355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Анчаров » Теория невероятности. Золотой дождь » Текст книги (страница 3)
Теория невероятности. Золотой дождь
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 02:23

Текст книги "Теория невероятности. Золотой дождь"


Автор книги: Михаил Анчаров



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

– Элек… электрической? – спрашиваю я.

– Чего?… Нет… Тут был я пронзен в душу от того часу и до скончания дней моих, когда уйду, где несть же ни печали, ни воздыхания, как сказано. Как я стоял с той шапкой в руке, так и сомлел и сел на табуретку. А почему? А потому, что на стуле моем, извиняюсь, паршивом откинулась девица непонятно прекрасная. Исключительно неслыханной красоты девица, какие только в сказке бывают, и описать кою не в силах человеческих, разве что болярину Александру Сергеевичу Пушкину, невинно убиенному… Я в ту зиму грамоте выучился, все его читал… Ветер по морю гуляеть… и кораблик под-гоняеть… Он летать себе в волнах… На раздутых парусах… Царствие ему небесное, мученику…

– Дед, хватит тебе… Дальше что? – спрашивает Шурка.

Радионаушники давно лежат на столе.

– Дальше протер я глаза – нет, сидит, не исчезла. А я думал, это с пьяных глаз мне явление. И так я сижу не дыша некоторое долгое время и думаю: «Боже мой, вот оно, что всю жизнь искал и по ночам звал! Боже мой, как я дальше буду!…» А она погодя глаза открыла и все мысли, которые были, и те отняла. «Не пугайся, – говорит. – И спасибо тебе. А что водочки мне приготовил, то мне не надобно. Я и так отогрелась». А я охрип весь и чуть говорю: «Да кто же ты и каким языком говорить с тобой позволишь?» Она мне отвечает: «Говорить со мною надо просто. Потому что я знаешь кто? Я – простая красота…» Боже мой! Ну, тут я заплакал, и она спрашивает: «Ты почему плачешь?» А я ей в ответ, что плачу, мол, вспоминая ее по снегам ночное хождение и как она обиду принять могла. «Не плачь, – говорит, – я, – говорит, – простая красота, а ты, – говорит, – святая простота… Ты думал, что красота на крылушках порхает и где слаще живет? Ан нет. Я по земле хожу, по людям, посошком подпираюсь. И тебе спасибо, что меня уважил и его с собой захватил, потому я без него ходить не могу. Но теперь, – говорит она, – я в твоей власти, и если ты посошок изломаешь, то я от тебя и вовсе не уйду». Так сказала и этим сердце мое надорвала. Но я, сколь ни дурак был в те годы, однако поклонился ей как мог и отвечал: «Прости меня, несказанная, но мало как я не смею удержать тебя, а кроме ежели и другим покажешься ты и откроешься, то великое просветление жизни может быть. Затем, что у кого сердце есть, не устоит он перед тобою, и посошок твой ломать не стану». А сам плачу, потому понимаю, лелею ее последние чудные мгновения, передо мной явилась она как гений чистой красоты… Подумал я так, и почудилось мне, все мои горшки, плошки алмазами играют. Ну, только я не присматривался… А она мне еще в ответ: «Спасибо тебе в другой раз. Первая мысль душевная. Хотела я тебя испытать и на тяготу и на совесть, и все испытания ты прошел и посошок мой не изломал. А посох он не простой, посоху этому имя „правда“. Понял теперь? Ну, а теперь иди ко мне, я тебя поцелую». Обожгла меня на всю жизнь. «И еще помни, беру я за все то тебя в помощники, дабы ты, как мог, про меня людям пересказывал и изображал». Я ей хриплю: «Клянусь тебе, послужу…» А она: «Не клянись. У тебя талант коней золотых лелеять… Не клянись, а преклонись, да не забывай, а старайся». Поклонился я ей, а она поднялась и тихо так вышла. Я и глаза закрыл… Открыл – нет ее… Только будто из-за двери снегом кинуло.

