Текст книги "История одной страсти и трех смертей"

Автор книги: Метин Ардити

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Такис отмахнулся от него, как от мухи. Приятель проследил за его напряженным, пристальным взглядом и удивился, заметив беременную женщину.

Павлина и Такис смотрели друг на друга как зачарованные. Потом Такис, словно очнувшись, медленно подошел к служебному входу, не спуская с Павлины глаз.

– Кто это? – спросил его приятель, силясь понять, в чем дело.

Он догнал Таксиса и заглянул ему в лицо.

– Двоюродная сестра Ариса, – ответил тот с растерянным видом.

– Какого Ариса?

– Со Спетсеса.

Приятель Такиса чуть заметно кивнул, давая понять, что все понял, и шепнул:

– Встретимся в гримерной.

Такис направился к Павлине. Подойдя очень близко, протянул ей руку. Она выдержала его взгляд и не шелохнулась.

– Ты сердишься на меня за то, что я не пришел на похороны? – Он опустил руку и добавил: – Так ведь?

– Похороны произошли из-за тебя.

– У твоего двоюродного брата были проблемы, – возразил Такис, делая ударение на слове «проблемы», словно это все объясняло.

– Из-за тебя, и только из-за тебя, – произнесла Павлина более громко.

Такис на секунду опустил взгляд и снова посмотрел ей в глаза:

– Ничего подобного, Павлина. Я любил твоего двоюродного брата искренне. Я не хотел причинить ему ни малейшего зла! Если бы я знал, что он настолько раним… Он не понял того, что я ему сказал… – Такис говорил приглушенным голосом, тревожно оглядываясь на стойку охранника. Потом добавил шепотом: – Я никогда никому не делал зла!

– Арис прекрасно понял все, что ты хотел дать ему понять, – сказала Павлина громко. – Ты издевался над ним, и ты убил его!

– Все могло быть совсем по-другому…

Прохожие вокруг них начали замедлять шаги и останавливаться.

– Лгун! – закричала Павлина. – Арис умер из-за тебя, господин великий актер! Он умер потому, что ты ему золотые горы обещал! Ты воспользовался его добротой, его телом, а потом прогнал его!

Вдохновленная безмолвной поддержкой собравшихся вокруг стойки охранника людей, Павлина продолжала:

– Ты убил его! Он сказал мне, что уйдет из этой жизни, уйдет от тех, кто пользуется его телом и смеется над его чувствами!

Охранник вышел из-за стойки и подошел к актеру:

– Такис, у тебя проблемы?

– Арис умер из-за него! – кричала Павлина. – Он сказал мне это перед смертью.

Такис был уничтожен. Охранник посмотрел на Павлину встревоженным взглядом:

– С тобой все в порядке, девочка?

Обращаясь к нему, Павлина очень быстро заговорила:

– Мой двоюродный брат Арис сказал мне: «Я буду плыть, пока у меня не кончатся силы». Я подумала, что он нырнет, а потом вернется! Что заплыв в четыре часа охладит его пыл и вернет в равновесие. И он нырнул и поплыл как сумасшедший. Я стала кричать. Метров через пятнадцать он остановился, обернулся и прокричал мне что-то в ответ. Я поняла только: «Скажи Такису, что…», а потом он ударил рукой по воде, и я ничего не смогла расслышать из-за этого всплеска. Я завопила, что ничего не поняла, а он уплыл далеко от берега и утопился.

– Господи, как же так? – воскликнул охранник.

– Мой двоюродный брат покончил жизнь самоубийством из-за Такиса, он…

Павлина не договорила, судорога согнула ее пополам.

– Ты измучила себя, – сказал охранник. – Садись за стойку, я пойду такси поймаю. – Он повернулся к актеру: – А ты давай заходи! Тебе еще пьесу играть.

Такис вошел в помещение театра.

– Мне уже лучше, – сказала Павлина. – Я сама справлюсь, у меня часто судорога бывает.

– Какой у тебя срок? – спросил охранник.

– Месяц остался.

Она долго не могла отдышаться. Когда судороги прекратились, Павлина подошла к главному входу, где ждала ее Деспина, и сказала, что хочет вернуться домой.

