Текст книги "Не тот год II (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Знахарь я. Знаешь, кто это?

– Ну так… – он покрутил ладонью в воздухе. – Прохор Фомич кое-что рассказал. Да и сам я кое-что слышал. Но мало. Расскажешь?

– Не смогу. Не помню я о себе почти ничего. Когда от меня что-то нужно людям, в голове сами собой появляются знания, – забросил я удочку с темой беспамятства. Попробую обкатать свою идейку на случайном знакомом и погляжу, что из этого выйдет.

– А имя?

– Я после одного боя очнулся в обгорелых лохмотьях. В кармане нашёл почти уничтоженную врачебную справку на имя Андрея Михайловича Дичкова или Диакова, или Дианова. Там середина в фамилии была сильно испорчена.

– А что за больница? Справка уцелела? Что в ней было написано? – впился как клещ собеседник.

– Пинская. Содержимое не уцелело. Сохранилась только верхняя часть и то не всё. Справку я сжёг с остатками одежды.

– А что за бой был? Где? Что-то ещё помнишь про себя?

Показывать недовольство расспросами, рвать беседу или ещё как-то вставать в позу я не стал. Сейчас данный разговор – это моя тренировка для будущей встречи хоть с простыми людьми, с кем буду сражаться в партизанском отряде, хоть с особистами, если перейду линию фронта.

– Ничего не помню, – изобразил я виноватую улыбку. – А бой был не очень далеко отсюда. Километров тридцать. Я после него пришёл на этот хутор. Пёр по лесу в полном раздрае, пока не наткнулся вон на тот сарай. Сейчас там и живу.

– Пуня то, а не сарай, – раздался за спиной голос Прохора. – Сколько можно говорить.

С появлением хозяина хутора красноармеец сбавил напор. Его расспросы стали… деликатнее, что ли, и обширнее. Но как раз последнее мне стало только на руку. Я и без своей «потери» памяти мало что знал про жизнь в СССР. Мне не пришлось ничего изображать и прикидываться валенком. Во многих темах таким и был.

Чуть позже Прохор мне шепнул:

– Я им про тебя ничего не рассказывал. Знахарь и знахарь, мол, недавно у меня живёшь, людям помогаешь. Ни про тот бой, после которого у меня появился, ни про комсомольский отряд от меня они ни словечка не услышали. Если есть такое желание, то сам рассказывай.

– Спасибо, Прохор Фомич, – поблагодарил я его. Ещё про себя подумал, что хуторянин тот ещё хитрый жук. Ни с кем не торопится делиться знаниями и слухами, присматривается, да сует свой любопытный нос куда можно и нельзя.

В середине дня, сытый, отдохнувший и с полным резервом энергии я заговорил раны у остальных красноармейцев. К слову сказать, кроме имён я больше ничего про них не знал. Александр или Сашка, Серёга и Виктор. Ни звания, ни рода войск, ни как тут оказались. Только сплошь догадки, которые озвучил ранее Прохор Фомич: диверсанты-парашютисты, сброшенные нашими в тылу немцев для какой-то важной диверсии.

Глава 6

ГЛАВА 6

– Андрей, у меня к тебе есть просьба, – обратился ко мне Сашка на следующий день после начавшегося выздоровления одного из диверсантов.

– Говори.

– Как я понял, ты отлично воюешь? – начал он разговор с вопроса.

– Откуда мне знать? – хмыкнул я и пожал плечами. – Но сам живой, а все немцы, с которыми встречался, уже вон там, – я ткнул указательным пальцем в небо.

Собеседник повторил мой хмык и продолжил:

– Значит, хорошо. И тема засад тебе знакома.

– Знакома, – кивнул я. – Но если ты опять станешь выпытывать откуда, то ничего тебе не скажу. Знаю и всё. Тело помнит, а голова нет.

– Мне и тела хватит, Андрей, – покладистым тоном сказал он.

– Хочешь предложить мне помочь твоей группе выполнить своё задание, ради которого вас выбросили на парашютах? Что именно нужно?

Тот опять похмыкал, но ничего спрашивать не стал. И так всё очевидно, как ворона на белом снегу.

– Здесь где-то расположен немецкий аэродром, на котором базируются бомбардировщики. Они очень сильно мешают нашим под Полоцком. Там могут в окружение попасть несколько дивизий. Наши войска смогли остановить немцев на том рубеже…

Лично я не помню, чтобы сравнительно недалеко от границы в Белоруссии гитлеровцам в моём времени смогли нанести чувствительную оплеуху. Причём настолько, что они остановили продвижение на нескольких направлениях и кинули значительные силы под Полоцк, где Красная армия разгромила ударную группировку из нескольких дивизий. Впервые с момента начала войны в плен попали не красноармейцы, а солдаты вермахта. Со слов Сашки счёт пленных приближался к тысяче человек, число уничтоженных танков перевалил за сотню, примерно столько же было уничтожено и захвачено орудий.

«Ого! Интересно, откуда такие подвижки? Неужели я вроде той раздавленной бабочки в прошлом из старого фантастического рассказа, изменившей будущее? – сильно удивился я про себя, слушая рассказ красноармейца. – Или дело в другом? Может причина в моем телефоне, который попал в нужные руки? Но там же информации по Великой Отечественной с гулькин нос… Хм».

А потом меня осенило. Догадка была слишком дурацкая. Фантастическая. Даже фантастичнее моего временного переноса. Но другого предположения у меня не было. Всё дело в огромной библиотеке на флешке мобильного. Львиная доля книг была представлена художественными – фантастика, фэнтези, приключения, детективы. Но были и справочники, энциклопедии, мемуары и им подобное. Может дело в первой крупной победе связано с ними? Я сам уже даже не помню, что там накачал. Библиотека копилась лет десять, кочуя с телефона на телефон. Первые книжки попали туда ещё задолго до начала войны на Украине.

«А ведь из некоторых художественных книг тоже можно почерпнуть много полезного. Помнится, есть несколько классных писателей, которые пишут только про попаданцев в прошлое. Попутно в процессе описания они вставляли точные данные по историческим событиям, которые персонаж уже поменял или собирается изменить», – вновь пришла мне в голову очередная мысль. – Хм, но почему под Полоцком? Это же чуть ли не самый центр немецкого «блицкрига?»

– … сейчас войска отводят, чтобы победа не стала поражением, но фашистская авиация сильно мешает. Эй, Андрей, ты меня хоть слушаешь?

– Слушаю, слушаю, – покивал я, выныривая из вороха суматошных мыслей, заполонивших голову. – Помогу я вам с аэродромом. Есть у меня кое-какая идея, как это быстро провернуть. Но с тебя требуется одно: молчать и не мешать.

– Буду стараться изо всех сил, – по-доброму оскалился он в широченной улыбке. – Когда?

– Да хоть сегодня. Ты примерно знаешь, откуда самолеты летят?

– Нет. Да и не угадаешь направление. Бомберы могут петлю закладывать, чтобы сбивать с толка. Для них десять километров – пара минут лишних. А для нас и карты не хватит все варианты прикинуть.

– Карта нам не нужна.

Ставку я решил сделать на свой первый амулет из черепа ворона. С высоты пары сотен метров я смогу заглянуть километров на тридцать во все стороны. Если не увижу ничего интересного, то сдвинусь на десять-пятнадцать километров и вновь птичьими глазами осмотрю окрестности. И так до тех пор, пока не найду искомое. Максимум два дня уйдет.

Сашка пошёл со мной. Собственно, другого я и не ожидал.

– А где бы взять такой же? – спросил он, кивая на мой «шмайсер».

– А что?

– Да патронов почти не осталось к моему. Хватит только дать предупредительную очередь и пустить последнюю пулю в лоб, чтобы живым не сдаваться, – хохотнул он.

– Автомат не обещаю, а вот винтовки знаю, где лежат. Точнее у кого…

Я повёл красноармейца не в какой-нибудь немецкий гарнизон или на дорогу, по которым продолжают массово переть в сторону фронта гитлеровские колонны, а на старую смолокурню.

С хутора уходили по чистой стёжке через кусты и буераки.