– Шура, не плачь… – говорю я. Шура кладет голову щекой на стол. У деда глаза совсем сонные.

– И сейчас не знаю… То ли была со мной странность, то есть случайность… то ли водочка-матушка… то ли добрая душа пьяного пожалела, – проговорил дед сонным голосом.

Шура поднимает лицо от стола и смотрит на деда блестящими глазами.

– Дед, а дед… Дед захрапел. Шура вытерла глаза.

– Наврал все… Ничего не было, – говорит она. – Идем, Алеша, домой. Папа заругает.

Мы вышли. Снег блестит, как сахарный. Я прижимаю к груди деревянного пучеглазого коня.

Снег скрипит – скрип-скрип. Луна светит. Мрачно сверкают глаза Шурки-певицы. На крыльцо нашего дома выходит отец и вглядывается в темноту.

– Папа вышел… – говорю я.

– Ой, – отвечает Шурка и начинает хромать, – Алеша, иди. У меня нога подвернулась.

Она сворачивает с тропинки и ложится в сугроб, раскинув руки, как птица. Я смотрю на нее, потом бегу к отцу.

– Лешка, вот я тебе задам, – говорит отец.

– Папа, мне коня дали, а у Шурки-певицы нога подвернулась, видишь, лежит? – радостно сообщаю я.

– Вот я вам сейчас задам, – обещает отец и сходит с крыльца.

Он идет по снегу, я «ковыляю за ним. Он подходит к сугробу, на котором лежит Шура, и наклоняется. Лицо девушки освещено луной.

– Что… с вами?… – спрашивает он почему-то на «вы».

Шура молчит.

– Нога у нее! Нога! – ликую я непонятно почему.

– Помолчи. Вы идти можете? – спрашивает отец.

Шурка отрицательно мотает головой. У нее зуб на зуб не попадает. Отец наклоняется и, легко подняв девушку, несет ее на руках к крыльцу. Там он топает ногами и говорит мне:

– Снег стряхни с валенок… И вносит Шурку в дом.

Он внес ее в ярко освещенную кухню и усадил на стул.

Открылась дверь из комнаты, и вышла мама.

– Вот знакомься – Шура, по прозвищу «певица», – сказал отец.

– Очень приятно, – сказала мама и протянула руку.

И в это время в открытую дверь комнаты Шурка увидала старомодный рояль красного дерева фирмы «Эберг». Он был куплен отцом в подарок матери за мешок соли, полученный им в премию после окончания строительства радиостанции – вот происхождение рояля. Я тосковал. На меня надвигалась музыка. Уже заводили разговор на эту тему. Отец сочувствовал мне, но скрытно.

А Шурка стояла и смотрела на рояль.

– Ой… – наконец произнесла она. – Пианина…

Она, как сомнамбула, пошла в другую комнату, ни капельки не хромая, и отец смотрел вслед, удивленно сощурившись.

– Это рояль, не пианино, – сказала мама. – Сейчас я попробую твой голос. Встань вот тут. Что ты будешь петь?

– Я не знаю, – сказала Шура.

– Ну подумай. Мама села к роялю. Отец спросил меня:

– Ты зачем палку принес? Она же ведь не хромает.

– Для красоты, – сказал я. – Посошок…

– Тише, – сказала мама и прикрыла дверь. Я стал шепотом пересказывать отцу что к чему. Он смотрел в полуоткрытую дверь. Шура стояла вся красная.

– Ну, пой, – сказала мама.

Шурка открыла рот и запела тонко и противно:

– Ой, девочка Надя… чиво тебе на-ада… Ничего ни нада… Кроме шикала-ада…

Мама зажала уши руками. Шурка остановилась.

– Это вульгарно! Вульгарно! – сказала мама.

Шурка смотрела в пол.

– Я слышала, как ты во дворе поешь, – сказала мама. – У тебя есть данные. Хочешь, я тебя буду учить?

– Ой… – простонала Шурка и задохлась. – Хочу…

– Ты хорошая девочка, – грустно сказала мама. – Они мужики. Они нас не понимают. Я мечтала о дочке. Буду учить тебя по-настоящему. Никаких «Надь». Только классика. Вот послушай…

Мама проиграла вступление и запела грудным интеллигентным голосом:

– Л-любовь свободна, мир чар-руя… законов всех она сильней… Меня не любишь, но люблю я… так бер-реги-ись любви-и мо-ей.

Она остановилась. Шурка зачарованно смотрела на нее.

– Поняла? – спросила мама. Шурка сглотнула и сказала:

– Поняла.

Мама выпрямилась и с торжеством распахнула дверь.

На кухне хохотал отец. Я, как всегда, таращил глаза. Костя да Винчи говорит, что у меня и сейчас такие же умные глаза.

Глава 4. СКАЗКИ ВЕНСКОГО ЛЕСА.

– Вот и все, – сказал я. – Больше сказок я не знаю.

– Нет, не все, – сказала Катя. Мы шли молча. Ветер качал фонари. На стенах домов взлетали и опускались арки теней.

– Опять вы за свое?… – сказала Катя. Опять я за свое. Она права. Я шел и думал, почему я все это рассказываю? Почему меня с такой силой потянуло на воспоминания?… Ну конечно, общая атмосфера Благуши, ну конечно, девушка Катя, ну конечно, желание доказать себе, что, несмотря на мой провал… Что я хотел доказать себе, я сам точно не знал. Что-то надвигалось на меня. Хорошее или плохое – неизвестно, только чувствовал, что надвигается. «Только бы хорошее, – думал я. – Господи, только бы хорошее!» Была у меня одна догадка, но я даже боялся думать о ней. Это была странная ночь.

– Подумаете, какой трезвый прозаик! – сказала Катя. – Может, сказка только еще начинается.

– Давайте вести взрослый разговор, ладно? – сказал я. – Ну, договорились?

Это была странная ночь. Я начинал понимать Митю. Мне очень хотелось быть Митей и действовать в его духе.


Кто-то бежал, топая ногами, как бегемот. Я обернулся. Нас догоняла Анюта. Сегодня я ничему не удивлялся. Она остановилась, задыхаясь, и оглядела Катю.

– Понятно, – сказал я. – Мне надо срочно идти.

– Ага, – сказала Анюта.

– Курьеры, курьеры, – сказал я. – Сто тысяч одних курьеров. Сейчас я вам скажу – познакомьтесь… Катя… Анюта… А вы хором скажете: «Никогда!»

– Катя, – сказала Катя и протянула руку.

– Анюта, – сказала Анюта. – Вы на него не обращайте внимания. Он каждый вечер такой, они все такие.

– Все – это я и еще двое приятелей. Мы очень популярны в узких кругах. Мы очень популярны среди Анюты, – сказал я.

– Значит, так, – сказала Катя. – Видите это здание?

– Ну и что? – сказал я. – Это школа, где я учился. Ну и что?

– Уже начался вечер. Сегодня вечер всех выпускников.

– Да знает он, – сказала Анюта. – Еще с утра заводится. Вы ненадолго. Полчасика, ладно? Алексей Николаевич, а меня без вас пустят?

– Пустят, – сказал я. – Через полчаса мы придем.

– Она могла бы меня и не разыскивать, – говорю я ворчливо. – Это же чистая случайность, что она меня разыскала.

– А она ничего!

– Она мой друг. У меня все друзья настырные.

– Слушайте… – говорит она. – Вы же все равно пойдете на вечер. Зачем вы себя обманываете?

Идем. Молчим.

– Случайность! – говорит она. – Вы знаете, что такое теория вероятности?

– Понятия не имею, – говорю я искренне.

– Ну вот!… А ведь если человек есть, то вероятно и то, что два человека могут встретиться. В общем нужно только, чтобы произошел перевес шансов в одну сторону, вызванный случайными причинами. Понятно?

– Ага.

– Бывает, шансов почти никаких, но ведь почти каждая встреча – это случайность. Случайная встреча – это такая, у которой нет никаких последствий. Тогда мы ее не замечаем, не помним. А если помним – это уже какая-то закономерность. Понимаете?

– С большим трудом. У меня всегда по физике была тройка, – сказал я.

– Напрасно, – сказала она. – Сейчас без физики не проживешь.

Откуда ей знать, дурехе, что сейчас без поэзии не проживешь! Была бы поэзия, а остальное приложится. Когда есть поэзия, люди горы сворачивают. И в области физики тоже.

– Откуда вы знаете физику? – спрашиваю я.

– Я знакома с одним крупным физиком.

– Их сейчас как собак нерезаных, – говорю я. – Молодой, старый?

– Моложе вас, но такой, знаете, – она неопределенно помотала рукой. – Не такой, как мы с вами… Сверхсекретный.

– Я же не спрашиваю фамилии!

– Я вообще.

Я повеселел. «Ни черта, – подумал я, – плохи его дела, если о нем так говорят».

– Катя, хотите я вам расскажу про случайную любовь без последствий?

– Только если про себя. С самого начала. Как все это случилось.

– Ну да, – сказал я. – Только про себя. Это случилось как удар грома.

Послышался удар грома.

Первые капли дождя упали на асфальт, и люди кинулись в подворотни. Я поспешил в подъезд.

И тут я увидел девочку. Я никогда не встречал таких. Она была моих лет. Лет шестнадцати. Блондинка с голубыми глазами. Как на картинке.

Девочка, стоявшая в подъезде, почувствовав мой пристальный взгляд, обернулась.

Она была не такая, как все. Все девочки, которых я знал, отворачивались, если на них смотрели.

Девочка смотрела на меня открыто и дружелюбно. Я хотел что-нибудь сказать, но не сказал. Девочка улыбнулась мне приветливо, вышла из подъезда и, спокойно перейдя под дождем улицу, скрылась в парадном противоположного дома. Я проводил ее взглядом, потом кинулся за ней вслед. Вбежал в парадное, но только услышал, как где-то хлопнула дверь.

Много дней я слонялся около подъезда, надеясь встретить ее еще раз, но девочка не появлялась больше. Наверно, она в тот раз вышла через черный ход.

Но однажды мама вошла в комнату и положила на стол портфель с чернильной кляксой и устало поправила волосы.

– Алеша, обедал? – спросила она меня.

– Ага.

– Устала. Шесть часов сегодня. Пятые классы самые тяжелые… За квартиру заплатил?

– Ага.

– Ага… – сказала она грустно. – До чего ты неотесанный. Вот что. Я сейчас пойду сдавать зачеты по языку – пойдешь со мной.

– Куда? – удивляюсь я.

– Пойдем к нашему Краусу на дом. Он австриец, преподает у нас на заочном. Два года всего, как приехал… Переодень рубаху. Посмотришь на культурного человека. Хоть манерам поучишься.

Я поднимаюсь из-за стола.

– Чего это я пойду? – начинаю я бубнить. Но с мамой разговоры были короткие.

Мы шли по переулку, булыжная мостовая которого убегала вниз под уклон. На одной стороне стояли деревянные дома среди деревьев, на другой – одинаковые четырехэтажные корпуса, покрытые розовой штукатуркой. Угловые балконы конструктивистского типа выкрашены в белый цвет.

Мы с мамой сворачиваем в зеленые ворота и идем к корпусам по песчаной дорожке. Песок скрипит у нас под ногами. Проплывают зеленые палисадники, за которыми ничего не растет. С деревянных ящиков на балконах свешиваются анютины глазки.

Мы подходим к подъезду, и мама озабоченно поправляет мне ворот новой рубахи.

– Держись как следует, – говорит мама. – Не отвечай «ага». Руки в карманах не держи.

Я отстраняюсь от руки матери и вхожу в подъезд.

Мы поднимаемся по ступенькам на площадку второго этажа, и мама звонит в дверь. Дверь открывает высокий человек, похожий на артиста Жакова. Сухое лицо. Чуть вздернутый нос с длинными ноздрями. Трубка во рту. Куртка на «молниях». Тогда еще никто таких не носил.

Узнав маму, он вынул трубку изо рта и приветливо улыбнулся.

– Пожалуйте, пожалуйте, – сказал он и, пропустив ее в дверь, поцеловал у нее руку. Мама торжествующе посмотрела на меня.

– Это мой сын, – сказала она, – Алеша.

– Очень приятно, – ответил он и, как равному, пожал мне руку. – Краус.

Мы прошли в большую светлую комнату, где стояли тахта, письменный стол с вращающимся креслом и длинная полка с книгами в ярких обложках. Мама и Краус начали разговаривать по-немецки, в соседней комнате нестройный хор голосов, мужских и женских, бубнил глаголы в инфинитиве, но я ничего не слышал.

Я смотрел на фотографию над столом. На ней была снята та самая девочка, и глаза ее смотрели спокойно и печально. – Познакомься, Алеша, это моя дочь, – как в тумане, донесся до меня голос Крауса.

Я побагровел, отвернулся от фотографии и покраснел еще больше.

Прямо передо мной стояла та самая девочка и смотрела на меня весело.

– Катарина, – сказала она и протянула руку. – А вы Алеша?

– Ага, – ответил я.

Я вцепился в ее руку и тряс ее до тех пор, пока девочка тоже не покраснела.

– Идите в наш институт. Там интернациональный вечер, – сказал Краус.

…Мальчишки плакали по ночам из-за Испании. В одесском порту таможенники ловили школьников, которые пробирались на пароходы, чтобы ехать сражаться. Пароходы привозили эмигрантов со всего света. Репродукторы ревели «Катюшу». По сходням спускались черноволосые дети. И женщины с горящими глазами укутывали детей в клетчатые пледы и поправляли волосы худыми руками.

На интернациональном вечере хор пел «Красный Веддинг», хор пел «Болотные солдаты», хор пел: «Товарищи в тюрьмах, в застенках холодных… Вы с нами, вы с нами, хоть нет вас в колоннах…»

– Я им еще покажу, – говорю я.

– Кому?

– Фашистам.

– Если б ты знал, какие они, – говорит Катарина, и в голосе у нее отвращение. – Если б ты знал!

А как я ее ревновал! Боже мой, как я ее ревновал! Мы были одногодки, но я был мальчишкой, а она взрослой девушкой. Нам уже было по семнадцать лет. На нее обращали внимание все, а на меня только она одна. Я до сих пор не понимаю, что она нашла во мне. Мы любили друг друга. Это выяснилось, когда мы готовились к экзаменам за девятый класс.

В этот день мы с учительницей Анастасией Григорьевной должны были повторять пройденное. Но я не стал повторять пройденное, а, услышав свист за окном, пробежал по партам и выскочил в окно со второго этажа прямо на кучу угольного шлака. Я сам научил Катарину свистеть в два пальца.

Мы пошли в Измайловский парк, где в летнем кинотеатре еще шел «Большой вальс». Катарина его очень любила. Особенно то место, где вдруг странный, гибкий, как хлыст, человек в клетчатом сюртуке пролетал по столикам кафе на эстраду и взмахивал длинными руками.


 
Я люблю тебя, Вена! –
 

вскрикивал он высоко и пронзительно. И в ответ ему вскрикивали смычки.


 
…Горячо, неизменно…
 

Взметывались на экране белые рукава. Летели в танце высокие женские ноги. Пол качался, как в бурю, и волны юбок плескались пеной кружев. А высокий певец на эстраде все махал руками и пел, пел, сверкая из-под усов белыми зубами, и хищно изгибался в такт Большому вальсу.