Когда на следующий день Деспина пришла в театр, все уже знали о вчерашнем происшествии. Деспину видели с молодой беременной женщиной, и охранник догадался, о ком шла речь.

– Почему ты мне ничего не сказала? – спросила Деспина вечером, вернувшись с работы. – Ты можешь положиться на меня, ты ведь это знаешь, правда?

– Прости меня, – сказала Павлина. – Я не хотела ставить тебя в неловкое положение.

– Понимаю, – кивнула Деспина. – Но знаешь, ты могла бы мне все рассказать. Я тебя никогда не предам. – Она задумалась и добавила: – Главное, ничего не говори об этом случае Стелле.

8

Понедельник, двадцать восьмое апреля 1958 года

Боль зародилась в матке, поднялась до поясницы и в долю секунды охватила весь живот. Затем она ослабла, затаилась где-то в глубине, что, по сравнению со схватками, показалось Павлине просто подарком. Но передышка оказалась недолгой, буквально несколько секунд спустя боль снова как огнем обожгла Павлину.

Павлине почудилось, будто кто-то присоединил к ее половым губам зажимы двух оголенных электрических проводов. Она подумала, что их легко будет отодрать сразу же после того, как она проснется. Как только соберется для этого с силами…

Нет, провода причиняли ей слишком сильную боль. Их нужно отсоединить от тела прямо сейчас. Она попробовала приподняться. Ничего не выходит! Она страшно отяжелела! Руки, плечи, ноги, каждая частичка ее тела словно налились свинцом. Павлина снова попыталась привстать, и опять безрезультатно, движение лишь усилило электрические разряды. Теперь они прекращались лишь на одну-две секунды, а боль поднялась гораздо выше пояса. Павлина пыталась поднять левую руку, потом правую – без всякого успеха. В горле у нее пересохло, язык не повиновался, во рту появился страшно неприятный привкус уксуса.

Павлина почувствовала, как ее касается чья-то рука. Она приоткрыла глаза. Медсестра, полненькая женщина лет пятидесяти, с очень кудрявыми седыми волосами, держала ее за запястье, глядя на свои наручные часы. Ее губы некоторое время шевелились в беззвучном счете, потом сестра прошептала:

– Восемьдесят два.

Заметив, что Павлина с отчаянием смотрит на нее, она торопливо, скороговоркой произнесла:

– Все прошло удачно…

Поднялась и с удивительной для человека ее телосложения живостью стремительно вышла из комнаты. Павлина закрыла глаза и заснула.

Она проснулась, словно от толчка, вся в холодном поту, с бешено бьющимся сердцем. Склонившаяся над ней медсестра снова измеряла пульс.

– Мой ребенок, – прошептала Павлина. – Мой ребенок…

Медсестра со страдальческим видом посмотрела на нее. Павлина заговорила чуть громче:

– Где он?

Медсестра не шелохнулась.

– Где мой ребенок?

Медсестра с потерянным лицом продолжала держать Павлину за руку, уже забыв, зачем она это делает.

– Он умер? – Павлина произнесла эти слова едва слышным голосом.

Медсестра по-прежнему ничего не отвечала.

– Он умер! – Крик Павлины сменился рыданиями, и это вывело медсестру из оцепенения.

– Он не умер, – сказала медсестра с подавленным видом. – Твой ребенок совершенно здоров… Не расстраивайся…

– Почему же он не со мной? Принесите мне моего ребенка, пожалуйста.

Павлина откинула простыни, сумела сесть и попыталась слезть с кровати. Медсестра помешала ей это сделать:

– Ты сама знаешь, где твой ребенок. Давай успокойся.

– Вы ведь мне его принесете, правда? Вы мне его принесете?

– Тебе сделали анестезию, – сказала медсестра, гладя Павлину по голове. – Вce было хорошо, пока не показалась головка плода. Тут пошли осложнения. Ты недостаточно тужилась, пришлось сделать тебе анестезию, резать и доставать ребенка…

Павлина вспомнила слова акушерки, которые слышала во время родов:

– Шейка открывается, Павлина. На полдрахмы. Молодец, давай продолжай тужиться.

Павлина знала, что номиналами монет акушеры обозначают степень открытия шейки матки. Самая большая монета, taliro, соответствует диаметру отверстия, при котором становится видна головка ребенка. Потом она услышала слово taliro, по уже не так отчетливо. Больше Павлина ничего не помнила.

– Давай ложись обратно. Тебе надо отдохнуть.

Медсестра помогла ей лечь и грустно на нее посмотрела.

– Где мой ребенок?

– Ты сама знаешь, – ответила медсестра.

Она говорила ласково. Павлина глядела на нее сквозь полуопущенные веки. Медсестра добавила:

– Все прошло хорошо. Отдыхай…

– А ребенок?

Медсестра беспомощно всплеснула руками.

Павлина поняла. Не будет ни бегства, ни ребенка. У нее забрали ее малыша. Она посмотрела медсестре в глаза и хотела что-то сказать. Не сумев это сделать, Павлина схватила ее за руку и сжала. Медсестра разрыдалась.

– Кого я родила? – прошептала Павлина. – Пожалуйста, скажите мне.

– Успокойся, дитя мое, успокойся.

Медсестра была вся в слезах.

– Ты знаешь, что я не должна ничего тебе говорить…

– Я вас умоляю…

Павлина продолжала держать медсестру за руку. Та высвободилась, обняла Павлину и прижала ее к груди. Потом наклонилась к ее уху и прошептала:

– Девочку.

Суббота, двадцать шестое июля 1958 года

Возвращение к работе давалось Павлине с трудом. У нее пропал интерес к шитью. Она никак не могла сосредоточиться и делала ошибку за ошибкой.

– Ты не просчитала высоту матраса, – сказала Стелла раздраженно. – Всю оборку надо переделывать, и в длину, и в ширину.

Стелла заново отмерила оборку и нервно добавила:

– Ткани не хватит.

Она принялась рыться в куче наваленных на рабочем столе рулонов, лент, фестонов и обрезков:

– Не то… Не то… Не то…

Через несколько секунд она нашла жемчужно-серую полоску материи шириной примерно в полтора сантиметра и приложила ее к оборке:

– Эта еще может сгодиться… Добавим десять недостающих сантиметров, и этот кусочек спрячет шов. Скажем госпоже Катине, что сделали ей роскошный наматрасник, использовав обрезок, который никуда не годился. Она ни за что не догадается.

Павлина в полной прострации сидела на стуле с безразличным выражением лица: госпожа Катина может думать все, что ей заблагорассудится.

– Не расстраивайся, все будет хорошо, – сказала Стелла, успокоившись после того, как ей удалось уладить проблему с оборкой. – Через несколько недель, – добавила она, – или через пару месяцев все войдет в привычную колею. Жизнь перестанет казаться тебе такой мрачной, и ты сможешь более здраво оценить ситуацию.

Стелла говорила, наматывая на руку полоску ткани. Она попыталась поймать взгляд Павлины, не сумела этого сделать и продолжала:

– Посмотри на меня, я одинока, у меня нет ни мужа, ни детей. А разве я несчастлива? Я очень счастлива. – Она сделала упор на слове «очень». – У меня есть работа, друзья, дом… И сестра, конечно, тоже…

Силы у Павлины были на исходе. Вчера она тоже забыла прибавить шесть с половиной сантиметров на кайму и на обрезки, рассчитывая выкройку оборки. Она заметила это в последний момент, когда уже поднесла лезвия ножниц к ткани, и только чудом успела исправить ошибку. Еще одно неверное движение ножниц, и госпожа Катина ее уволит. Или Стелла ей нажалуется. Это вполне в ее стиле: изобразить беззаветную преданность в отношении госпожи Катины. Никто не знает, что она может наплести хозяйке: «Госпожа Катина, уж как только не пыталась я с этой девочкой сладить! Но все бесполезно, говорю я вам…»

Если они уволят ее, то будут правы. Ей ничего не хочется делать. В понедельник дочери будет три месяца. Как выглядит малышка в три месяца? Что она сейчас делает? В эту минуту… Спит? Здорова ли она? Жива ли? Если ее дочь умрет, скажет ли ей кто-нибудь об этом? А может быть, она уже умерла? Умерла. Ее дочь умерла! Павлина была уверена в этом. Кто положил ее в гроб? Кто оплакал? Где ты, моя Андриана?

