Текст книги "Не тот год III (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 4

Взрывчатка оказалась нашей советской. Явные трофеи, которые крохобористые финны захапали во время отступления частей РККА. Использовать в текущей ситуации толовые шашки они не могли: взрывать нечего. Вот и стояли три вагона подальше от основных путей под охраной одного солдатика с винтарём, в тонкой шинельке и свитере под кителем да в кожаных сапогах, которыми часовой стучал, словно чечетку отбивал. Подождав, когда его сменят, я зачаровал неудачника, приказав не обращать на нас с Панкратовым внимания и потом обо всём забыть. Была мысль «посоветовать» финику после смены с поста направить себе в лоб винтовку и посмотреть, как оттуда вылетает пуля, чтобы потом, хе-хе, всем рассказать. Но решил, что самоубийство солдата может поднять ненужный нам шум. Тем более его и так, как и прочих финнов, должен снести огненный вихрь после подрыва эшелонов.

В вагонах нашим глазам предстали деревянные и жестяные укупорки с тротиловыми шашками. От восьми до тридцати двух килограмм каждая. В каждой такой располагались шашки в розовой бумаге с надписями, сообщающими про заряды в четыреста и двести грамм.

Укупорки мы таскали на санках, экспроприированных у железнодорожников. Под заговором отвода внимания мы курсировали от вагонов к нашему зданию и обратно прямо под носом у часовых и патрульных. Привезли килограмм триста. А дальше… дальше мне пришлось, скрипя зубами, заняться усиливающими чарами. Энергии на четыреста грамм требовалось значительно меньше, чем на бомбу в тысячу килограмм. Но бомба была одна, а шашек этих… Эх-х… Каждая моя попытка наложить заговор на укупорку с тротиловыми шашками проваливалась. Скорее всего проблема крылась в том, что все шашки в ящике были отдельным предметом. А вот в бомбах и снарядах заряд отлит в один, если так можно сказать, флакон. Либо мне мешает некий тормоз в подсознании. Перед рассветом я был вымотан так, что уже хотел бросить всё и завалиться спать. Но решил попытаться ещё раз сделать невозможное.

«Я же когда патрон заговариваю, то всё получается идеально. А там и порох в виде крупинок, каждая отдельно, и пуля ещё. Но всё получается», – так я сам себя мысленно подбодрил, взявшись за металлический ящичек с семью четырехсотграммовыми шашками внутри.

Раз за разом я шептал заговор. И постоянно чары срывались, утекая в никуда. И вдруг – получилось! На какой-то из попыток, когда я шептал обращение к славянским богам скорее на автомате, чем с чувством, толком и расстановкой, энергия ушла из меня в укупорку.

– Твою ж маман, получилось, – выдохнул я с облегчением.

– Что? – встрепенулся Сашка.

– Получилось сразу весь ящик заговорить, – рассказал я ему о своей удачи. – Теперь дальше должно получиться проще. Но это уже потом. Сейчас я спать.

Поспать мне удалось от силы пару часов, после чего меня растолкал Панкратов.

– Андрей, вставай уже. Там что-то происходит, – услышал я спросонья напряжённый голос напарника.

– Что? Где? – встрепенулся я.

– На станции. Финны что-то забегали, как муравьи.

– Ау-у-э-э-э! – зевнул я, едва не вывихнув челюсть и одним быстром движением сел.

Вслед за мной зевнул Сашка, заразившись от меня. – Наверное, новый эшелон прибыл с чем-то важным. Или кто-то очень важный приехал. Сейчас сами всё узнаем.

В самом деле, станция напоминала муравейник, в который пацаны сунули палку и слегка той поворошили. Число солдат и офицеров выросло раза в два. Особенно офицеров. Вчера ещё тут в основном крутились лейтенанты и пара капитанов, сегодня же я увидел трёх подполковников, двух полковников и майора. Звания у них не особенно сильно отличались от тех, к которым я привык в своём времени. На петлицах у офицеров вместо звездочек расположились… цветочки, что ли. Один, два, три и так далее. Только старлей отсутствовал. Вместо него три «бутона» носил капитан. От майора до полковника – аналогично, только вместо цветка с лепестками там красовалась какая-то круглая крупная загогулина. Но всё было точно также: одна майор, две подпол, три полкан. Вникать слишком глубоко во все нюансы с цветами нашивок я не собирался. Подвёл к аналогии к привычными мне званиями и всё. Рядовые и сержанты, к слову, тоже знакомо определялись по числу лычек.

Рядом со станцией на площадках перед зданиями и на подъездной дороге образовался целый автопарк. Куча легковушек, несколько броневиков и семь грузовиков, среди которых четыре оказались советскими полуторками с брезентовыми тентами.

Пока мы наблюдали за гостями и осматривали изменившуюся станцию, на путях появился небольшой эшелон. Восемь платформ с грузом и десять вагонов. Дополнительно две платформы с зенитками и один броневагон с пушками и пулемётами. Грузовые платформы, вернее груз на них был накрыт брезентом. По контурам с трудом можно было определить, что там скрываются немаленькие пушки.

Эшелон подогнали на самый удобный крайний к зданиям и площадке путь. Отсюда и раненых снимали из санитарных вагонов, и всяческую тару грузили-разгружали.

– Интересно, что там такое притащили, – вслух произнёс я, внимательно следя за финнами и поездом. – Вдруг один этот состав стоит всего, что находится на станции.

– Станцию всё равно будем взрывать, – сказал Сашка.

– Конечно-конечно, – покивал я. – Но если сюда привезли нечто важное, то пару укупорок с шашками обязательно нужно подарить вот этому эшелону.

Прошло ещё минут пять с момента, когда состав остановился на путях, как мы увидели чёрную легковушку, направлявшуюся к поезду. Стоявшие толпой финские офицеры мгновенно выстроились в шеренгу как по линейке. Машина остановилась в десятке метров от них. С переднего пассажирского места выскочил капитан и шустро открыл заднюю дверь. Оттуда вальяжно вышел пожилой высокий мужчина с выправкой военного, проносившего погоны чуть ли не с юношества. На голове у него была зимняя пилотка с мехом. Тело прикрывала офицерская шинель с меховым воротником. На ногах блестели чёрные сапоги. А вот его погоны я «прочитать» не смог. Но явно дядька не в низких чинах и званиях, если перед ним целый полковник тянется, как курсант перед начальником училища.

Сашка при виде этого финна напрягся как кот перед броском к мыши. Тоже оценил важность неизвестного финика. Или даже опознал его.

Из шеренги финских офицеров вышел тот самый вышеупомянутый полкан, дошагал до гостя, вскинул руку и что-то тому сказал. Выслушав, новоприбывший дал короткий ответ. Спустя минуту он направился к составу, поднявшему такой переполох на станции.

Несколько солдат после громкого окрика офицера, делавшего доклад приехавшему старику, забрались на платформы и принялись шустро развязывать брезент. Вскоре финны – и с ними за компанию и я с Панкратовым – увидели то, что приехало с эшелоном. На четырёх платформах расположилось по одному внушительному орудию, не сильно похожему на привычные мне что по будущему, что по этому времени. Толстый и при этом кажущейся коротким ствол без дульного тормоза покоился на тележке-лафете. И рядом стояла ещё одна похожая тележка, но без ствола. На прочих платформах под брезентом обнаружились знакомые немецкие лёгкие гаубицы калибром сто пять миллиметров. Мне показалось, что незнакомые и чудные пушки я уже где-то видел. И именно вот в таком положении – ствол на лафете, смахивающим на причудливую тележку, а по соседству ещё одна схожая.

«Бли-ин, Сапун-гора! – воспоминание сверкнуло в голове яркой вспышкой. – Точно! Там стоит такая же дура».

Я даже вспомнил название: мортира калибром двадцать один сантиметр. Оружие сильно выделялось на фоне прочих, потому и врезалось в память. Вот только интересно одно: откуда у фиников взялась подобная установка? Они же и по Ленинграду не били из-за отсутствия мощных и дальнобойных артсистем. Из-за чего в будущем либералы (те самые, которые в моём времени воспринимаются исключительно как пятая колонна, предатели своей страны) били себя пяткой в грудь и кричали, что финны жалели ленинградцев, потому с их стороны не было обстрелов города. Их оппоненты из нормальных историков и людей приводили в ответ железобетонные доказательства. Среди них факт, который только что я привёл – отсутствие мощных орудий. Вместе с ним то, что финны плотно держали блокаду со своей стороны, не пуская ни помощь в Ленинград, ни беженцев из него. Да и Дорогу Жизни они обстреливали регулярно, убивая десятками тех, кто стремился облегчить жизнь осаждённых и тех, кого пытались вывезти из города. Сам Маннергейм в каких-то личных письмах или мемуарах указал, что с радостью помог бы своим союзникам в разрушении значимого для большевиков города, но не имел для этого возможностей. Об этом мне поведал сослуживец из Питера. Он же рассказал про короткую жизнь мемориальной доски, посвящённой финскому фельдмаршалу, открытой в Санкт-Петербурге. И быстро закрытой из-за возмущений горожан. А потом и вовсе демонтированную, так как даже завязанную в чёрную плёнку доска регулярно обливалась красной краской.

– Нет, ты представляешь до чего докатились эти, иху их, либералы, а? – в памяти прозвучал голос подвыпившего сослуживца. – В городе, где от голода умер миллион человек увековечить память одного из убийц этих людей? А знаешь, что они говорили, а? Что скульптор слегка ошибся с изображением наград на бюсте! Ага, точно ошибся, фашистские кресты не показал, которыми Маннергейм был усыпан по воле бесноватого фюрера! Хорошо, что её быстро закрыли и забыли…

Зато сейчас Маннергейм получил возможность бить по Ленинграду. В этой истории немцы решили помочь союзникам, чтобы те помогли с блокадой, которую всё никак не получается устроить ленинградцам.

«Но хрен он ей воспользуется», – со злостью подумал я.

– Андрей, ты о чём задумался?

– Что? – встряхнулся я и посмотрел на Сашку.

– О чём думаешь? Я тебя три раза звал.

– О том, как хорошо будет, когда этот новый эшелон взлетит на воздух. И взлетит вместе вот с этой толпой.

– Хорошие мысли, – покивал товарищ.

– А это кто? – поинтересовался я у напарника, который продолжал сверлить пристальным взглядом бодрого дедка, неторопливо идущего вдоль состава и перекидывающегося словами со своим окружением.

– Маннергейм. Командующий всей финской армией.

– О как! – крякнул я. Только что в мыслях вспоминал этого финна, и на тебе! И тут же немедленно предложил. – Убьём?

– Хорошо бы, – кивнул Панкратов, но сделал это как-то не очень уверенно.

– Что не так?

– Его бы в плен взять, – вдруг огорошил он меня. И добавил возбуждённо. – Представляешь, мы захватим в плен самого Маннергейма.

– Пристрелить проще. Или голову ему проломить в толпе. Подойти под заговором, толкнуть правильно и всё. Все подумают, что он просто поскользнулся и упал, – сказал и тут же добавил. – Но можно и захватить.

– Значит, пошли?

– Саш, ты лучше тут останься. Побереги обереги, они нам ещё пригодятся, – возразил ему. – Я сам справлюсь.

Первым делом я направился к машине, на которой приехал финский командующий. Рядом с ней ходил водитель, притоптывая на морозце, который только крепчал. Попав в зону воздействия отвода внимания, он поплыл сознанием, превратившись в сомнамбулу, только не ходячую с вытянутыми руками, а замершую на месте. Схватив его за шею, надавил на сонную артерию. Когда финн выключился, я открыл дверь машины и затолкал его на заднее сиденье. После чего открыл капот и произвёл пару манипуляций с внутренностями легковушки. Всё, теперь Маннергейм на этом пепелаце никуда не уедет в ближайшее время.

Потом добежал до импровизированной стоянки и там всадил в шины всем легковушкам по несколько гвоздей, выколупанных из ржавых слитков в бочонках в нашем укрытии. Чуть подумал, и дополнительно попортил скаты у пары грузовиков. А остатки гвоздей, насыпанные в карман ватника, раскидал на дороге. И пусть финны думают что угодно – диверсия, случайность, халатность, кара божья и так далее. Если у них вообще будет время о чём-то думать. Тут скоро разверзнется настоящий АД!

Уже под самый конец своих чёрных работ их результат заметили двое солдат. С финскими матюками они подбежали к подсвистывающему колесу полуторки и уставились на него, не зная, что им делать дальше.

Вроде со всем справился быстро, но всё равно, когда вернулся к составу, то увидел, что Маннергейм со своей свитой уже стоят подле легковушки. Водитель шатался рядом, пучил усердно глаза и что-то коротко отвечал. Левая половина лица у него была покрасневшая, как после оплеухи или тумака. Заслужил за «сон» на посту.

Уехать фельдмаршалу – или он ещё не получил это звание? – в ближайшее время не удалось. Время до возвращения в строй автомобиля он решил провести в ожидании в одном из зданий. Там-то я его и подловил, когда он оказался в комнате один на пару минут. Я схватил его за ладонь и торопливо зашептал:

– На море-океане на острове Буяне под дубом могучим спит сила гремучая. Эту силу я беру и на крепкого мужа завожу. На ясны очи его, на острый слух его, на крепкие кости его, на мышцы его и кровь его. Сила мне одному видна и единому мне верна. И говорю я той силе…

Отдав приказ Маннергейму вести себя как обычно и сообщить окружающим, что хочет побыть один, чтобы чем-нибудь полезным заняться, я рванул обратно к Сашке.

– Маннергейм почти наш. Я сейчас к нему побегу обратно, а ты начинай минировать. Состав с мазутом и водокачки не трогай. Отложенную для них взрывчатку установи на новые пушки, – сказал я ему.

– А где встречаемся? – деловито уточнил он.

– В местной главной конторе железнодорожников, которую финны сделали своим штабом. Маннергейм там сейчас сидит.

Глава 5

Заговор за время моего отсутствия не успел спасть с будущего фельдмаршала, поэтому следующий час я сидел за спиной финского командующего, держа ладонь на его загривке, чтобы растянуть срок действия чар. Он же листал большой блокнот с исписанными листами в разное время и разного цвета чернилами. Иногда там попадались какие-то схемы с армейскими тактическими знаками. Знай я финский, смог бы разобраться в записях. Но да ладно, когда этот тип окажется на нашей стороне фронта, этим блокнотиком там найдётся кому заняться. Несколько раз в комнату к нему заглядывали офицеры и что-то спрашивали. И каждый раз мой пленник сердито отсылал их прочь, следуя ранее заложенным установкам.

А потом раздался первый взрыв!

Жалобно зазвенели оконные стёкла, влетев внутрь, не выдержав удара взрывной волны. Буквально через пятнадцать секунд дверь распахнулась и внутрь одновременно попытались заскочить сразу трое финских офицеров. Из-за чего чуть не застряли.

– А вот теперь пошли отсюда, – шепнул я зачарованному. – Скажи, чтобы шагали впереди тебя. Сам держись за ними.

Второй и ещё более мощный взрыв застал нас всех на скрипучей деревянной лестнице, уже почти на последних ступеньках перед первым этажом. Кирпичный дом затрясся как больной в припадке. С потолка посыпалась штукатурка с побелкой, где-то над головой что-то затрещало и протяжно заскрипело как выдираемый из доски толстый и длинный гвоздь.

Лестница заходила ходуном. Никто не смог удержаться на ногах, все попадали. Самое ужасное заключалось в том, что от всего случившегося с меня слетел заговор отвода внимания. Или закончился его срок работы, а я просто в нервной беготне не уследил за этим.

