Текст книги "Белая горячка. Delirium Tremens"

Автор книги: Михаил Липскеров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Что ты сделал, Равви? – спросил бывший Прокаженный.

– Зачем ты похоронил блудницу? – спросил бывший Насморочный.

– Ты поощрил грех? – спросил Здоровый.

– Я что-то не понимаю, – сказал Доминиканец.

– Ты уравнял падаль с людьми, – сказал Владелец бесплодной смоковницы.

– Во всех верах блуд – страшный грех, – укоризненно заметил Трижды Изменивший.

– Аллах вряд ли поймет тебя! – уверенно произнес Мулла.

– Ты принял грех блудницы. Часть его на тебе, – гневно выплеснул Крещеный Раввин.

И только Жук и Каменный Папа, которые в своей ущербной московской жизни видели много убитых и изувеченных блядей, которых они в пьяной злобе сами увечили и забивали, ощущали какую-то неуверенность. В той жизни самую последнюю блядь хоронили, говорили на ее могиле красивые слова и устраивали посильные поминки. Во время которых увечили и забивали других блядей. Поэтому они и не задавали вопросов.

Мэн некоторое время помолчал, а потом начал как бы издалека:

26 – Вот шли мы в священный город Хеврон. Чтобы преклонить колени перед могилами праотцев наших. До нас шли в Хеврон люди. И будут идти после нас. С разными мыслями шли они, с разными целями, с разными грехами. Среди которых был и грех похоти. И вот по пути они встречали хижину с блудницей. Одни проходили мимо, другие останавливались и удовлетворяли свою похоть. И тем самым как бы освобождались от греха. И как бы очищенные приходили в Хеврон. Они были покойны и открыты Господу. И вожделели только Его. Вы уничтожили блудницу, которая своим существованием снимала греховное вожделение. Которая своим существованием давала паломникам иллюзию избавления от греха. Таким образом, она одна несла в себе грех ради избавления от греха многих. Вправе ли вы были снимать с нее крест греха? Это был ее грех, а не источник ваших грехов. Которые не вне вас, а внутри. И избавиться от грехов вообще можно, только изжив грех внутри себя. А для этого надобна молитва. О коей я вам уже говорил: «Господи, люби меня, как я люблю тебя, Господи». Вы забыли или не поняли вторую часть молитвы. Любовь к Господу – любовь ко всем Его созданиям. В том числе к блудницам, ворам, убийцам. Ибо и они – дети Господа. И в них, как и в вас, сидит смущающий всех Дьявол. Мыслью о Боге, данной мною вам молитвой, уничтожьте Дьявола в себе. Не изгоните, а уничтожьте. Словом помогите ближнему своему уничтожить Дьявола. И конечно же, покаянием. Только помните, покаяния не могут быть бесконечны. Покаяние несет облегчение. Но не даст вам спасения от греха. Потому что память о совершенном грехе будет с вами и в вечной жизни. И чем больше грехов, тем тяжелее память.

– Но, Равви, – утирая слезы концом веревки, сказал Доминиканец, – не терзай нас. Христос смертью своей искупил наши грехи.

– Нет, милые вы мои, – отвечал Мэн, – Христос смертью своей заплатил только часть цены за ваше спасение. Он оплатил только первородный грех. Сущность которого я отвергаю. Но для вас он был. Так что искупление Христа – это только первоначальный взнос. Остальную цену нужно платить самим. Или не платить. Всем дано воскресение. Но перед смертью и после нее каждый сам над собой будет творить Страшный суд. Перед лицом своим, перед Лицом Отца нашего, перед лицом Сына Его, перед лицом Святого Духа. Невозможно лукавить в краткости смерти. И тем более невозможно лукавить в вечности будущей жизни. Не будет геенны огненной, не будет ада, не будет Сатаны. Вне вас. В вечной жизни геенна огненная, ад и Сатана будут в вас самих. Причем у каждого свои. И только покаяние делом и словом, которое становится делом, приблизит спасение. И покаяние это должно идти не от страха перед Богом, а от страха перед самим собой. И от любви к Богу и его творениям…

В оцепенении слушали ученики слова Мэна. Перед их душами открывались вечные внутренние муки, вечные страдания, вечное ощущение совершенного ими греха.