– Кажется, на какое-то время тебе следует заняться работой попроще, – говорит Стелла, но Павлина ее не слышит.

Андриана одета, как принцесса. Розовое платье. Нет, лучше розовое с белым. На ножках вязаные пинеточки под цвет платья. На запястье у нее маленькая цепочка с подвеской, на которой с одной стороны выгравировано Андриана, а с другой – 28 апреля 1958 года. К платью на уровне груди через петли трикотажа приколота золотая английская булавка. На булавке висит маленький брелок в форме четырехлистного клевера, украшенный бирюзой. Регулируемые по высоте бортики кроватки опущены. Андриана, лежа на спинке, смотрит в потолок широко открытыми глазами. Очень светлыми голубыми глазами. Движения ее неловки и порывисты. Над ней склоняется женское лицо, смуглое и строгое.

– Скажи что-нибудь маме. Улыбнись маме. Дай маме ручку, – говорит строгое лицо.

– Как ты думаешь? – настаивает Стелла. – Есть много штопки, починки, пуговицы надо перешивать… С тех пор, как госпожа Катина решила сделать наматрасники во все номера, мы запаздываем с работой.

– Я сделаю все, как вы хотите, – говорит Павлина.

Спетсес, суббота, шестнадцатое августа 1958 года

Моя дорогая Павлина, вот я и стала послушницей монастыря, в котором когда-нибудь, надеюсь – года через два-три, приму постриг. Спасибо отцу Космосу, который пишет это письмо вместо меня, за хороший, правильный совет. Мое место – здесь.

Вчера я просила прощения у Пресвятой Девы за тебя и за себя. Я молилась о счастье твоего ребенка, где бы он ни был. Еще я молилась о спасении твоей души, своей тоже.

Я узнала от Деспины, что ты впала в грех уныния и пребываешь в полном отчаянии. Она и ее сестра очень любят тебя, они сами мне об этом говорили. Их очень беспокоит твое здоровье. И насчет твоей работы тоже переживают. Они хотят тебе добра. Слушай их советы.

Ты пожертвовала своим счастьем ради счастья твоего ребенка. Эта жертва искупила твой грех. Отец Космас, которому я диктую это письмо, кивает головой и говорит: «Ты права, Магда. Павлина искупила этой жертвой свой грех!»

Когда-нибудь ты узнаешь от отца Космаса, что я тоже однажды согрешила, а потом не имела возможности искупить свой грех. И на самом дне моей души лежит неизбывный груз. Камень, отягчающий мою совесть. Вина, которая не перестает терзать меня. Вот почему мое место здесь, где жизнь так покойна. Не позволяй унынию овладеть собой. Береги себя. Возвращайся в полном здравии. Да хранит тебя Господь.

Твоя мать, которая любит и обнимает тебя.

Павлина прочитала письмо два раза. Она так и не поняла его смысла. В ее сердце не осталось места для других скорбей.

Пятница, двадцать шестое сентября 1958 года

Анастас Анастопулос, заведующий психиатрическим отделением клиники Евангелисмос, внимательно изучал сидевшую перед ним девушку. С совершенно отсутствующим видом она, не отрываясь, смотрела в пол погасшим взглядом.

«Классическая депрессия», – заключил Анастас.

Он попытался поймать глазами взгляд девушки, не сумел этого сделать и в конце концов ласково спросил:

– Поговорим?

Павлина молча заплакала. Прошла минута, потом врач все тем же спокойным, доверительным тоном произнес:

– Госпожа Манолиду рассказала мне твою историю, Павлина. Я хочу послушать, как мне ее расскажешь ты. Ты знаешь, я здесь для того, чтобы помочь тебе.

Павлина, не глядя на него, едва заметно кивнула.

Все Афины преклонялись перед Вассо Манолиду, старшей дочерью госпожи Катины. Профессор Анастопулос также принадлежал к числу ее поклонников. Десять дней назад он ходил на премьеру «Леокадии». Зал устроил Манолиду овацию. Ах, если бы он сумел хоть чем-то помочь актрисе. Она могла бы публично выразить ему признательность!

Собратья по профессии завидовали Анастасу, который был очень хорошим врачом. Если Манолиду похвалит его на людях, коллеги об этом узнают…

Перспектива взбесить их страшно его обрадовала. Анастас достал из украшенной чеканкой плоской серебряной шкатулки очень тонкую сигару. Раскуривая ее, вытянул губы как для поцелуя, что придало ему несколько жеманный вид. Затем набрал в рот дыма, выпустил его тонкой-тонкой струйкой и задумался над тем, как помочь этой девушке. Как облегчить ее страдания? Чем помочь, если на нее давят все печали мира?

– Послушай, дитя мое. Я вижу, что у тебя депрессия, ты в подавленном состоянии, это ясно. Современные методики помогут тебе. Благодаря им возможно даже полное выздоровление. Но ты должна сделать над собой усилие и все мне рассказать.

– Я не больна. Я бросила своего ребенка.

– Ты ничего не ешь. Твоя работа тебя больше не интересует. Тебе ничего не хочется. Ты долго не протянешь при таком настроении, Павлина.

У нее не было ни малейшего желания обсуждать свое состояние.

– Ты хочешь умереть?

– Я бросила своего ребенка. Я хочу его найти. Остальное мне безразлично.

– То есть ты хочешь жить. Это хорошо. Что касается твоего ребенка, Павлина, его усыновили. Ты это знаешь. Ты принесла огромную жертву во благо своего ребенка. Никто тебя не осуждает.

– Мой ребенок меня осудит.

– Никто не может изменить прошлое, Павлина. Передо мной сидит опустившаяся молодая женщина… – Анастас выдержал долгую паузу, потом продолжил: – Я тебе не враг. Я только врач. Моя работа – оказание помощи, в том числе и тебе. Но для этого ты должна со мной разговаривать.

– Я непрерывно думаю о своем ребенке, – сказала наконец Павлина бесстрастным голосом. – Я думаю о ней каждую минуту, каждую секунду. Представляю, как она делает то одно, то другое, как она одета, чем похожа на меня, а чем не похожа. Иногда мне кажется, что глаза у нее совершенно черные, как у ее папы, а иногда – что совсем светлые, голубые, как у меня… Она все время со мной, я не расстаюсь с ней ни на минуту.

Павлина замолкла. Анастас внимательно наблюдал за нею. Она заговорила вновь:

– Каждый раз, когда я встречаю девочку примерно ее возраста, я думаю, что это может быть моя дочь. – Она помолчала, потом добавила: – Я уверена, что у нее мои волосы. Послезавтра ей будет пять месяцев. – Она опять помолчала несколько секунд и сказала: – Если я перестану думать о ней, я предам ее еще раз.

Анастас Анастопулос очень быстро, не выдыхая дыма, два раза затянулся своей маленькой сигаркой, потом снова вытянул губы трубочкой, из которой тихо полилась белая, тонкая, нескончаемая струйка дыма. Он задумчиво смотрел, как дым рассеивается, потом перевел взгляд на Павлину:

– Ты молода. Ты знаешь свое ремесло. Ты умна, как мне сказали. У тебя есть все, Павлина, но ты должна подумать о себе.

Павлина снова впала в оцепенение, вперив глаза в пол. Долгое время спустя она сказала:

– Я хочу найти своего ребенка.

– Как ты считаешь, в каком состоянии тебе легче будет найти его – став сильной и здоровой или доведя себя до полного физического и морального истощения?

Павлина наконец подняла глаза на врача. Тот облегченно вздохнул:

– Я вижу, что ты меня понимаешь. Сегодня пятница. Приходи в понедельник в конце дня. Во вторник начнешь курс лечения сном. Увидишь, это очень приятно. Останешься в отделении недельки на две-три. Потом ты будешь себя чувствовать значительно лучше. Ты быстро восстановишь силы.

Понедельник, двадцать девятое сентября 1958 года

Медсестра подала Павлине белую больничную рубаху из ситца.

– Твоя одежда тебе не понадобится, – сказала она благодушно. – Она будет храниться в служебном помещении, видишь, здесь нет шкафа, только полки.

Павлина вытянула руки и дала себя одеть. Медсестра закрепила завязки рубашки сзади, на шее Павлины. Рубашка прикрывала ее тело от груди до низа живота, оставляя голыми ноги и спину.

– Трусы на смену я кладу сюда, на полку, вот смотри. А это твоя кровать.

Кровать была с металлической сеткой, одна из четырех, стоявших параллельно стене в длинной прямоугольной палате, напротив гладкой, выкрашенной в светло-кремовый цвет перегородки. Еще две кровати занимали пожилые женщины. У одной на голове пробивалась седина, другая была белой как лунь.

Мысль о том, что она оказалась в компании старушек, нисколько не смутила Павлину. Она вообще не могла думать о себе.

Полчаса назад Вассо Манолиду проводила ее до больницы. Появление великой актрисы произвело на всех сильное впечатление. Медсестры столпились в коридоре, многие из них просили автограф. Актриса не отказывала, как любая знаменитость, умеющая поддерживать восхищение к себе…

– Профессор скоро придет, – сказала ей медсестра с улыбкой, понимая, какое значение придает Анастас Анастопулос мнению Вассо Манолиду.

Но актриса ждать не могла – у нее не было времени.

Спустя немного времени после ее ухода появился профессор, в торжественной обстановке, в сопровождении двух ассистентов и медсестры.

– Вот уж действительно не повезло, профессор, она только что ушла, – сказала медсестра, нажимая «на только что».

Несмотря на свое разочарование, он подошел к кровати Павлины и чрезвычайно благосклонно сказал ей:

– Здравствуй, Павлинка.

Он уже представлял, как зайдет поздороваться с великой Манолиду в ее театральную уборную на следующем представлении «Леокадии». Та, конечно, встретит его небрежно брошенным восклицанием:

– А! Великий профессор!

И этот знак благосклонности вызовет желаемый отклик во всех Афинах. Анастас повернулся к медсестре:

– Вы дали ей лекарство?

– Нет еще, профессор, поскольку вы обещали зайти… Я, кстати, сказала госпоже Манолиду, что мы вас ждем.

– Мне так жаль, – сказал Анастас с нескрываемой досадой. – Как другие пациенты?

– У них все хорошо, – ответила медсестра.

– Отлично.

Он повернулся к Павлине и с подчеркнутым вниманием взял ее за руку, что не могло не удивить медсестру. Анастопулос посмотрел на нее со значением, как бы говоря: «Ты видишь, как я ей занимаюсь? Если актриса снова придет, ты расскажешь ей, с какой заботой профессор относится к ее маленькой подопечной».

– Вот что мы будем делать в ближайшие две недели, Павлиночка. Утром, после завтрака, ты примешь две таблетки, веронал и люминал. Они позволят тебе расслабиться и проспать до обеда. Потом тебя разбудят, ты поешь, надо обязательно, чтобы ты поела, слышишь, Павлиночка?

Павлина не отвечала.

– Хорошо? Иначе у тебя не хватит сил разыскать твоего ребенка. После обеда ты опять примешь таблетки, те же, что и утром. Тебя разбудят к ужину, а на ночь ты выпьешь еще две таблетки. Будешь так принимать две недели. Постепенно, благодаря сну и разрядке, ты заметишь, что твои проблемы решаются сами собой… Это будет очень приятно…

Павлина наконец кивнула. Профессор продолжал:

– Отлично. Ты будешь видеть сны. Много снов. Это одна из целей терапии. Нам надо побороть твое уныние и помочь тебе окунуться в настоящую жизнь. Знаешь, наши сны – это тоже настоящая жизнь, спрятанная в глубине нашего сознания. Эта часть жизни нам чаще всего не известна, и мы с ней знакомимся через наши сны, понимаешь? