Текст книги "Подчасок с поста «Старик»"

Автор книги: Михаил Божаткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Глава XIX
БОИ

Уже первый час на исходе, а сигнала все нет, отрядов из других колоний тоже нет. И полковник князь Горицкий решает пробиваться к морю своими силами. Уже строится в ряды вооруженный отряд, выходит за село, на юг. А в это время появляется всадник на взмыленной лошади:

– По одесской дороге красные идут!

– Много?

– С полсотни конников и столько же пеших!..

Полковник Горицкий решает принять бой. Расставляет пулеметы, один на пригорке, другой на околице села. А вооруженных людей располагает на склонах балки.

Недоля вставил ленту, приготовился, а сам косит глазом на Булдыгу-Борщевского – ни на шаг не отходит от него штабс-капитан.

Подошел полковник Горицкий. Мельком взглянул на Тимофея, на пулемет, и к штабс-капитану.

– Как тут?

– Надежно!

– Тогда… – и, отойдя в сторону, что-то начал говорить штабс-капитану. Тот побледнел, выпрямился, отдал честь и бегом бросился к балке, на склоне которой расположилась цепь мятежников. Потом Тимофей видел, как десятка два человек во главе с Булдыгой-Борщевским побежали куда-то. Откуда было знать Недоле, что полковник получил донесение о приближении к Ландау матросского отряда от Николаева; полковник и направил Булдыгу-Борщевского задержать матросов. И уж совсем не знал, да так никогда и не узнал о том, как штабс-капитан выполнил это распоряжение. Расположив людей на восточной окраине села, штабс-капитан решил: пусть князь сам выпутывается из всего этого, как хочет, а с него хватит. Не пропадать же драгоценностям, благоприобретенным в бытность адъютантом у атаманши Маруси и закопанным на берегу речки Самары под Екатеринославом, и Булдыга-Борщевский поспешил улепетнуть из Ландау.

Не знал ничего этого Тимофей, но как только штабс-капитан скрылся из виду, даже дышать легче стало. Он снова почувствовал себя не «дезиком», а красноармейцем отдельного батальона пограничной охраны, да еще с «максимом» в руках. Тимофей глубоко вздохнул, расправил плечи, оттащил пулемет немного в сторону, к глухой стене какого-то склада, чтобы быть спокойным за тыл, протянул ленту и лег на теплую землю, приготовившись к бою.

А далеко на юге, в знойном степном мареве заклубилась пыль, показались всадники.

«Красный отряд!» – догадался Недоля, и губы у него сами собой растянулись в улыбку; и хорошо, что в этот момент не было поблизости Булдыги-Борщевского – тот-то уж заметил бы радость на лице своего подопечного.

На околице заговорил пулемет. Заговорил и тут же смолк. Что там, перекос ленты или лопнула пружина, подпиленная Тимофеем? Все равно, пулемету крышка, исправить его ни Жора Мичиган, ни толстогубый Еган не смогут.

А отряд все ближе, ближе. Впереди – это Тимофей ясно различил – Клиндаухов, в своих широченных красных галифе, развевающихся по ветру, как знамя. Кто же это с ним рядом? Военмор Неуспокоев? Точно, он! Фуражка на затылке, кожанка расстегнута, могучую грудь пересекают голубые полоски тельняшки.

«Впереди мчится!..» – с радостью и гордостью думает Недоля.

Кое-кто приподнялся в цепи, послышались одиночные выстрелы. И тут Недоля включился, дал длинную очередь. По цели повстанцев. Не по головам, а поверху, над самыми фуражками, и каждый почувствовал свистящий холодок пуль. А полковник Эбеналь, поднявшийся на правом фланге, грузно осел вниз и покатился с обрыва.

И тут откуда-то в ряды повстанцев просочился слух – красные окружают село. И начали расползаться восставшие, как расползается гнилая ткань. Кто с винтовками, а кто, бросив оружие, уходил огородами в глубь села и дальше, за село. И как ни бесновался князь Горицкий, как ни угрожал маузером, в цепи оставалось все меньше и меньше людей, да и те головы поднять не могли, Недоля прижимал их очередями к земле.

Конники приближались. Клиндаухов выхватил саблю, направил коня прямо на Тимофея.

– Не трогай его, это… – воскликнул Неуспокоев, но тут же упал, сбитый с коня пулей.

Недоля взглянул, откуда же стреляли? Увидел за каменным заборчиком князя. Целится в него, в Тимофея. Недоля мгновенно шлепнулся на землю, пуля щелкнула по щиту пулемета. Ответная очередь перерезала князя пополам, и бывший полковник бывшей империи ткнулся лицом в пересохшую от летнего жара землю, и кто знает, что мелькнуло в последний раз перед его потухающим взором.

Неподалеку, тоже из-за забора, показались головы Жоры Мичигана и Егана. Хотел Тимофей и по ним, да почему-то пожалел. Взял выше, по горшкам, висевшим на кольях тына. Только осколки от них посыпались. Эх и рванул Жора по огородам! Как испуганный заяц. А Егана не видно. Обмер, что ли, со страха?

Тимофей встал. Еще где-то стреляли, еще на окраине села оборонялись засевшие в большом каменном доме офицеры, но с восстанием в Ландау уже было покончено: неорганизованные, под угрозой окружения восставшие рассеялись. И Тимофей вышел навстречу, крикнул Клиндаухову:

– Здравствуйте, товарищ адъютант!

И даже руку протянул.

– Я тебе дам – товарищ! – неожиданно для Недоли грозно ответил тот. – Да я, сволочь белогвардейская, с тебя шкуру сдеру и на ней прокламацию напечатаю!

Сник Тимофей. Ведь о том, что он здесь находится тайно, выполняет секретное задание, знал только уполномоченный особого отдела Дмитрий Неуспокоев. Для остальных же он – изменник, дезертир, белогвардейская сволочь. А Неуспокоев мертв. Вон он лежит на склоне балки, вытянувшись во весь свой рост и широко раскинув руки, словно стремясь обнять и небо, и землю, и весь этот огромный мир, который ему так хотелось переделать и который пришлось оставить так рано. Никому он больше ничего не скажет, не скажет и о том, что красноармеец Тимофей Иванович Недоля не изменил, остался верен революции, что он внес какую-то свою долю в то, что это восстание не разрослось в огромный пожар. Никому не скажет, и останется для всех Тимофей, последний представитель пролетарской семьи Недоли, продажной шкурой, изменником!

– Руки назад! – крикнул Клиндаухов.

– Не надо связывать, я так пойду…

– Ну, смотри мне! – и маузером погрозил.

…Отряд с пленными возвратился в Одессу под утро. Клиндаухов и отдыхать не лег, сразу же начал выстукивать на «ремингтоне» докладную:

«Начальнику 41-й дивизии, красному командиру товарищу Зонбергу.

Отряд красных конников, которым я командовал, при подавлении восстания наймитов мировой буржуазии, первым ворвался в расположение вражеских войск, стремительным налетом сокрушил и рассеял противника, чем обеспечил полную победу над презренными пособниками Антанты. Мною лично захвачен пулемет «максим» и пулеметчик – изменник рабочего класса и Советской власти бывший красноармеец Недоля и с ним две тысячи патронов. Мною также найдены на убитом полковнике князе Горицком, который был руководителем этого восстания, важные документы. Поэтому прошу наградить меня орденом Красного Знамени, а остальных отважных красных конников благодарностями и другими ценными подарками».

И подписался: «Адъютант отдельного батальона пограничной охраны, командир отряда отважных красных конников П. Клиндаухов».

– Да еще, сволота, улыбался, когда я к нему подскочил. Здравствуйте, говорит, товарищ адъютант, – сказал Павел Парамонович, подавая докладную командиру батальона. – Его бы, – и Клиндаухов махнул ручкой с воображаемой шашкой, – да товарищ особист сказал, что не надо трогать…

– Что, что сказал Неуспокоев?

– Не трогай, говорит, его, это… А что это – не успел договорить, сразила вражеская пуля.

– Значит, не трогай его?

– Да, не трогай…

– А он стоял и улыбался?

– Скалил зубы, гаденыш!

– И сказал, здравствуйте, товарищ адъютант?

– Точно!.. Товарищ, оказывается, я ему, предателю и изменнику…

– Да-а… Знаешь что, Павел Парамонович, я эту докладную оставлю пока у себя. Ну, во-первых, неудобно самому для себя орден просить – мы тебя представим. Но только… Пусть трибунал с Недолей разберется.

Что мог ответить Клиндаухов?

– Хорошо, пусть разберется.

Глава XX
ТРИБУНАЛ

Революционный трибунал заседал с утра. Перед ним проходили заговорщики и спекулянты, предатели и расхитители общественного достояния республики, паникеры и дезертиры – все, кто мешал трудовому народу приступить к строительству социализма.

Тимофей Недоля сидел в коридоре, рядом с ним – молчаливый красноармеец с винтовкой. Тимофей ждал своей очереди и боялся. Не смерти, нет, а того, что не успел он сделать всего, что мог бы для победы мировой революции и социализма.

Социализм Недоля представлял себе туманно. Для него это было какое-то солнечное царство вечной весны, свободы, равенства, братства и всеобщего счастья, что-то вроде жюльверновского Франсевилля из прочитанного в детстве романа «Пятьсот миллионов бегумы». Но это не мешало ему свято верить в справедливость борьбы со всеми угнетателями, и этой борьбе он отдавал всего себя. В детстве он разносил листовки, стоял на страже, когда проходили собрания. После революции вступил в Коммунистический союз молодежи, а когда потребовалось – взялся за оружие. И уже подумывал о том, чтобы стать коммунистом-большевиком.

Понимал – путь к социализму длинен и труден. Все разорено, разворочено, выжжено. Разобьют этих врагов, появятся другие. И явные и тайные. Сколько еще прольется крови и слез! И он не страшился всего этого, готов перенести еще больше, чем перенес, но только чтобы всем вместе, равными и свободными, рука об руку, работать и голодать, страдать и строить будущее.

Он понимал, многим предстоит погибнут. Может, и он не дойдет до конца, но не так же вот должен умереть – от своей пули, оставив о себе память как об изменнике.

Скрипнула, чуть приоткрывшись, дверь – от сквозняка или просто так. Из зала донесся глухой хрипловатый, словно простуженный голос:

«…Филипп Семенович Косой, известный также как Филька Руль, совершил злейшее преступление перед революцией, – говорил или читал голос – отсюда не было видно. – Революция освободила его из царской тюрьмы, дала возможность стать равноправным и полезным членом общества, но гражданин Косой пошел на поводу контрреволюционеров и был неоднократно уличаем в грабежах и насилиях. Революция простила ему и это, учтя, что он изъявил желание пойти сражаться с наемниками капитала. Однако и на этот раз Косой не оправдал доверия и позорно бежал с фронта. Учитывая его политическую несознательность, его простили еще раз, и он снова нарушил свой долг, стал на путь расхищения народного достояния и спекуляции оным, а потом и вообще скатился в болото контрреволюции, стал шпионом, предателем и изменником. Следствием установлено…»

Тимофей задумался о своем и услышал только слово «…расстрелять» и сразу же истошный крик:

– Спасите! Пощадите!..

Через несколько минут конвойные выволокли обмякшего, потерявшего человеческий облик осужденного. Мельком взглянув, Недоля узнал в нем того моряка, которого распекал Неуспокоев за спекуляцию солью.

«Докатился…» – подумалось невольно.

Тимофей Недоля! – раздалось из-за двери.

Конвойный ввел его в большой зал. Вечерние тени уже заполнили углы, и на фоне темной, закопченной стены жесткими силуэтами выделялись члены трибунала. А верхние стекла высоких окон были еще розовыми от лучей заходящего солнца.

«Может, последний раз такое вижу», – мелькнула мысль.

Окна быстро тускнели, становилось сумрачно. Щелкнул выключатель, но света не было. Кто-то принес свечу, воткнул в горлышко бутылки.

Тимофей огляделся. За длинным столом – тройка, трибунал. Сбоку от них – секретарь, а рядом с Тимофеем – конвойный. Вот и все.

Председатель – невысокий, худощавый, весь в хрустящей коже, в желтых гетрах и ботинках на толстой подошве. Лицо темное и непроницаемое. Огромная шапка вьющихся волос, прикрытая, несмотря на жару, кожаной фуражкой. Рядом с ним – женщина в наглухо застегнутом черном платье. Она непрерывно курит. Только закончила одну цигарку, как тут же свернула другую, зажгла от окурка, и поплыл синеватый дым к потолку. По правую руку от председателя – пожилой человек, похожий на Обычного рабочего. Темные длинные волосы прострочены нитями седины, очки в железной оправе, вислые усы, обыкновенный, видавший вид пиджачок. Да ведь это… Это же Иван Павлович Перепелица, николаевец. С отцом в одном цехе работал, да и жил на той же, на Колодезной улице.

Вот где встретились… Так тошно стало Тимофею – готов сквозь землю провалиться.

Председатель ревтрибунала поднялся, блики света запрыгали на его лице, то выделяя, то скрывая в тени жесткие усики, большой крючковатый нос, густые брови. А глаза все время оставались в темных впадинах, лишь иногда там вспыхивали огоньки, похожие на крохотные свечи. На Недолю он не взглянул – для него не было человека, а только его вина, заключенная в тощую папку из серого рыхлого картона. И он призван, чтобы эту вину уничтожить.

И зычным голосом, слегка картавя, он начал читать:

– Именем Российской Социалистической Федеративной Советской Республики революционный трибунал морских сил Западного района Черного моря… Следствием и обнаруженными у руководителей восстания документами установлено…

Штабс-капитан Булдыга-Борщевский хотя и не доверял Тимофею, но представил князю Горицкому письменный проект организации пулеметной группы и командиром ее предлагал назначить Недолю. Полковник, не читая – не до того было, – сунул бумагу в карман френча. Так она попала в руки Клиндаухова, от него – в ревтрибунал и была приобщена к делу. А что может быть более весомым документом, чем характеристика врагов о тебе?!

– …Установлено, что бывший красноармеец Тимофей Иванович Недоля, девятнадцати лет от роду, раньше сочувствовал Григорьеву, Махно и изменнику Бражникову, в августе текущего года дезертировал, перешел на сторону белогвардейцев и участвовал в контрреволюционном восстании. А посему, руководствуясь революционной совестью и коммунистическим правосознанием, трибунал приговорил означенного Тимофея Ивановича Недолю…

Все замерли, только колеблется от движения воздуха пламя свечи, мечутся по стенам разорванные на лоскутки тени.

– …К расстрелу! – спокойно и жестко закончил председатель ревтрибунала.

Оглушающая тишина повисла в зале, и мечутся, мечутся по стенам изломанные тени.

– Что вы, подсудимый, можете сказать? – спросил Перепелица.

– Не виноват я… Неужели, дядя Ваня, вы мне не верите?

– Вот что, Тима… Гм, гражданин Недоля, верю – не верю – не для меня. Нужны факты, а факты – сам видишь…

– Но я же говорил товар… гражданину следователю, что я по своей воле, с согласия Неуспокоева поехал в Катериненталь, чтобы разведать о готовящемся восстании.

– А это? – постучал Иван Павлович по записке Булдыги-Борщевского.

– Не мог же я им сказать, что я красноармеец, вот и наговорил на себя…

– Раз подсудимый так заявляет – нечего с кондачка решать… Предлагаю расследовать это дело более обстоятельно, – сказал Иван Павлович.

Женщина, только что закурившая очередную самокрутку из крепчайшей махорки, согласно закивала головой.

Нелегко было проверить, как жил и где был Тимофей Недоля с марта восемнадцатого по август двадцатого. Только путь его проходил из Николаева в Херсон, потом – Перекоп, Керчь, Анапа, Новороссийск, Вознесенск, Одесса, снова Николаев, Голта и снова Одесса. И почти все, с кем он встречался, служил, был близок, или погибли в боях, или пали от рук бандитов.

– Пройдошный парень, – заметил следователь, когда Тимофея увели. – Ишь ты, все время ссылается на тех, кого уже нет, попробуй, дескать, проверь. Как редиска – рядится под красного, а внутри – белый. Шлепнуть и все…

– Остынь, чего постромки рвешь, – одернул его Иван Перепелица. – Может, он не специально изменил, а просто сбился с панталыку. Тогда поправить надо. А если все, что он говорит, правда? Представляешь, какую школу человек прошел, что он может сделать для революции с этакой закалкой! Цены ему нет, на любое дело сгоден. А мы – в расход… А то, что на погибших ссылается, – значит, по такому краю ходил. Нет, такими людьми бросаться нельзя, проверить надо!..

Проверили, после чего председатель ревтрибунала предложил приговор: «Так как факт измены и участия в восстании несомненно установлен, приговорить Тимофея Недолю к расстрелу, но, учитывая его прошлые боевые заслуги и пролетарское происхождение, ограничиться общественным порицанием». Но и с этим Иван Перепелица не согласился.

– Давайте проверим этот, как вы говорите, установленный факт. – И уже сам начал расспрашивать всех, с кем сталкивался за это время Тимофей.

Мария Пасечник, медицинская сестра госпиталя, показала: да, Тимофей Недоля после выписки снова прибежал в госпиталь и простился с ней, сказал, что уходит на выполнение задания. Потом сотрудник особотдела военмор Неуспокоев приказал ей, что если она получит от Недоли письмо, чтобы сразу же отнесла ему, Неуспокоеву. Примерно через неделю ей передал какой-то бородатый молодой человек письмо от Тимофея. Оно было любовного содержания, адресовано ей, но, помня приказание, отнесла его в штаб, где отдала товарищу Клиндаухову.

Товарищ Клиндаухов показал, что действительно получил от Марии Пасечник письмо любовного содержания, каковое и уничтожил, за что впоследствии получил выговор в приказе за потерю политической бдительности.

Из губчека дали справку в том, что действительно сотрудник особого отдела товарищ Неуспокоев докладывал, что у него в немецких колониях есть свой агент, но фамилии его не назвал.

Из ремонтной оружейной мастерской подтвердили, что в одном из захваченных у повстанцев пулемете в затворе лопнула пружина потому, что она оказалась подпиленной.

Эксгумация трупа бывшего начальника поста Карабуш белогвардейского офицера Арканова показала, что он действительно умер от утопления и от ушибов, которые могли быть получены при падении в колодец.

Жители Катериненталя подтвердили, что означенный Арканов был вытащен из колодца.

Павел Парамонович Клиндаухов понимал, что если рассказать все так, как было, то подвиг, которым он гордился и за который его могли наградить орденом, в значительной мере померкнет. Но человек он был прямой, правдивый и врать не мог. Да, Неуспокоев перед смертью сказал, чтобы Недолю не трогали, но почему – не успел. Да, Тимофей стоял у пулемета, улыбался и сказал: «Здравствуйте, товарищ адъютант», протягивал ему, Клиндаухову, руку. Нет, из этого пулемета выстрелов по отряду красных конников не было, хотя патронная лента оказалась наполовину опорожненной. Стрелял тот «максим», что стоял на околице, но скоро замолк. Вели огонь еще засевшие в одном из домов белые офицеры. Да, полковник князь Горицкий, возможно, погиб от пулеметной очереди, так как оказался почти перерезанным на уровне груди.

И так уже все становилось ясным, а тут еще и Настя нашлась. Арестовал ее все тот же неугомонный Клиндаухов, заподозрив в ней шпионку. Да и была причина; каждый день девушка приходила к зданию, в котором размещался батальон, и из кустов соседнего Александровского сада наблюдала, не покажется ли Тимофей или хотя бы военмор Неуспокоев.

После допроса Насти появился третий вариант приговора ревтрибунала, который и был принят: «…Настоящее дело за отсутствием состава преступления прекратить. Рекомендовать командованию батальона отметить революционную сознательность красноармейца Тимофея Недоли и его преданность делу рабочего класса и Советской власти».

– Ну вот, Тима, все. Можешь быть свободен, – сказал Иван Павлович. – Иди-ка я теперь тебя обниму. Большое ты дело сделал, большое… – И он нагнулся, защекотал лицо парнишки вислыми усами.

А Тимофей и слова от радости сказать не может. И не только потому, что остался жить, ему поверили, поверили, что он служил делу революции. И хотя он прекрасно знал, что ростом не вышел, в плечах неширок, но сейчас сам себе показался силачом: такое выдержал! Но самое главное, чувствовал себя очистившимся от грязи, которая, как ему казалось, невольно налипала на него, когда он делал вид, что служит врангелевским повстанцам, немцам-колонистам – тем, кто пытался поднять восстание против Советской власти. А теперь все, очистился, стал таким же гражданином РСФСР, как и все, красноармейцем отдельного батальона пограничной охраны. И он прижался к Ивану Павловичу, украдкой вытер о его плечо повлажневшие глаза.

– Да, послушай-ка, – и Иван Павлович отстранился, положив Тимофею руки на плечи. – Федор, брат-то твой, жив. Он так и говорил: кто-то кинул в немцев камень, они заметошились, стрельбу подняли, а он бросился бежать. За кучи угля, через забор завода, а там нашлись свои люди, спрятали. Выходит, ты брата спас. Потом он служил на плавучей батарее. А сейчас? Сейчас далеко. Там, где и Мокроусов, – и, понизив голос до шепота, добавил: – В тылу у Врангеля… А вот об отце ничего пока не известно. Как бы деникинцы его на «качалку» не спровадили.

Тимофей знал, что это такое: еще до революции на восточной окраине Николаева, за еврейским кладбищем, были построены так называемые гигантские шаги, в народе их попросту звали «качалкой». Вот эту-то «качалку» деникинцы и приспособили под виселицу.