– Сделай что-нибудь, Равви! – взмолились они хором. – Избавь нас от муки завтрашней. И муки сегодняшней. Сотри из нашей памяти то, что мы сделали. Верни нам относительный покой. Верни нас на несколько часов назад. Умоляем!.. – И ученики забились в песке у ног Мэна.

Тусклым взглядом обвел Мэн корчившихся от нестерпимой муки учеников. А потом поднял глаза к небу. В небе, белом от жары, висело озверелое Солнце. Внезапно Солнце как бы вздрогнуло в испуге, белое небо вокруг него потемнело, стало стягиваться в постепенно темнеющее пятно, сгущалось, внутри него началось какое-то клубление. И через несколько секунд безумное Солнце скрылось в черной туче. Внезапно в ее центре вспыхнуло пламя, как агония умирающего Солнца. Или рождение нового. Пламя вытянулось в ломаную линию, заскользило к земле и ударилось в правое плечо Мэна. Ослепленные ученики в ужасе упали мордами в песок. Когда же ужас прошел и они смогли открыть глаза, на правом плече Мэна сидел белый голубь. Потом голубь взлетел и растаял в мгновенно просветлевшем небе. Все на время успокоилось. Лишь в и без того раскаленном Солнце вспыхнула еще более ослепительная точка. Старое полусгорбленное тело Мэна выпрямилось. Дряблая висящая кожа стала наполняться подобием мышц, морщины старости на лице превратились в складки мудрости и силы. В поблекших от лет глазах завертелись искры пламени. Мэн утвердился на окрепших ногах, и его глаза, увеличившиеся до размеров Вселенной, устремились к могиле блудницы Фаины из Натании. И вот уже камни на невзрачном кургане стали расползаться. Потом начали громоздиться один на другой в уже упорядоченном виде. И рядом с дорогой в священный город Хеврон выросла знакомая ученикам и приходившим до них путникам хижина. Но она была пуста. Великая блудница, точнее ее растерзанное тело лежало, полуприкрытое песками пустыни Негев. Мэн вытянул руки к могиле. Из глаз выплеснулось подобие языков пламени. Песок фонтаном взметнулся вверх и, оплавленный, упал вокруг образовавшейся ямы. На дне которой лежали перемешанные с песком клочья Фаины из Натании.

И снова в глазах Мэна появились отблески пламени. Стали срастаться переломанные кости. Их стали оплетать обрывки сухожилий. Куски мяса прилепились к ним. Кровь, впитавшаяся в стены и дно могилы, потекла в ожившие артерии. Расколотый череп вернулся на свое место, покраснели губы, во впадинах открылись некогда вытекшие глаза, Фаина села в своей бывшей могиле. Взметнулись вверх руки учеников, бессвязные вопли славили Равви, Господа и Святого Духа. А руки Мэна опустились, усталость согнула плечи, съела подобие бицепсов, истончила икры. Жесткие черные волосы на груди побелели, стали реже. И Мэн стал все тем же старым Мэном. Каким и был все последние годы жизни в том мире. И последние – в этой. И это говорило о том, что до Царства Божьего он еще не добрался. Хотя миг Творения и коснулся его. И свидетельством того была живая блудница, сидящая в своей могиле. Не успел Мэн утвердиться в этой мысли, не успели пролиться слезы радости учеников при виде воскресшей Фаины, как лицо ее исказилось. И снова началось насилие учеников над ней. Хотя они в нем и не участвовали. И вновь взлетели камни, вновь затрещали кости под ударами. Вновь из разодранных сосудов хлестнула кровь. И холм камней из разрушенной хижины снова вырос на дороге в священный город Хеврон. И остались только слабый запах пудры «Кармен» да отзвуки крепдешинового фокстрота «Инес». И снова ученики согнулись под тяжестью совершенного ими греха.

27 – Такие дела, – проговорил Мэн. – Видно, вам суждено ходить с этим. И мне – тоже. Как учителю вашему. Как не вмешавшемуся свидетелю. Видно, каждый из нас будет жить с ощущением греха. И это правильно. Если память о грехе будет постоянно исчезать и терзать ваши души, то грехи людей, живущих на этой земле, будут множиться. Заполнят все пространство. И не останется места для блага. Ибо место блага заполнят множащиеся грехи. И только память о свершенном грехе удержит от свершения новых…

– Накажи нас, учитель, только избавь от памяти. Суди нас самым страшным судом. Только избавь от памяти!..

– Нет, – сказал Мэн, – боюсь, что Господь не дал мне права судить вас. Или еще кого-нибудь. Себя и только себя может судить Человек перед лицом Господа. И вы в этом мире сами будете судить себя. Каждый – сам себя. Каждый из вас – всадник на вороном коне. И мера в руке его. Для каждого из нас. Возможно, это и есть Суд Божий. Здесь. И там. Ибо каждый из вас – частица Божья. Созданная по образу и подобию Его. И его образ, заключенный в каждом из вас, будет судить заключенное в каждом из вас Его подобие… А впрочем, – подумав, завершил свою речь Мэн, – может быть, я и ошибаюсь… А теперь пошли…

И Мэн повернул в сторону Хеврона. И тяжелым спотыкающимся шагом пошел по каменистой дороге. И таким же шагом, неся на себе непомерный груз, побрели ученики.

Дорога слегка шла на подъем. И с каждым шагом ученики шли все тяжелее. И когда они дошли до места, где подъем сменялся спуском, что-то вдруг щелкнуло в их головах. Они разом остановились на вершинке и разом оглянулись назад. И там, в назади, мерцала хижина блудницы. И сама она стояла на пороге. И смотрела в душу каждого ученика.

– Пошли, – приказал Мэн.

И скоро вершинка скрыла видение. И невозможно было понять ученикам: то ли это – память о грехе. То ли бесконечное милосердие Божье, воскресившее Фаину. Что давало им некоторую надежду. Надежду, что грех их, несмотря на слова Мэна, исчез. И не будет у них необходимости судить самих себя. Ибо, как нам кажется, нет ничего страшнее для человека, чем суд над самим собой. Ибо никаким судом ничего уже нельзя изменить. И память останется самым тяжким и вечным приговором.

28 И вот они, раздавленные и пустые, пришли в священный город Хеврон. Древнюю столицу Израиля. В пещеру Махпела. Где были похоронены сам Мэн, сыновья его Исаак и Измаил, его внук Иаков и их жены. Все это не очень соответствовало Первой книге Моисеевой, которую Мэн проглядывал в другой жизни. Но вполне отвечало событиям, происшедшим с ним в период «белки». Ученики распростерлись перед могилами праотцев. А Мэн встал перед своей собственной. На крышке которой было написано на праиврите: «Мэн и Жена его».

И говорил Мэн со своей Женой, собственноручно сожженной им в большом погребальном костре. Вместе с сыном его Исааком.

– Плохо тебе, Мэн, – говорила ему Жена его из далеких времен и пространств. – Уйдя, ты оставил у нас свою любовь к нам, конкретным людям, самым близким в той твоей жизни. Ты поступил, как поступил. Навсегда оставил нас без себя. Здесь. И себя – без нас. Там. Очевидно, так подсказал тебе твой Бог. И ты сам выбрал. Это не последняя твоя смерть, Мэн. Тебе предстоит короткий путь к новой смерти. И бесконечно длинный к новой жизни. Очевидно, так предназначил тебе твой Бог. Возможно, своей новой смертью ты откроешь дорогу к новой жизни. Где мы, возможно, встретимся. Иди, Мэн, – говорила Жена из двух таких разных прошлых, – мы помним и любим тебя. Хотя, мягко говоря, ты был не самым лучшим мужем и отцом. Иди, смерть и жизнь ждут тебя. Господь с тобою…

Жена помолчала, а потом добавила:

– С детьми все в порядке. Старший пишет и даже публикуется. Младший завел свой бизнес и новую собаку. Кокер-спаниэля. Зовут Бондом. Но как ты гулял с его первой собакой, так с Бондом гуляет Галка. А впрочем, ты ее не знаешь. Он встретил ее уже после тебя. Мама твоя ничего. Только у нее постоянно кружится голова. Денежек на жизнь пока хватает. А я очень скучаю по тебе, Мэн. Что бы у нас раньше ни было. Но что делать? Ты сам сделал свой выбор. Я на тебя не в обиде. Хотя в доме без тебя пустовато…

И голос Жены окончательно затих.

Тяжко было Мэну. Темная и светлая дали внезапно открылись перед ним. Во всей своей ужасающей и прекрасной полноте. Страх и надежда перемешались в нем. Схватились в жуткой борьбе. И глядя на могилы Жены своей, сына своего Исаака, и внука своего Иакова, которого он никогда не видел, Мэн сделал свой выбор.

– Да не минует меня чаша сия. В руки твои отдаю себя, Господи. Вместе с тобой пройду я свой путь до конца. И начну все сначала. Благодарю тебя, Господи, что ты дал мне выбор. Как дал его Адаму, показав дерево добра и зла. Куда идти мне, Господи? Подскажи. А что делать с твоей помощью, попытаюсь определить сам…

И услышал голос Господа:

– Иди в Капернаум. Там другой мой сын творил чудеса. Доказывая, что Он – мой сын. Иди и ты. Ты уже убедился, что Я дал тебе силу чуда. И твое право пользоваться ею. Или нет. Иди и выбирай, Мэн. Но я всегда буду с тобой, Мэн. Иди, сын мой…

– Иду, Мэн, – ответил Мэн и встал с колен. Потом он, кого пинками, кого словом, вывел учеников из молитвенного экстаза. А затем и из пещеры Махпела.

29 И вот двенадцать учеников во главе с Мэном, утерев слезы и сопли, таща за собой связь времен, пошли на север, в Капернаум. Его город. Город, где Он уплатил подать на храм. Город, где жили Симон-Кифа и Андрей Первозванный. Город, где Он исцелил тещу Симона, лежащую в горячке. Город, где он избавил Матфея от заботы о казне римского императора. Капернаум, где Он много чего говорил, много чего пророчествовал. Много чего совершил к вящей славе Господней.

Шли они по дороге. Им встречались стада коз, ведомые меланхолично-развязными бедуинами. Бредущие в Хеврон паломники. Их обгоняли автобусы с туристами. Периодически встречались сопровождаемые легионерами колесницы с чиновниками по особым поручениям. И в чем заключались эти самые поручения, зачастую было неизвестно даже самим чиновникам. Пекло раскаленное небо, вяленая на солнце пустыня, казалось, не имела конца. И когда распухшие от жажды языки учеников не помещались во рту и обдирали небо, Господь посылал им ключ с водой. Которого в пустыне не могло быть по определению. Ибо, если кого Господь отправил в путь, то Он сделает все, чтобы этот путь был пройден. Волей пославшего Господа и волей идущего. И вот по пути в Капернаум они опять пришли в Иерусалим. Это произошло в тот самый день, когда римляне начали разрушать Храм. Когда рушились стены, растаскивались драгоценности, разливались по каменным мостовым благовония. И два осла тащили в Геенну ковчег Завета. На краю обрыва два здоровенных легионера подняли скрижали и швырнули их в смрадную горящую бездну. Потом один стал пить вино из услужливо поданного каким-то изгоем кубка. А второй зализывал пораненный каменным краем мизинец правой руки. Но сколько бы он ни лизал, кровь не останавливалась. А наоборот, струилась все больше и больше. Она стекала по волосатой руке, белоснежной тунике, не задерживалась на блестящих поножах и, перевалив через рубцы сандалий, шипя, сворачивалась в жаркой пыли. И вместе с кровью уходила жизнь из легионера. И вот он упал, обескровленный до конца. Кроме сгустков крови, оставшихся на губах. Да и те скоро высохли, потрескались, превратились в пыль. И улетели в Геенну вместе с душой легионера. А тот легионер, который пил вино, побледнел тоже. Но не от обескровливания. А от того, что его кровь внезапно потеряла свой цвет. Она стала ни красной, ни желтой, ни черной, ни еще какой. Она просто стала никакой. А если в жилах человека течет никакая кровь, то и он никакой. Нет у него чувств, нет желаний, ни даже вожделений. А есть только тоска по утерявшей цвет крови. И очевидно, эта тоска так заполнила легионера, что он отбросил кубок, поднял бесцветные руки. И с безысходным криком «О, боги!» сделал шаг в пылающую бездну. И смешался с пеплом сжигаемой веками падали. А отброшенный им кубок попал в висок изгоя и бросил его туда же. Где вечный огонь и вечный стон. А вокруг стоял народ израилев, туристы, деловые люди. Кто рыдал, кто рвал на себе волосы, кто смеялся…

– Учитель, – плача, спросил Мэна Крещеный Раввин, – что будет, Учитель? Нет скрижалей Завета, нет заповедей Господних. А значит, нет ничего. Что будет, учитель?..

Недолго молчал Мэн.

– Сынок, – мягко сказал он Крещеному Раввину, – ничего не исчезло. Заповеди Господни, принесенные в мир Моисеем, не только в камне. Они во всем мире. Они в каждом человеке, в котором живет Господь. И который живет в Господе. Скрижали – это только каменные узелки на память. Чтобы Дьявол, пытающийся жить в человеке, не вытеснил из него Господа. Но ты прав. Без памяти нет ничего. Скрижали вернутся со временем. А пока… – И Мэн сделал шаг с обрыва. Медленно он шел по языкам пламени, вырывающегося из Геенны. Все более и более погружаясь в нее, пока не исчез совсем.

– Жертва, жертва… – прошелестело по народу Израилеву.

– Жертва, жертва… – содрогнулось в рядах римских легионеров.

– Жертва, жертва… – замирающим шепотом застыло в губах учеников.

И когда безысходность и восторг захлестнули всех и вся, на Иерусалим обрушились потоки воды. Может, минуту, может, две, а может, и три минуты продолжался ливень. А когда он так же мгновенно, как и начался, стих, на краю Геенны стоял Мэн. Толпа смолкла. Мэн заглянул сначала в бездну. А потом поднял глаза к небу. Загремел гром. Один раз, второй, третий… Десять раз гремел гром. И десять раз звучал голос:

– Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим!

– Не делай себе кумира!

– Не произноси имени Господа Бога твоего напрасно!

– Помни день субботний, чтобы святить его!

– Почитай отца твоего и мать твою!

– Не убивай!

– Не прелюбодействуй!

– Не кради!

– Не произноси ложного свидетельства!

– Не желай ничего, что у ближнего твоего!

И когда голос замолчал, возликовал народ израилев, смущенно успокоились легионеры, стали разбредаться туристы. Обняли Мэна ученики.

– Придет время, – сказал Мэн, – и восстанет из обломков Храм, вернутся в него скрижали. И возрадуется со всем миром народ израилев. Частица мира, избранная Господом для служения Ему. Пока другие народы не проникнутся Святым Духом. До конца.

30 А Мэн вместе с учениками пошел дальше на север. Через Самарию в Галилею. Где проповедовал Он. А население Иерусалима осталось у развалин Храма, у остатков стены, молиться, плакать и ждать. Когда явится Мессия, чтобы восстановить Храм. Как воздвиг его Соломон, сын Давидов.

И вот ученики пришли в Его город. Нет смысла описывать Капернаум. Кто там был, его видел. А кто не был, все равно ничего не почувствует. Как бы мы его ни описывали. Потому что трудно описать насыщенность какого-либо места Им. Его благодатью, Освященность Его словом, Его присутствием. Скажем только, Капернаум встретил Мэна жуткой суетой. Погоняемой другой суетой в сторону еще большей суеты. Экскешн, экскешн, экскешн… Стаи туристов, стремящиеся в один день сожрать всю духовную пищу. Запихать ее в себя через глаза, нос, рот, уши. Чтобы также в один день извергнуть ее в другой экскешн, экскешн, экскешн… Ибо питаться нужно каждый день. Питаться медленно, неторопливо, ощущая вкус языком, мозгом, сердцем. Ибо наскоро схваченная духовная пища не удерживается в человеке надолго. И извергается из него нравственной блевотиной.

Среди насыщающихся бродили немногочисленные проповедники. Смутно помнящие рассказы о Нем. Скармливая туристам трупы чужих воспоминаний… Наши остановились в, на первый взгляд, брошенной хижине. Где были только стены, крыша и каменный пол. Кое-как угнездившись на полу, путники стали было засыпать, как в освещенном ночью проеме двери показался силуэт. Силуэт качался, как маятник, ограниченный в качании рамками дверного проема. Причем этот силуэт густо ругался на красивом, отнюдь не литературном, русском языке.

– Седой! – узнал силуэт по родным напевам Жук. – Ты же умер от цирроза.

– Ты, бля, между прочим, тоже умер, – резонно ответил качающийся силуэт, – только, бля, от алкогольного психоза. И вот мы встретились. .......! Твою! Мать! – добавил он с искренним дружеским наслаждением.

Мэн и Каменный Папа, очарованные звуками родной речи, встали с пола и обняли вкачнувшийся в дом циррозированный силуэт. Силуэт неловко расцеловал их пахнувшими местным портвейном губами и рухнул на пол. Потом закашлялся, обдавая окружающих сгустками крови. Потом помочился в пол, глянул на поблескивающую в лунном свете мочу и удовлетвоернно заметил:

– Опять, бля, кровь…

– Что, – сочувственно спросил Каменный Папа, – опять цирроз?..

– А как же, – убежденно проговорил Седой. – Кто в прошлой жизни от цирроза умер, тот в промежуточной жизни с циррозом и воскреснет.

– Ничего, ничего, – засуетились Жук и Каменный Папа. – Мэн, учитель то есть, тебя исцелит. У него это запросто…

– Меня сам доктор медицинских наук Абрам Исаакович Кац из Второй Градской не мог исцелить, – гордо отвечал Седой.

– Сравнил! – всплеснул руками Жук. – Там – доктор, а здесь – Мэн! Целитель Божьей милостью! Мэн, Учитель, исцели Седого. А то что же, покойник без мучений даже портвейна выпить не может…

– Это точно, – понурился Седой. – Вот уже шестой раз умираю, шестой раз воскресаю и каждый раз ссу кровью. Печень, бля… не то слово… во, пощупай…

Мэн притронулся к правому боку Седого. Из-под ребер выпирала брусчатка Красной площади. В ответ на прикосновение Седой опять помочился кровью. Мэн посмотрел сквозь крышу на небо, услышал тихое воркованье и легкий голубиный топот. Затем он протянул внезапно потеплевшую руку к брусчатке. И на глазах учеников брусчатка стала исчезать, и через несколько минут живот Седого стал абсолютно симметричным. Он недоверчиво глянул на правое подреберье, помял его, а потом контрольно помочился в плошку. Внимательно посмотрел на мочу и произвел анализ.

– Чистый портвейн! – констатировал он. – И ни капли крови…

Дабы удостовериться в истинности исцеления, плошку пустили по кругу. Все ученики подтвердили, что да, в моче Седого содержится чистый портвейн без малейшей примеси крови. Мулла подтвердил сей факт со слов других учеников. Потому что вера запрещала ему пить вино. Тем более нацеженного из члена неверного.

Тогда ученики упали на колени и возблагодарили Мэна за чудесное исцеление Седого. Тот тоже встал на колени, поцеловал край одежды Мэна и сказал с удовлетворением:

– Спасибо тебе, Мэн. Учитель то есть. Наконец-то я избавился от этого проклятого цирроза. И теперь умру, наверное, от алкогольного психоза.

И в подтверждение своих слов тут же выбросился из окна. И несмотря на то, что окно находилось в нескольких сантиметрах от земли, разбился насмерть. Выскочившие ученики, несмотря на темноту, обнаружили на его губах удовлетворенную улыбку.

– Возможно, вскорости, – задумчиво сказал Мэн, – в его очередной жизни мне придется исцелять его от алкогольного психоза… Но, скорее всего, он воскреснет здоровым…

– Воскреси его, Учитель, – робко попросили Жук и Каменный Папа, – хороший мужик…

– Зачем? – вопросом ответил Мэн. – Тому, кто ушел с радостью, мое воскресение не нужно. О нем позаботится Господь. Ибо именно Ему Седой вручил свою дальнейшую судьбу… Так что покончим с этим вопросом…

И все замолчали и стали укладываться спать.

31 Поутру они проснулись, предали земле тело достигшего своей мечты Седого и как-то все разом захотели есть. Бывший Насморочный несколько нагло потребовал от Мэна хлеба и рыб. На что Мэн посоветовал в поте лица добыть хлеб и в том же поте рыб. Как завещал Господь Адаму и последующим поколениям. Тогда Насморочный встал в позу и продекламировал:

– Птицы небесные не жнут, не сеют, а пропитание имеют! – И гордый своим знанием, сел в стороне на камень. Как бы не требуя ответа. Как бы посрамив Мэна. Как бы вынуждая его из ничего сотворить хлеба и рыб.

Мэн же, не говоря ни слова, подошел к Насморочному, взял за шиворот и подбросил в воздух. Тот шлепнулся на камень, на котором сидел. И во второй раз подбросил Мэн бывшего Насморочного. И в третий. И каждый раз Насморочный ударялся о камень. После третьего раза Мэн, отряхнув руки, спросил:

– Понял?

– Не-а, – честно ответил ушибленный Насморочный.

– А вы? – обратился Мэн к остальным ученикам.

Те с дружным энтузиазмом отрицательно замотали головами.

– Так вот, – заговорил Мэн, – птицы небесные действительно не занимаются сельскохозяйственными работами, а пропитание имеют. Но вы, я имею в виду тебя, – ткнул он пальцем в ушибленного, – забыли, что птицы целыми днями летают! Чтобы добыть себе червяка насущного. Долбают клювами кору деревьев, чтобы выковырять личинку для своих птенцов. И не думают о дне завтрашнем. Потому что не умеют думать. И это такой же труд для птицы. Как и для человека добывание хлеба насущного в поте лица. А что касается пота лица у птиц, то его просто не видно. Потому что лицо у птицы покрыто перьями. Так что, если кто из вас не хочет потеть, пусть сначала научится ЛЕТАТЬ. Поэтому, друзья мои, пошли на берег моря, наловим рыб и часть их обменяем на базаре на хлеб.

Сказано – сделано. В течение часа в водах Галилейского моря было наловлено достаточно рыб. Чтобы часть их обменять на базаре на хлеб и легкое вино, которое не опьяняет, а утоляет жажду телесную и возбуждает духовную. И ученики сели вокруг Мэна, дабы утолить эту самую духовную жажду. И только Мэн приступил к учению, как к ним подошел мелкий римский начальник с четырьмя вертухаями и потребовал удостоверения личности. Удостоверения не в смысле документов, а в смысле того, чтобы каждый удостоверил каждого. Когда же ученики с трудом для понимания начальника удостоверили друг друга, а потом указали на Мэна, назвав его Равви, или Учителем, мелкий римский начальник поскреб шлем, глубокомысленно посмотрел на висящий на груди крест, потеребил его и сказал:

– Слышали… Это ты говорил в Вефиле слова, противоречающие словам Господа нашего Иисуса Христа?..

– Сын мой, – отвечал Мэн, – ни слова против слов Господа нашего Иисуса я не сказал. Господь наш Иисус учил одними словами Предвечного. Я учу другими. Но и те, и другие исходят от Отца нашего. Предвечного, Премудрого и Всеблагого. И нет между ними противоречия.

– Кто может засвидетельствовать истинность твоих слов? Кто может засвидетельствовать их истинность в последней инстанции? – спросил мелкий римский начальник.

– Господь наш и я, – отвечал Мэн.

– Этого мало, – сказал мелкий римский начальник.

– Между прочим, это не мои слова, а Иисуса, – вспомнил Мэн. – Святое Благовествование от Апостола Иоанна. Читал?..

– Неграмотные мы, батюшка, – отставив копье, сказал мелкий римский начальник.

– Есть у кого-нибудь Новый Завет? – обратился Мэн к собравшейся толпе.

И вмиг к нему протянулись затрепанные книжечки на арамейском, греческом, русском, английском и прочих языках.

– Читай! – протянул он одну из них мелкому римскому начальнику.

Тот неуверенно взял книжицу и вдруг уверенно стал декламировать на старонорвежском:

– Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, откуда приходит и куда уходит, так бывает со всяким, рожденным от Духа…

– Вот видишь, – нравоучительно заметил Мэн, – для рожденнного от Духа нет ничего невозможного…

– Равви! – заорал мелкий римский начальник на фарси, даже не подозревая о существовании оного. – Верую в Отца, верую в Сына, верую в тебя!.. – И мелкий римский начальник стал целовать края хламиды Мэна.

– Остынь, – поднял его Мэн, – не персонифицируй меня с Мессией. Я – человек, посланный Господом только для того, чтобы открыть человекам, что они – человеки. Что каждый из них – частица Божья. Владеющая даром творения. Если и не сейас, то потом. Если Сын Господень жертвой своей подарил человеку новое качество, качество спасения и жизнь вечную, то я просто-напросто сообщаю человеку о заложенных в него Господом возможностях в жизни вечной. В жизни после спасения.

– Но как же?! – в исступлении кричал мелкий римский начальник на кельтском наречии. – Ты дал мне то, чего во мне не было и быть не могло! Это чудо! А чудо доступно только Мессии и его апостолам!..

– Хм, – усмехнулся Мэн, – нет никаких чудес. Все в этом мире естественно. И нет ничего сверхъестественного. Существует воздух, чтобы дышать. Существует вода, чтобы пить. Существует хлеб, чтобы есть. Все это – творение Божье! И исцеление больных, и мгновенное обучение, и накормление пятью хлебами пяти тысяч – такое же творение Божье. А не чудо. Я пришел вам сказать, что человек, частица Божья, и принести вам Его слово о творении человеком. – И в подтверждение слов Мэна засветились одежды его. И лицо его наполнилось светом. А вокруг головы распространилось сияние.

32 В восторге смотрели жители Капернаума на преображение Мэна. И вдруг увидели, что вокруг головы каждого появилось пусть и слабое, но сияние. И каждый из них сквозь собственный свет увидел бесконечность пути, по которому предстоит идти каждому. Сегодня, завтра, во веки веков. И в их земном скончании. И хоть неисповедимы пути Господни, но вряд ли Господь проложил их только для себя. Считать Господа столь расточительным несколько расточительно. Это очень удобное оправдание, чтобы не идти. Чтобы не искать те пути, по которым прошел Господь. Указывая этим путь и тебе. И упали все на колени, и слезы умиления потекли из их глаз, и вознесли они молитву Господу, который через Мэна открыл им путь к творению. И вместе со всеми стояли на коленях Мэн и ученики. И вместе со всеми молились Господу. Только Доминиканец оставался на ногах.

– А ты что не молишься? – спросил его Мэн.

– Видишь ли, Равви… – заменжевался Доминиканец. – Господь наш Иисус сказал: «Ты же, когда молишься, войди в свой дом, закрой за собой дверь и молись там. Ибо о чем просишь тайно, Господь воздаст тебе явно». Нет ли противоречия между словами Иисуса и твоей молитвой?.. Прости меня, Равви, я просто спрашиваю…

– Нет, сынок, никакого противоречия здесь нет. Если тебе очень хочется есть, ты ешь. Не выбирая между рестораном, харчевней или чайханой. Ты ешь там, где застал тебя голод. А желание молиться бывает сильнее чувства голода. И потом, Иисус говорил о тайной молитве, предназначенной для Господа. А не для людей. Коей молятся фарисеи. В набожности своей возвышая себя над другими людьми. А значит, и над самим Богом. А это, мил-человек, гордыня. Наша же молитва несет в себе гордость. Гордость за ощущение себя творением Господа. Его малой частицей. А потом, – добавил Мэн, – где ты видишь свой дом?.. Нетути у тебя дома. Бомж ты, и вся недолга. Потому молись тута, и не выкобенивайся.

И Доминиканец тут же рухнул на колени и вместе со всеми вознес слова благодарности Господу.

Пока они благодарили Господа, невдалеке от них стоял Некий человек и терпеливо ждал конца. Но так как конца благодарности не было видно и, добавим мы, не было слышно, то Некий человек приблизился и дотронулся до плеча ближнего ученика, коим оказался бывший Владелец бесплодной смоковницы.

– Что тебе, человек, благодарю тебя, Господи, почему отвлекаешь меня, да святится имя Твое, какая нужда привела тебя к нам, помилуй меня, Господи…