Я самым первым вскочил на ноги, опередив всю финско-офицерскую братию. И поймал на себе взгляд рядового, стоявшего на посту у входной двери. В отличие от всех нас на лестнице он не упал, а устоял, прислонившись к стене во время мощного сотрясения дома после взрыва.

Он смотрел только на меня, пуча серые глаза. Наверное, пытался найти для себя аргументированное объяснение, как в толпе высших офицеров вдруг появился неизвестный в маскхалате и с русской винтовкой за спиной, потому как СВТ у финнов не было. За то время, что мы находились с Панкратовым во вражеском тылу, мне на глаза попадались лишь финские «мосинки», суоми и совсем крошечное количество английских и немецких винтовок. Ну, и пулемёты. «Максимы» и опять же английские модели, сохранившиеся, полагаю, со времён Зимней Кампании.

В тот момент, когда я собрался выхватить из-под маскировочной одежды наган и пристрелить излишне внимательного финна, на улице прозвучала череда мощнейших взрывов. На голову полетели остатки белёной штукатурки, где-то что-то тяжёлое упало, остатки стекол покинули оконные рамы, а где-то из оконных проёмов даже вылетели решётки, судя по металлическому грохоту. На стене слева от меня с треском лопнули кирпичи, и появилась трещина в несколько сантиметров шириной, сквозь которую я увидел кусочек заснеженной улицы. Я машинально съёжился и прикрыл голову левой рукой, а правой полез под маскировочную накидку за револьвером. Солдат, как и я, на несколько секунд забыл обо всём, а потом… его снесло дверью, возле которой он стоял. В первый миг я решил было, что это прилетел снаряд из подорванного эшелона. Но потом рассмотрел колесную пару от вагона. Чудовищная мощь взрыва разорвала вагон или паровоз в клочья и разбросала на многие сотни метров вокруг многотонные стальные детали.

«Чёрт, Сашка!», – мысленно охнул я, представив всё то, что сейчас творится снаружи. Разлетающимся осколкам и деталям эшелонам плевать на невидимость, а защитного оберега у напарника не было. Создавая волшебные побрякушки, я решил сэкономить и сделать упор на скрытности, которая, как полагал, будет эффективнее и полезнее. Кто же знал, что перед началом нашей диверсии сюда припрётся Маннергейм с инспекцией!

Но тут над головой затрещал потолок, на который обвалилась крыша и перекрытия второго этажа. Решив на время отодвинуть беспокойство о Панкратове в дальний угол, я подхватил с пола Маннергейма и рванул с ним на улицу сквозь зияющую дыру, образовавшуюся на месте входной двери.

Фельдмаршал что-то пытался сказать мне на своём родном языке и вяло трепыхался. Кажется, подчиняющий заговор слетел с него одновременно с заговором невидимости, но до конца пожилой мужчина ещё в себя не пришёл и потому особых проблем не доставлял. Перед тем как покинуть полуразваленное здание, я вытащил из подсумка заговорённую финскую гранату, скрутил колпачок и дёрнул за пуговицу на короткой матерчатой ленте, активируя запал. После чего снаряд полетел внутрь в сторону лестницы, где возились оглушённые взрывами финские офицеры. Они всё ещё не пришли в себя до конца и не заметили, что их ряды поредели. Взрыв растворился в серии мощных подрывов на станции. И сразу после этого тишина и покой надолго покинули станцию. С этой секунды взрывалось всё и везде. Стальные пары, двутавры, швеллера, трубы и бог знает что ещё в виде бесформенных и перекрученных конструкций летало по воздуху, словно пакеты из «пятёрочки» с ближайшей мусорки во время урагана.

Я с пленником укрывался за зданиями, постепенно удаляясь от станции. Сразу после того как оказался на улице я активировал очередной заговор отвода внимания. Финн, находясь в поле действия чар, был похож на зомби и шёл туда, куда я его тянул, не пытаясь сопротивляться и возмущаться.

Ждать Панкратова у здания, где коротал время Маннергейм, ожидания завершения ремонта, я не стал. И опасно, и народу в том месте появилось слишком много и слишком быстро. У нас имелись ещё две точки встречи в окружающем лесу на подобный случай, если вдруг по каким-то обстоятельствам разделимся. Вот на одну из них, на самую ближайшую, я сейчас и торопился.

В какой-то момент местность вдруг резко изменилась. Лес раздался в стороны, открыв моим глазам огромную и идеально круглую поляну, которую накрывал купол кроны дуба. И какой это был дуб! Настоящий патриарх. Увидь его Лев Толстой, испытал бы оргазм, не иначе! Только одному этому дереву уделил бы не меньше полноценного тома. Однозначно!

– Это ещё что за шутки? – пробормотал я себе под нос и машинально перехватил оружие, готовясь открыть огонь в любой миг, если почувствую угрозу.

Мой спутник стоял столбом, никак не реагируя на окружающий мир. Последний, к слову сказать, словно замер. Ни единой веточки не колебалось от ветра. Не мелькали птахи в голых кронах. Не падали серебристые крупинки инея или щепотки снега с сучьев.

Недалеко от дуба горел широкий костёр. Костровище окружали крупные камни со сглаженными водой боками. Бездымное пламя горело ровно, красиво, будто нарисованное опытнейшим мастером по компьютерным эффектам для фильма с бюджетом с Эверест.

Я хотел шагнуть назад и не смог. Казалось, что тело мгновенно застывало, стоило из мозга в мышцы уйти команде на отступление. Оставалось идти вперёд. А вот тут никаких проблем не возникло.

Стоило пройти пяток метров, как разум подкинул новую загадку в виде отсутствия малейших следов на поляне. А ведь кто-то должен следить за костром. Дрова – это вам не газовая конфорка, подключённая к магистрали. Два-три часа жара, а затем всё – нужно кидать новую охапку топлива.

– Ну, и где все? Что за шутки? – повторил я, повысив голос, постаравшись, чтобы фраза прозвучала грозно.

В ответ тишина. Только в костре стрельнули головешки, и вылетели несколько искр. Я дошагал до него и остановился в метре от ограждающих пламя булыжников. Здесь я ощущал исходящее от него очень приятное тепло, в котором хотелось раствориться. Одновременно ощущал прилив энергии, толкающий на действия, и негу, которой хотелось поддаться, опуститься сначала на колени перед костром, а затем лечь, сомкнуть глаза и отдаться вечности. Вот только последний путь был не мой. Интуитивно я тянулся к той части тепла, что толкала на поступки, шептала «дерзай, ты можешь всё, поверни мир вспять!». Наверное, нечто подобное почувствовал Илья Муромец после второго ковшика воды, выпитого из рук калик перехожих. Нега пропала. Осталось только желание действия и… азарт, что ли. Причём наплевательского типа. В виде: «я сейчас такого натворю и плевать на всё и всех!». Едва я только это осознал, как почувствовал ледяные мурашки под одеждой. В памяти вспылили все истории, былины, фантастические и фэнтезийные романы, где герой превращался в чистое зло, получая огромную мощь, эгоизм и отсутствие границ у морали. После чего сделал шаг назад, ещё один и ещё, пока не отошёл от костра на расстояние, с которого тепло костра не ощущалось.

– Достойный выбор! – раздался за спиной чужой мужской голос.

Резво обернувшись, я направил ствол оружия на откуда-то взявшегося высокого старика с царственной выправкой. С ног до головы он был закутан в медвежью шкуру. Её передние лапы свисали с плеч старика и опускались ниже пояса, поблёскивая желтовато-чёрными когтями, как будто покрытые глянцевым лаком. На ногах у неизвестного красовались унты или похожая на них обувь из чёрного с проседью густого и длинного меха. Голова была непокрытая, а длинные седые волосы опускались почти до плеч. Его лицо заросло густой бородой, белой как свежевыпавший снег. В правой руке старик сжимал посох из узловатой толстой жерди, покрытой по всей длине крошечными нашлёпками от срезанных сучков. Вверху посох расходился, превращаясь в рогатку. Там промеж коротких отростков устроился череп рыси. Белый-белый, какой-то нереальный и со сверкающими посильнее жемчуга клыками.

– Он выбрал свой путь! – сказал второй старик, вышедший из-за спины первого. Этот был укрыт огромной волчьей шкурой, а в развилке посоха расположилась голова филина.

– Достоин идти по нему и далее! – вынес свой вердикт третий седовласый бородач, выше ростом и крепче сложением первых двух. На плечи он накинул чёрную шкуру с короткой шерстью. Откуда-то пришло знание, что это шкура тура. У него посох венчал череп волка.

– Достоин! – кратко высказался четвёртый старик. Он выглядел самым старым из четвёрки волхвов, соизволивших явиться передо мной. Он единственный из компании не носил мехов и шкур и появился передо мной в обычной одежде. Вместо сапог или чуней – лапти. Холщовые просторные штаны, просторная рубаха навыпуск, подпоясанная тонкой веревкой, и бурый плащ длиной до середины икр. Посох был гладкий и белый, будто вышедший из-под резца станка. Между концов «рогатки» сидел небольшой сокол. И я не мог с уверенностью сказать живой он или это искусно выделанное чучело. – Запомни наши имена, ратник. Волх!

– Боян! – вслед за ним представился обладатель посоха с головой филина.

– Всеслав! – назвался тот, кто носил шкуру тура.

– Богомил, – произнёс последним тот, кто явился мне первым.

В этот самый момент за спиной в очередной раз громко стрельнуло в костре. Невольно я повернул голову в его сторону. А когда вновь развернулся к гостям через секунду, тех уже и след простыл. А вместе с ними и поляна с дубом и костром пропала.

Резко пришло осознание, что я стою вновь в финском лесу.

* * *

Когда добрался до места, назначенного для встречи, напарника там не наблюдалось. Бросив взгляд на часы, засекая время, я принялся ждать. Спустя полтора часа увидел среди деревьев движение. Напрягая глаза, сумев рассмотреть в полукилометре от укрытия чёрно-белое пятно, размерами совпадающее с габаритами человеческого тела в толстой зимней одежде. Некто шёл по прямой в мою сторону. При этом совсем не скрываясь и будто бы не торопясь.

Пару секунд я размышлял, а потом быстро привязал Маннергейма к дереву и трусцой побежал в сторону неизвестного. Уже через несколько минут в нём я узнал Панкратова. Но в каком же ужасном виде он предстал передо мной! Маскировочный костюм зиял прорехами, оставленными от огня. Левая рука свисала плетью, и с ладони капала яркая красная кровь, оставляя чёткий след на снегу. Правая половина лица бугрилась волдырями ожогов. Глаз заплыл и был совсем не виден. Может, его там вообще уже не было. Из бедра на ладонь выше колена торчала не то обгорелая чёрная щепка, не то крупный стальной осколок. Из-за этого товарищ едва шагал.

– Сашка, как ты? – я подскочил к товарищу и подставил ему плечо. Спросил для того, чтобы определить степень его состояния. Может, он уже ничего не соображает и передвигает ноги на автомате.

– Паршиво, – простонал он. – Не уберегся… попал под один из взрывов.

– Ложись, не стой. Сейчас я тебя подлатаю, – ответил я товарищу и бережно уложил его на снег. У того силы полностью закончились, как только осознал, что появилась поддержка и он больше не один. Командир упал бы как подрубленный, не придержи его я. Когда выдернул у него из ноги щепку, он даже не дёрнулся. Сразу после этого я наложил на него лечащий заговор.

Энергия ухнула в Панкратова как ведро воды в пустую бочку. Помнится, когда лечил Серёгу на хуторе у Прохора, так после первого заговора едва стоял на ногах. Правда, тогда во мне и волховской силы было значительно меньше. Сейчас же эффект от магического лечения был сильнее, но и откат тоже. Впрочем, подсознательно я знал, что сейчас истратил маны раза в три больше, чем при лечении Серёги на прохоровском хуторе. Блин, насколько же сильно Панкратову досталось⁈ У него явно и сильнейшая контузия, и внутренние повреждения. Удивительно, что он вообще смог пройти несколько километров с такими ранами и сохранить трезвость рассудка.

К счастью лечащий заговор помог. Буквально на глазах Панкратов пришёл в себя. Часть водяных пузырей высохла, от них осталась только тонкая корочка коросты. Открылся и глаз, за который я боялся больше всего. С виду он был цел, только весь белок оказался тёмно-красного цвета из-за лопнувших сосудов. Второй глаз, к слову, выглядел почти также. Может только кровавое пятно там было чуть-чуть меньше размером. Рана на ноге уменьшилась в размере и частью зарубцевалась, частью покрылась толстой коркой.

– Спасибо, – произнёс Панкратов где-то через несколько минут после лечения. – Как заново родился, – затем он попытался подняться на ноги и застонал. На ноги он смог подняться только с моей помощью, а идти ему пришлось, опираясь на кривой сук с рогулькой, заменившей ему костыль с плечевым упором. – Что с Маннергеймом?

– Все нормально с ним. Отдыхает совсем недалеко отсюда, – дал я ему ответ. – Сам как? Что болит?

– Да везде болит, – криво улыбнулся он. – До этого ничего не чувствовал, а сейчас хоть прям ложись и помирай. Тошнит, кишки крутит, дышать больно, в спине стреляет. И в ноге словно кусок стекла застрял.

– А с глазами как?

– Правый глаз видит плохо, – признался он. – Будто вода в него попала или ещё что-то. Всё размыто и зудит.

– Это ерунда, – как можно увереннее произнёс я. – Главное, что хоть что-то видит. Если глаз на месте и функционирует, то вылечить его не составит труда.

Когда мы добрались до моего укрытия, то обнаружили отсутствие третьего члена нашей группу, в которую тот вошёл не по своей воле.

– Вот же гад, – вырвалось у меня. – Из него же чуть ли не песок сыплется, откуда такая прыть?

Я пожалел своего пленника из-за его возраста, когда прикручивал к дереву. Плюс опасался, что провожусь дольше получаса с разведкой или уводом финнов – я же не знал, кто это там бредет в нашу сторону – от укрытия. И крепко связанный фельдмаршал мог замёрзнуть или лишиться рук на холоде. В итоге из-за такой жалости у врага появился шанс освободиться и удрать.

Оставив Панкратова в укрытии приходить в себя, я бросился по следам фельдмаршала. Уйти далеко он не успел, хоть и очень старался. По следам было видно, что первые сотни метров он сначала бежал, потом пытался бежать. Дальше уже просто шагал, часто хватаясь за стволы деревьев, оставляя на тех смазанные следы от ладоней в перчатках.

Уже спустя пять минут я увидел его шинель среди деревьев и лесных сугробов. Он часто оглядывался по сторонам и бросал взгляды назад. Финн тоже заметил меня, так как я не пользовался невидимостью. Поняв, что уйти не удалось или просто уже окончательно выбившись из силы, ушедшие на первый рывок, он остановился и повернулся в мою сторону. Когда я к нему приблизился, увидел в его правой руке небольшой пистолет.

«Выговор мне с занесением, что плохо обыскал», – подумал я и тут же нашёл оправдание. – «Да только такая кроха у него могла быть спрятана где угодно, даже в трусах».

Первый выстрел он сделал, когда между нами оставалось метров двадцать. Пуля прошелестела где-то в метре от меня. Возраст и торопливый шаг по зимнему лесу негативно сказались на меткости фельдмаршала.

Не став играть в гимнаста-трюкача и пытаться укорачиваться от пуль, я укрылся за деревом, достал из подсумка гранату и изо всех сил швырнул её в финна, метя в лицо. Такого хода враг от меня не ожидал. И хотя я не попал своим снарядом в его голову, но смог угодить в грудь. Удар оказался чувствительным. Финн охнул, отшатнулся назад и запнулся за отвалившийся сук, скрытый в снегу. Нелепо взмахнув руками, он полетел на землю. При этом вновь нажал на спусковой крючок.