– Андрей, а у Прохора Фомича в самом деле вокруг хутора всё заминировано? – вроде как мимоходом поинтересовался он у меня.

– Хуже.

– Куда уж хуже-то?

– Я там землю проклял. По ней теперь только я сам и хозяин хутора можем пройти. Остальные сгинут. Сначала от страха с ума сойдут, а потом умрут от какой-нибудь скоротечной болезни.

Тот в ответ только крякнул.

Дорогу к смолокурне я помнил прекрасно. Без проблем и нежелательных встреч мы с Сашкой дошли до неё. Сначала хотел похулиганить, и прокрасться через заросли с тыла, но быстро одумался. У нас с партизанами и так отношения натянуты – тронь и зазвенят как струна гитарная, поэтому потопал по старой дороге. Не удержался и немного с неё свернул, чтобы проверить мёртвого полицейского. Того на месте не оказалось. Зато рядом красовался невысокий холмик свежей земли, кое-как закиданный старой листвой и сломанными ветками. От него ощутимо тянуло запахом разложения. Это значило, что комсомольцы, а более было некому, закопали труп совсем неглубоко. Чуть ли не на глубину колена.

– Кто-то из знакомых? – тихо спросил у меня спутник.

– Нет. Здесь несколько дней назад немцы пытались проверить смолокурню, но не смогли найти к ней дорогу. Потеряли нескольких своих и всех предателей из местных жителей, примкнувших к ним. Тут валялся один из них с оружием.

– Дальше всех зашел на, хех, минное поле и потому его не стали забирать?

– В точку, – кивнул я ему. – Кстати, трупы предателей немцы здесь и оставили. Взяли лишь своих мёртвых и раненых.

Тот молча пожал плечами, мол, не удивлён, от этих стоило такого ожидать.

На смолокурне мы нашли только Егора. Он дежурил на боевом посту, представлявшим из себя замаскированный окоп, из которого можно было держать под наблюдением дорогу и значительное пространство рядом с ней.

– Андрей? – удивленно крикнул комсомолец.

– Привет, да, я! – ответил я ему и приветливо помахал рукой.

– Мне бы с вашим секретарем поговорить. Очень нужно.

– А нет его. Вообще никого нет. Они пошли в Люшково с утра. Там немцы вчера остановились, вот хотим с ними разобраться.

– Чёрт, – с досадой произнёс я.

– А что нужно-то? Может, я помогу? – по-простому спросил парень.

– Хотел попросить патроны к нашему автомату. Вот ему нужно, – я кивнул на внимательно слушающего наш разговор Сашку.

– Александр, – немедленно представился тот и протянул ладонь для рукопожатия.

– Егор.

О том, что нужно нести службу комсомолец напрочь забыл. Оставив пулемёт, взяв на плечо немецкий карабин, он выбрался из окопа и сейчас болтал с нами на полянке перед смолокурней. Одёргивать его я не стал. Мне сейчас нужен был каждый позитивный момент. А после пистона по поводу караула он мигом замкнётся и начнёт копировать буку секретаря.

– У нас есть немного таких патронов. На один полный диск наберется. Я дам.

– Секретарь не разорётся?

– Ну-у-у, – вздохнул парень, – он может. Андрюха порой очень грозным бывает. Так пропесочить может, что только держись.

– А немецкий автомат где? Тот, который я вам оставил после боя на дороге, – напомнил я ему.

– Так его Адрюха и взял себе. А ППД оставил в землянке.

– Ясно. А ещё какое-то оружие осталось?

– Нету, – развёл он руками. – Отдали бойцам, которые к нам пришли из деревень после налёта немцев.

– Блин! – я чуть не ударил себя по лицу за забывчивость. Прохор Фомич говорил же, что в комсомольский партизанский отряд пришли раненые красноармейцы, которых ранее прятали у себя местные жители. Если бы вовремя вспомнил, то не пошёл бы сюда ни за что. Проще было отдать Сашке свой автомат, а самому пока походить с пистолетами. Уж на аэродроме точно есть автоматчики, у них и забрал бы себе оружие.

Патроны брать не стали. Этим мы подставили бы парня, слишком хорошего и наивного. Если вспомнить, то он один из всей команды комсомольцев поверил в мои возможности. Но, увы, коллектив обязывает бать как все. Ну, не расстрелял же бы своего друга секретарь? А если да, из-за войны? Мне пришлось бы жить с подобным грузом на душе. Так что, я и Сашка ушли со смолокурни, напоследок, всё-таки, объяснив парню в чём заключается роль караульного.

До конца дня я трижды использовал воронов для воздушной разведки. Увидал много чего интересного, но только не аэродром. Уже под вечер на северо-западе приметил пару небольших самолётов, летящих со стороны линии фронта. Это точно были не бомбардировщики, мелкие слишком, но могли оказаться истребителями, которые сопровождают бомберы. А если и нет, то плевать. Зато хоть появится хоть какая-то цель, вернее, хоть какой-то аэродром.

Новое утро преподнесло нам неприятный сюрприз. Амулет из птичьего черепа приказал долго жить. Я полностью истратил его лимит, а восстановить работоспособность с помощью крови, как с отпугивающими черепами, увы, не выйдет.

На моё сообщение, что придётся охотиться на хищных птиц, Сашка отреагировал спокойно. Закавыка случилась с оружием. Из наших автоматов попасть в наворачивающего круги над лесами и полями ворона оказалось почти невозможно. Дополнительные проблемы создавала опасность привлечь выстрелами немцев.

– А всё так хорошо начиналось, – в сердцах произнёс непонятную фразу мой напарник, а затем резко вскинул ППД к плечу, навел ствол на кружащего над полем ястреба и нажал на спусковой крючок, автомат коротко татакнул и… птица, дернувшись в воздухе, рухнула на землю.

* * *

Пока муравьи очищали для меня заготовку под новый амулет, мы с Сашкой взялись собирать разведсведения привычным способом. С помощью «языков». На дороге я под заговором отвода внимания внаглую вышел на дорогу, где остановились несколько грузовых машин и один мотоцикл с двумя фельдполицаями. Одного из обладателей нашейной бляхи я и оглушил, когда на него никто не смотрел. После чего закинул его со всей амуницией на плечи и потрусил в рощицу, где прятался Сашка. Там он с округлившимися глазами от моего появления в паре метрах с пленным на горбу, принял эстафетную палочку в виде тяжеленой туши оккупанта. Попеременно меняясь каждые несколько сотен метров, мы удрали на порядочное расстояние от дороги, где уже, думаю, фрицы хватились своего камрада.

Допрашивал Сашка «языка» жёстко. Я не кисейная барышня, видел и вживую потрошение пленных, и в телефонах укропов и укропских наёмников ролики с пытками наших парней и мирняка. Потому меня не проняло. Возможно, это была очередная проверка красноармейца меня, как пациента с амнезией.

– Ну вот, сразу так и нужно было делать, – довольно подвёл итог полевого допроса парашютист. – А то заговоры, птицы, черепа.

– Ага, ты ещё скажи, крылья, ноги – тьфу, главное хвост, – произнёс я ему в тон.

– Чего? – уставился он на меня с недоумением.

– Шутка.

– Ты хотя бы по нормальному шути. Непонятно же ни черта, – покачал он головой.

Фельдполицай попался очень знающий. Точного расположения аэродрома он не знал, но «по работе» встречал две колонны «наливников», которые ехали в одно и то же место. Только тут я узнал, что грузовики с цистернами под топливо использует только люфтваффе. Все производимые автоцистерны сразу отправляются в ведомство Геринга. Вермахт же возит топливо в канистрах и бочках. Если немецким танкистам получается урвать «наливняк» среди трофеев, то рано или поздно его всё равно у них забирают. Получается, те автоцистерны в колонне, которую я расстреливал из трофейного ПТР – это редчайший случай, с которым мне повезло столкнуться. А это значит, что теперь мне требуется ещё более внимательно присматриваться к грузовикам в колоннах. Ведь под брезентами могут укрываться бочки и канистры с бензином. Пленник поведал какие знаки рисуют на дверях машин, перевозящих в кузове топливо.

То есть колонны автоцистерн с девяностопроцентной гарантией следовали на аэродром. А на тот или нет, это покажет лишь разведка.

Кроме информации немец «подарил» моему товарищу автомат. Я, когда нагло утаскивал его с дороги, специально выбрал фрица со «шмайсером». Все прочие, даже коллеги «языка», были вооружены карабинами К98.

Сашка рвался немедленно идти к аэродрому, я же хотел дождаться, когда птичий череп будет очищен мурашами от плоти. Они тут злые и голодные, с подобной плёвой задачей справляются очень быстро.

Только через день отправились к аэродрому. Шли втроем. Я, Сашка и Виктор. Раненый красноармеец вовсю восстанавливался после моего лечащего заговора, но всё равно был неспособен для длительных маршей и диверсий.

Глава 7

ГЛАВА 7

Сведения покойного фельджандарма полностью подтвердились. Местом, куда автоцистерны везли топливо, оказалось аэродромом немецких бомбардировщиков. Здесь базировались двухмоторные перевозчики бомб «Хейнкель сто одиннадцать». Название подсказал Сашка. Немцы тщательно оборудовали для них взлётную полосу. В стороне виднелись глубокие рвы, в которых хранились бомбы. Сверху они были накрыты масксетями.

Также немцы обеспечили жильё своим лётчикам и техникам. Под деревьями на краю взлётного поля расположились домики из досок и фанеры, в которых отдыхали экипажи. А вот охрана отдыхала в землянках или блиндажах. Или в смеси первого со вторым.

Что-то из всего вышеописанного мои спутники увидели сами. Но куда больше рассказал я, нарисовав на земле прутиком примерный план аэродрома со всеми его постройками, тайными и явными. От острого глаза ворона за маскировочной сетью и пожухлой травой ничего не скрыть.

– Ц-ц, втроём мы тут ничего не сделаем, – цокнул языком Витька, мрачно смотря на десятки снующих по аэродрому и вокруг него гитлеровцев. – И рации нет. Может, у гансов её свистнем, а? – боец посмотрел сначала на своего товарища, потом на меня и опять на Сашку.

– А ты на ней работать сможешь, ухарь? – поинтересовался у него тот.

Виктор неопределённо пожал плечами:

– Можно же разобраться. Тебя-то точно учили…

– Всё, хватит, – как-то уж совсем резко оборвал его Сашка, чтобы прекратить тему, которая была не для посторонних ушей. Например, моих.

– И так справимся, – решил я вмешаться в их разговор. – Вернее, я справлюсь. Один. Только подождём ночи. В темноте мне сподручнее действовать.

За время нашего наблюдения – во второй половине дня – немцы трижды отправляли свои бомбардировщики в сторону фронта. Каждый раз это было ровно двенадцать самолётов. Всего же на аэродроме мы насчитали пятьдесят один бомбардировщик и два маленьких самолётика с крылом над кабиной. Чёрт его знает, как он правильно называется. Скорее всего, это были аппараты для связи или, может, разведки. Только не фронтовой, а, например, для поиска мест для нового аэродрома при передислокации. Или вообще воздушное такси для старших офицеров авиаполка.

«Сюда бы танк, чтобы на нём прямо сквозь ряды бомберов пронестись, – помечтал я, одновременно строя в голове план уничтожения вражеской авиации. – До кабин не дотянуться даже на нём, но и без хвостов самолёты не летают. Посносить их к чёртовой бабушке!».

У меня было шесть немецких гранат. Четыре М24 и две М39. По одной каждого вида я зачаровал на пути к аэродрому на всякий пожарный. Ещё сколько-то можно было найти у охраны аэродрома. Но немецкие гранаты для уверенной диверсии слабо подходили. Сюда бы полсотни «эфок»! Даже с современным запалом из них можно было делать надёжные растяжки. И тогда пилоты взрывались бы прямо в своих кабинах. Два в одном: экипаж и самолёт. Прекрасный профит на войне!

– Придумал как станешь действовать? – насел на меня с вопросами Сашка.

– Пойду и всех взорву, – ответил я. После размышлений я решил действовать так, как привык. Идти напролом под прикрытием заговоров с заговоренным оружием.

– Я тебя серьёзно спрашиваю! – разозлился Сашка.

– А я тебе серьёзно отвечаю. Я в одиночку колонну танковую уничтожил около недели или чуть больше назад. Ты же видишь, что я могу делать со своими способностями…

Кое-как мне удалось убедить обоих красноармейцам, что мешать мне – делу вредить. От них требовалось только смотреть за всем со стороны, фиксировать уничтожение вражеской техники.

Ночью аэродром отдыхал. Не было ни одного вылета. Не отдыхала только аэродромная охрана с техниками, которые ковырялись с четвёркой бомбардировщиков, вернувшихся перед самой темнотой с повреждениями. Сашка с Виктором продолжили наблюдение, а я наведался к фрицам и реквизировал у них гранаты и пулемёт с запасом патронов. Вернувшись к товарищам, взялся накладывать заговоры на «карманную» артиллерию. Меня хватило на двадцать гранат. Значит, остальные самолёты придётся уничтожать простыми. В принципе, не вижу ничего сложного в этом. На земле эти грозные небесные машины крайне уязвимы.

Я даже успел немного подремать до того момента, когда меня растолкали товарищи.

– Немцы зашевелились, – сказал Сашка, когда я разлепил будто свинцовые веки.

На аэродроме гитлеровцы копошились и носились ну чисто твои мураши. К некоторым бомбардировщикам подъехали автозаправщики, к другим техники тащили тележки с бомбами. Возле рвов с «тяжелыми аргументами» стояли тягачи, которые принимали крупные авиабомбы, чтобы потом отвезти их к «хенкелям».

– Я пошёл. Ещё раз прошу не вмешиваться, что бы вам там ни показалось, – обратился я к парням. – Половину самолётов я уничтожу. Обещаю.

– Ни пуха, – почти в один голос произнесли красноармейцы.

– К чёрту!

С собой взял только «парабеллум» и гранаты. Автомат и патроны к нему оставил товарищам. Мне он только лишний груз. Когда начнётся вакханалия на аэродроме, то легко выберу себе хоть автомат, хоть пулемёт.

Первым делом я отправился… в немецкий блиндаж. Там сейчас должны отдыхать караульные после ночного дежурства. Ни Сашка, ни Витька ничего не сказали о суматохе, связанной с пропажей гранат. Или немцы ещё ничего не заметили, или не предали особого внимания, или волна только набирает обороты. И скорее вероятнее последнее. Может даже скоро начнутся разборки между охраной и авиаторами, на которых первые могут подумать, как на воров. Хм, поправочка – могли бы начаться разборки. Уже скоро фрицам будет не до исчезнувших трёх дюжин гранат.

Заговор на невидимость и повышение физических возможностей я произнёс на ходу, удалившись на сотню метров от укрытия.

В блиндаже охраны я нашёл шестерых. Двое бодрствовали, четверо крепко спали. Зачистку русской земли от иноземной нечисти я начал с неспящих. Первого ударил кинжалом в печень. Он сидел на табурете и читал какую-то книжку на столе при свете керосинки, поставив локти на стол и держа голову между ладоней. Смертельный удар убил его мгновенно. Не издав ни единого звука и даже не дёрнувшись, немец упал лицом на книжку.

– Франц? Эй, что ты там за сонную балладу читаешь? – хохотнул второй бодрствующий гитлеровец, среагировавший на стук головы убитого о книгу.

Больше ничего произнести он не успел. Я с размаху горизонтальным ударом справа-налево всадил ему клинок в левый висок. Сталь неприятно едва слышно проскрежетала о тонкую кость черепа как иголкой по пенопласту. Аж мурашки пробежали по коже.

А дальше была тошнотворная, но необходимая работа. Именно работа: уничтожение врага, который пришёл в чужой дом, чтобы забрать его себе, а жильцов бесчеловечно уничтожить. Троих я прикончил спящими в постелях. Последнего сначала оглушил, а затем перерезал ему горло, одновременно прочитав заговор на жертвоприношение. И всё получилось. Тело в одно мгновение наполнилось океаном бодрящей энергии, смыв всю усталость после ночного бдения и волхования. А резерв наполнился маной до предела.

– Вот и не говори никогда, что не будешь никогда, м-да, – вслух пробормотал я, прокомментировав старые мысли, в которых я не собирался превращаться в своеобразного упыря, живущего с жертвоприношений.

Полученную энергию я сразу же пустил в дело, начитав заговор на защиту. Постареть я теперь не боялся, так как нашёл способ, как избежать подобной участи, пусть он и крайне неприятный. Аморальный? Я бы так не сказал. Я забираю жизнь врагов. Солдат. Так или иначе, они всё равно будут убиты.

Когда я оказался на аэродроме, многие самолёты уже стали запускать двигатели.

«Это я вовремя успел, – подумал я и достал первую заговоренную „колотушку“ из гранатной сумки. – Ну, погнали!».

Граната полетела в автоцистерну, из которой заправлялся бомбардировщик. Спустя несколько секунд прозвучал мощный взрыв. Он разорвал стенки цистерны, сделанные как будто из фольги и едва не перевернул машину. Из пробоины хлынул поток авиационного топлива. А через пару мгновений оно вспыхнуло. Огонь охватил «наливник» и самолёт. Досталось и людям. Тем, кто выжил после взрыва гранаты. Дав себе пару секунд полюбоваться на результат своих рук, я бросился к тем бомберам, которые уже раскрутили свои винты. Уже почти собравшись подорвать один такой, я резко остановился. Подумал, что стоит запустить парочку на взлетную полосу и уже там с ними покончить, чтобы перекрыть дорожку для остальных.

Вторая заговоренная граната полетела в тягач с несколькими авиабомбами, каждая из которых была чуть меньше меня самого. Бросал без задержки. И тут же рванул прочь со всей возможной скоростью, свернув в сторону так, чтобы меня закрыли два других хенхеля'.

Взрыв прозвучал обычно. То есть, как и до этого, когда взорвалась первая граната. Детонации бомб не случилось.

Уже после первого взрыва «наливняка» на аэродроме все дико забегали. Но суетились обычно, без той тревоги, когда все крутят по сторонам головой и держат оружие в руках в поисках врага. Вторая граната заставила фрицев вспомнить, что они на войне. Мгновенно завыла сирена. По периметру понеслись охранники, занимая боевые посты.

При виде группы куда-то торопящихся в центр аэродрома немцев, среди которых несколько человек были в офицерских фуражках и с погонами, на которых блестели «ромбики», я тут же поменял направление и бросился к ним наперерез.

Третья заговоренная граната взорвалась невероятно идеально. Точно под ногами высокопоставленных немцев и почти ровно в середине их группы. Взрывная волна и осколки достались всем. Людей далеко раскидало в стороны. Паре совсем не повезло. Взрыв оторвал им ноги.

Между тем никто из бомберов отчего-то не стремился рулить на взлётную полосу, хотя в полудюжине машин сидели экипажи. Ан нет, вот первый медленно и как-то неуклюже пополз в нужную сторону. С противоположной стороны взлётной полосы появился ещё один такой же. Прикинув скорость и направление, я рванул со всех ног на взлётную полосу. Метрах в двухстах от её начала остановился и достал ещё одну гранату. В этот раз это была М39. Бомбер шустро стал разгоняться. Проревел моторами рядом со мной. Гранату я метнул с большой задержкой и вслед самолёту. Та ударилась о крыло, в место, откуда торчал двигатель, отскочила на метра-полтора назад и рванула всё на том же крыле. Одновременно с гранатным взрывом оттуда взлетел огненный факел.

«Бензобак? – пронеслась в моей голове мысль. – Нужно запомнить место на крыле».

Бомбардировщик мгновенно охватило пламя. Огонь принялся пожирать мотор и лизать языками кабину. Кажется, пулемётчик в стрелковой капсуле за кабиной пострадал ещё во время взрыва. А потом сквозь пробоины в остеклении к нему попал огонь. Бомбардировщик прокатился по полосе ещё метров пятьдесят и остановился, превратившись в огромный ревущий костёр, из которого в небо поднимались угольно-чёрные густые клубы дыма.

На второй «хенхель» я потратил «колотушку». Граната ударилась об остекление кабины, упала на землю и в тот же миг рванула. Досталось кабине и стрелку в капсуле под ней. Самолёт остановился спустя десять метров, только и успев выехать на взлётную полосу.

Всё, взлететь с аэродрома теперь будет очень сложно. Уж точно ни один «хенхель» отсюда в небо не поднимется. А на земле они превратились в добычу. В мою.

Я хищно усмехнулся и достал из гранатной сумки очередную заговоренную гранату. Её я швырнул в распахнутый зев бомболюка. Для этого пришлось подбежать вплотную и буквально заглянуть внутрь.

Я успел отбежать метров на пятьдесят и спрятаться за «хенхелем», который сегодня ночью приводили в порядок техники, когда прозвучал взрыв. Нет – ВЗРЫВ!

Взрывная волна и осколки снесли всё в радиусе нескольких сотен метров. От подорванного бомбардировщика ничего не осталось. Соседние самолёты превратились в искорёженные останки. Три или четыре оказались перевёрнуты. Тягач, с которого в мою цель переправили бомбы, оказался метрах в ста.

Я уже во второй раз меньше чем за месяц почувствовал себя птицей, попавшей в торнадо. Воздушной волной меня подняло в воздух и кинуло на пару десятков метров. Потом ещё покувыркался по земле, натыкаясь на обломки самолётов.

Несколько минут я приходил в себя. Травм, даже царапин, я не получил, но вот головокружение заработал.

Как только почувствовал, что ноги стоят крепко, а руки могут работать, то продолжил уничтожать немецкие самолёты. Вскоре закончились заговоренные гранаты и в ход пошли обычные. Иногда я пускал в дело пистолет или кинжал, когда натыкался на гитлеровских лётчиков и техников. Вид и у тех и других был ошалелый. Никто из гитлеровцев не понимал, что происходит. Они все поголовно постоянно смотрели в небо, наверное, в поисках советских истребителей или штурмовиков.

Некоторые стояли на месте и размахивали руками, что-то при этом выкрикивая. Другие пытались тушить самолёты из огнетушителей или заливали дорожки горящего топлива, которые всё больше и больше растекались по аэродрому. Такие шустрики становились первыми в очереди на собеседование с апостолом Петром.

Слабое место на крыле за двигателем оказалось настоящей ахиллесовой пятой «хенхелей». Даже после взрыва обычной гранаты в том месте мгновенно возникал пожар.

В какой-то момент моё внимание привлекли две взлетевшие ракеты. Красная и зелёная. Это был оговоренный сигнал для меня. Вот только пустили их на немецком аэродроме! С сильнейшим сомнением в душе, я побежал в нужную сторону. До самого последнего момента сомневался, что увижу парней. Какого же было моё удивление, когда моим глазам предстали две тушки в немецких кителях и в пятнистых штанах советского камуфляжа. Сашка с Виктором присели на одно колено за раскуроченным, дымящимся, но не горящим бомбардировщиком и крутили головами на триста шестьдесят градусов.

«Психи», – подумал я. Это я повторил им в лицо, оказавшись рядом и скинув заговор на отвод внимания. Наверное, мое безрассудство заразно? Или я, наконец-то, встретил таких же безбашенных людей войны, как и сам?

– А сам-то? – заорал Сашка, стараясь перекричать шум, который издавало ревущее пламяи детонация патронов в полыхающих самолётах.

– А я нормальный! Вы за каким хреном сюда припёрлись?

Они переглянулись промеж себя. Затем Сашка произнёс, одновременно ткнув рукой куда-то в сторону:

– За ним.

Проследив взглядом, я увидел один из тех самых маленьких самолётиков с крылом над кабиной. Просто удивительно, что он уцелел в окружающем адовом бедламе, когда всё вокруг горело и взрывалось.

– Зачем он тебе?

Спрашивать умеет ли он на нём летать я не стал. И так ясно, что умеет. Иначе зачем было так рисковать и лезть на горящий аэродром?

– Это «шторх», немецкий «аист». На нём можно подняться в небо даже вон с той тропинки возле домиков, и сесть на луг рядом с прохоровским хутором.