надо ноздрями набирать воздух, а потом, втянув живот, сильно, как будто надуваешь шар, выпускать его из себя. Она учила его всему, что может пригодиться, но только ему. Это ее жизнь уходила из его легких, выдувающих воздух в невидимый шар.

Девчонки его юности. Они не изменились. Их удалось сохранить. Но какими же внезапно страшными кажутся они, когда, прилагая усилия спасти его, начиная действовать, обнаруживают предел. В полумраке гимнастического зала, в тишине Вермонта повисло над ним ее лицо, искаженное судорогой усилий, обнажились острые старушечьи локотки, и главное голос, голос, которым она похваливала его:

– Чудно, чудно, какой ты молодец, какое у тебя дыхание!

Голос, голос, который звучал не рядом, а оттуда, куда их пока не зовут.

Он лежал на полу гимнастического зала, отбирая у нее последние силы, необходимые для пропитания. Она легла рядом, обняла.

– Надо менять привычки, – сказал он. – Все уже было – надо менять привычки.

Она не убрала руку, погладила еще немного, чтобы успокоиться. Потом спросила:

– Ты когда хотел лететь?

– Как можно раньше. Лучше в Израиль, из Хайфы в Одессу идет пароход. Раньше он назывался «Петр Великий», я помню, теперь зовется «Жасмин», они продали весь флот, мы путешествовали на этом пароходе с родителями до Батуми и обратно. Тебе эта дорога знакома?

– Откуда? – невесело спросила она. – Ты же не брал меня с собой.

Он так и не понял, когда и почему в своем детстве он должен был ее брать, и вообще, почему он должен брать кого-либо, куда они хотели, чтобы он их забрал, неужели невозможно в таком простом деле справиться без него?

Итак, перед вами самолет, в самолете сидят евреи, триста шестьдесят два еврея, сколько кресел – столько евреев.

Это надежная машина – «боинг»: у нее не отвалится колесо в полете, нет дырки в фюзеляже, но ее можно взорвать, и, наверное, родился молодчик, способный пожертвовать собой.

И к нему нет у Петра сочувствия, как нет сочувствия у тех, кто на стороне молодчика, к сидящим в «боинге». Что тут поделаешь?

Невозможно договориться даже с лучшим другом. Касем сидел на скамейке перед институтом рядом с ним, оба грелись на солнце, но подошел третий и сказал радостно:

– Ты слышал, наши победили в этой войне.

Кто наши, где победили и в какой войне – не хотелось думать, но сидеть рядом с Касемом было так хорошо, что Петя сказал, не открывая глаз:

– Какие молодцы!

И Касем тоже не посмотрел, сидел молча. До конца института он не подпускал Петю к себе, не разговаривал с ним, сколько Петя ни извинялся.

Потом он написал Пете откуда-то из Ирака: «Любой мог сказать гадость о моем народе, только не ты!»

Если бы Петя не торопился, стоило совершить еще один виток, в пределах боли, конечно, разыскать Касема. Он был курд, его могли казнить те же арабы, и его отрубленную голову бросить шакалам в пустыне. Это он научил Петю никогда не оставлять женщину после близости, а продолжать ласкать, это был его вклад в любовную биографию друга, может быть, самый ценный…

Летели безбородые, молодые, развязно, с ленцой шутя, – они летели на какой-то праздник; другие, бородатые, дремали в креслах, моля Бога о снисхождении. Что тут поделаешь? И что делать ему, снующему из конца в конец салона на огромной высоте?

– Друг! Вернулся бы ты на свое место, у тебя что – понос или золотуха, в глазах рябит.

– К нам идите! – кричали те, кто помоложе. – Нам скучно, может, что интересное расскажете!

– Он что тебе, клоун? – возмущался кто-то. – Как ты с ним говоришь? Посмотри, это же пожилой человек.

– Нет, нет, пусть говорит, – просит Петя, подходя к ним. – Я действительно клоун!

И он достает фитюльку изо рта, свирелечку, и играет на ней.

– Пожалуйста, – подбегает к нему стюардесса. – Не устраивайте цирк во время полета, они же издеваются над вами!

– Пусть, – говорит Петя, продолжая играть. – Вслушайтесь, это Реквием, я сочинил его, первый раз собираясь в Израиль. Нот я не знаю, записывал, напевая, по складам, у меня в кармане диктофон. Послушайте, как возникает Реквием!

И он включает диктофон, все замолкают в самолете, потому что из диктофона раздаются беспомощные хриплые звуки Петиного голоса, хрипы, прерываемые то объявлениями станций метро, то свистками электричек.

– Я сочинял его во время движения, дело в том, что, когда жизнь останавливается, я перестаю сочинять!

Он только не объяснил им, что при этом во сне надо видеть отрубленную голову друга.

Они замирают, они колеблются, что им делать? Это очень непросто – видеть сразу столько сомневающихся евреев, потому что евреи, кроме великих, не умеют сомневаться.

– Кто вы? – громко спрашивает бородатый хасид с книгой в руках. – Я наблюдаю за вами весь путь, вы совсем не молитесь.

– Научите меня, – просит Петя. – Я не умею. Давайте молиться вместе.

И он взмахивает, как дирижер, руками, и весь самолет поет: «Барух ата Адонай».

Он дирижирует неистово, и они поют так, что их голоса возносятся к Богу.

– Вот как надо молиться! – кричит Петя. – Кто еще умеет так молиться, как мы?

И тогда они влюбляются в него навечно и тоже вскакивают, чтобы ходить за ним по салону и говорить о своем.

– Ты обязательно приходи ко мне на свадьбу, – говорит человек, моложе Пети на целую вечность. – Я женюсь в пятый раз. Если тебе покажется, что моя невеста шлюха, я не стану с ней под хупу, я поверю тебе.

– Он не шутит, – говорит другой. – Мы действительно летим к нему на свадьбу. Мы столько раз желали ему счастья, что больше ошибиться не можем.

– Клянусь, в последний раз, – крикнул жених. – Так я больше не полюблю.

– Не верьте им, – сказал он Пете, – это удивительная женщина, моя Рахиль, она служит в армии, она красавица, сами увидите. Так что идите сразу за мной, приедет автобус с моим вечно пьяным тестем за рулем, он очень недоволен мной, но ему не переспорить Рахиль! Она никогда не разочаруется во мне!

– Если ты не дашь повода, то конечно, – сказал кто-то.

– К восьмидесяти годам, не раньше, я бы на ее месте поверил тебе.

– Перестаньте, он чудный, – неожиданно для самой себя воскликнула девушка и, преодолевая смущение, спросила: – Что бы вы подарили ему?

– Не знаю пока, – сказал Петя и задумался.

Все обступили его так плотно, что стало трудно дышать.

Он уже был однажды на еврейской свадьбе под Иерусалимом. Их венчали во дворце царя Ирода, обнаруженном в одном из холмов, окруженном арабскими деревнями. Все говорили, что это небезопасно, и, когда после церемонии их перевезли в ближайшее еврейское поселение, он увидел, как во время танцев оттопыривались пиджаки у мужчин и обнаруживались пистолеты на задницах.

– А не проще ли решить проблему сразу? – спросил тихо Петя. – Пока власть принадлежит нам, не проще ли огнем и мечом?

Никто не решался ему ответить. Видно было, что на это счет есть разные мнения.

Наконец кто-то, уже пьяненький, сказал:

– Дурачок! – Он так и сказал. – Кому мы нужны, дурачок? Кто защитит, кто заступится за нас, если мы решимся это сделать? Нет, нас не поймут и уничтожат, мы никому не нужны, кроме себя, поверьте, никому, и, значит, мы должны терпеть целую вечность, и если вытерпим, то останемся живы! За здоровье жениха и невесты!

И поднялись крики, все бросились к молодым, славословя, снова танцы, и пришлось ему тихонько выбираться из кафе, чтобы подышать и заодно взглянуть в сторону арабских деревень, где, наверное, слышна музыка из кафе и руки сжимаются в кулаки.