 
Мое чувство нетленно. Я в Вену влюблен…
 

И горячие женские глаза оглядывались с экрана хмельно и тревожно. Потом толпа вываливала из дверей кинотеатра на горячий асфальт, толкаясь и смеясь, и гремел в репродукторах старый гимн веселой Вены, где еще и слыхом не слыхали о фашистах.

Мы вышли из толпы на песчаную дорожку, которая вела туда, где среди зелени деревьев искрился и плавился Измайловский пруд и колыхались лодки.

Мы услышали крики издалека.

– Лешка!… – кричали.

Группа ребят и девочек стояла на дорожке с велосипедами и махала руками.

– Это наши, – сказал я. – Пойдем к ним. Мы подошли к ребятам.

– Мы твой велосипед пригнали, – сказали они.

И унеслись по шоссе.

Мы с Катариной пошли по дорожке. Она погладила никелированный руль.

– Как покататься хочется! – сказала она.

– На.

– Я не умею.

– Эх, ты!

– У меня никогда не было велосипеда.

– А-а.

Мы пошли, держа велосипед с двух сторон.

– Знаешь что, – говорю я. – Прости меня, я дурак… Знаешь что, давай я тебя на раме покатаю, хочешь?

Катарина радостно кивает головой.

Я подвожу велосипед к скамейке. Она встает на скамейку и садится на раму, свесив ноги в одну сторону. Я разгоняю велосипед. Катарина вцепляется в руль и смотрит вперед. Я вскакиваю в седло и выезжаю на дорогу.

Мы не сообразили. Катарина оказалась в моих объятиях. Рядом с моей щекой – горящая щека девушки.

Шоссе идет чуть-чуть в гору, и я с усилием кручу педали. Вероятно, поэтому я начинаю тяжело дышать. Велосипед движется медленно. Мы едем молча.

– Катарина, я тебя… – говорю я, -…давно хочу спросить.

Дорога ползет нам навстречу.

– О чем? – спрашивает Катарина.

– Откуда ты знаешь русский язык? – спрашиваю я бодрым голосом и совсем не о том.

– А-а… – говорит Катарина и переводит дух. – Его мой папа знает с молодости.

– Как с молодости? – Удивляюсь я с облегчением.

– Он в России в плену был. А потом в Интернациональной бригаде.

– Это же в Испании, – говорю я, – Интернациональная бригада.

– Нет. Сначала в России была.

– Я не знал, – говорю я. – Значит, первая?

– Нет, – говорит Катарина. – Первая в Парижскую коммуну была. В ней русские участвовали.

Я с трудом верчу педали. Мы поднимаемся в гору.

– Ты все знаешь, – говорю я. – А я ни фига. Учусь-учусь – и все ни фига… Ну, теперь буду читать только нужное. К черту всякую технику!

– Не смей, – говорит Катарина и поворачивает ко мне лицо. – Если ты меня… уважаешь, не смей!

Лицо Катарины очень близко от моего лица, и мне трудно управлять велосипедом.

– Ты очень много знаешь, – говорит Катарина. – Это я ни… ни фига не знаю…

Вы бы послушали, как она осваивала новые слова. Помереть можно, до чего у нее это здорово получалось.

– Тебя даже ученый профессор знает, – говорит она.

– Владимир Дмитриевич? Это он отца знает.

– Ну и что же? Раньше отца, теперь тебя. Он же тебя хвалил, думаешь, я не знаю? Если б не ты, я бы радисткой не стала… второго класса.

– Радисткой, – говорю я. – Это для детей. Она сразу отворачивается.

– Все где-нибудь участвовали, – говорю я. – Видели стоящую жизнь. Один только я как пентюх.

Я перестаю вертеть педали, гора окончилась, и начинается спуск.

Велосипед набирает ход.

– Знаешь, как я тебе завидую… – говорит Катарина. – Эх, ты!

– Прости меня, – говорю я привычно. – Я дурак.

Мы мчимся под гору по ровному Измайловскому шоссе, которое, вообще-то говоря, называется шоссе Энтузиастов. Деревья и зеленые заборы дач проносятся мимо, сливаясь в мутную полосу.

– Я тебя люблю, – говорю я. – А ты? Шоссе летит на нас серой лентой.

– А ты?… – говорю я.

Волосы Катарины отдувает ветром мне в лицо, и я плохо вижу.

Она слышит над ухом мое тяжелое дыхание и делает движение соскочить с велосипеда. Но она сидит в кольце моих рук, лежащих на руле. Руль начинает вихлять, и объятие становится сильнее. Впереди показываются ребята и девочки, стоящие у дороги.

– А ты… – говорю я, – скорей…

Катарина дрожит и нащупывает носком туфельки переднюю вилку.

«Дзинь» – вылетают четыре спицы. Я жму на тормоз. Велосипед останавливается на самом краю кювета. Я отпускаю руки, и она соскальзывает на землю. Мы стоим, тяжело дыша и не глядя друг на друга.

Подбегают ребята.

– С ума сошли! – кричат они. – Чуть не расшиблись!

Девочки окружают Катарину. Парень наклоняется к колесу.

– Четыре спицы, – говорит он. – Теперь не поездишь. У тебя что, тормоз отказал?

– Да, – говорю я.

Постепенно страсти утихают, и мы все движемся по дорожке, ведя в руках велосипеды.

Мы с Катариной идем последними. Некоторое время мы молчим.

– Ты мне ничего не сказала, – наконец говорю я.

– Я тебе потом скажу.

– Когда?

– Приходи сегодня вечером к нам, – говорит Катарина.

Краус открыл дверь и увидел меня, нарядного и приглаженного.

– А-а, – сказал он, – это ты…

– Здравствуйте.

– Здравствуй.

Я протягиваю руку. Краус пожимает ее. Я напряжен, взволнован и поэтому не замечаю сдержанности Крауса. Я вхожу в комнату и вглядываюсь.

– А Катарина где?

– У себя, – говорит Краус. – Погоди… Опять раздается звонок в дверь, и Краус идет открывать.

Оставшись один, я отворяю дверь в соседнюю комнату и останавливаюсь на пороге.

Катарина в новом платье, в туфлях на высоком каблуке поправляет шелковый чулок на высокой ноге. Она быстро поднимает голову, и две секунды мы смотрим друг на друга. Потом она резко опускает платье, и я отступаю назад, прикрывая дверь.

Плохо соображая, я слышу голоса и поднимаю голову. В комнату входят Краус и незнакомый светловолосый мужчина лет тридцати. Он одет в элегантный костюм. Плащ висит у него через руку.

Встретив мой смятый и настороженный взгляд, он кланяется. Я нехотя отвечаю.

– Катарина готова? – спрашивает блондин.

– Переодевается, – отвечает Краус. Блондин смотрит на часы.

– Извините меня, – говорит он. – Я чертовски аккуратен. Это моя слабость.

У него крошечные усики и твердый рот. Он не только чертовски аккуратен, он чертовски красив. Я чувствую, как у меня от гнева начинают округляться глаза.

Прерывая молчание, входит Катарина. Я оборачиваюсь к ней. Но это не прежняя Катарина. Это красивая, нарядная, немного бледная молодая женщина. Совсем чужая. Она проходит мимо меня, и блондин, улыбнувшись, пожимает ее протянутую руку.

– Катарина… – говорю я. Все оборачиваются ко мне. На меня, видимо, тяжело смотреть.

– Разве ты не сказала ему, что уходишь? – сурово спрашивает Краус.

– Я же не знала, – тихо отвечает Катарина.

– Она не знала, – подтверждает блондин. Никто теперь не смотрит на меня.

– Катарина… – говорю я. – Разве ты забыла?

– Мы опаздываем, – мягко говорит блондин.

Я оборачиваюсь к нему. Я смотрю на его отвратительные усики.

– Вы не опоздаете, – говорю я. – Вы всюду успеете. Как пишут в плохих романах… вы чертовски аккуратны.

– Ну-ну, малыш… – улыбаясь, говорит блондин, но глаза у него холодные. Я делаю шаг вперед.

– Алеша! – громко говорит Катарина.

Я смотрю на нее. Глаза у нее отчаянные.

Я выбегаю в дверь.

Я сбегаю по лестнице и выскакиваю из парадного.

Остановившись у ворот, я затравленно оглядываюсь по сторонам. Сумрачный вечер в переулке. Черная «эмка» стоит у ворот. Булыжники мостовой текут вниз по переулку и сворачивают за угол.

Я слышу скрип песка под ногами идущих и стискиваю кулаки.

Из ворот выходят Краус с Катариной и блондин. Блондин подходит к черной «эмке», отворяет дверцу, и Катарина, не глядя на меня, садится в машину.

Ко мне подходит Краус.

– Того, о чем ты думаешь, не бойся, – говорит он. – Я тебя в обиду не дам. Ты мне веришь?

Я смотрю в землю.

– Красавец мужчина, – говорю я. – Кто этот тип?

– Случайный знакомый, – говорит Краус. – Проездом на один день. Надо его сводить в театр. Будь молодцом.

Он пожимает мне локоть и идет к машине. Я иду по переулку и слышу, как, фырча, отъезжает в противоположную сторону машина, увозящая Катарину.

Потом раннее утро. Деревья стоят в росе. Школа еще пустая.

Дверь в радиоузел, где я вожусь с радиолой, отворилась, и вошла Катарина. Я поднял голову.

– Здравствуй, – сказала она. – Не сердись на меня. Я не хотела.

Она пришла ко мне в это раннее утро свежая и веселая. Попросила завести «Я люблю тебя, Вена». Закружилась по комнате.

Мне больно смотреть на нее – так она хороша, и я отвожу глаза.

Она останавливается.

– Я бы этот вальс до смерти танцевала, – говорит она. – Самый мой любимый вальс… А твой?

– Конечно, – отвечаю я.

– Обещай мне одну вещь, – говорит она.

– Какую?

– Если ты когда-нибудь приедешь в Вену, приди на кладбище к памятнику Штрауса.

– А ты?

– Что?

– Разве мы не вместе приедем? – спрашиваю я. – Когда произойдет мировая революция…

– Конечно, – быстро отвечает Катарина. – Знаешь что?

– Что?

– Хочешь меня поцеловать? – спрашивает она.

Я не сразу понимаю услышанное и смотрю на нее почти испуганно.

– Ну?… – говорит она.

Я поднимаюсь и медленно иду к ней непослушными ногами.

Она закрывает глаза.

Я обнимаю ее за шею, и голова у нее откидывается.

И тогда мы целуемся долго-долго, пока не задыхаемся…

…Раздается удар колокола, и мы отрываемся друг от друга.

Слезы катятся у нее из глаз.

Мы стоим на платформе вокзала, и вагоны уходят в легкий туман. Перрон блестит, как зеркало.

Это Катарина уезжает. Куда она уезжает, мне не сказали. Я мог бы даже не знать этого. Катарина настояла.

– Прощай, – говорит Катарина. – Последний звонок… Помни меня…

– Всегда… – говорю я.

Она поворачивается и бежит к поезду, где ее ждет Краус в мокром плаще и в берете. Она входит в вагон, и поезд тихо идет со станции.

Стоящий поодаль военный подходит ко мне. Я тупо гляжу в землю.

Обняв меня за плечи, военный ведет меня к вокзалу по пустому перрону.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю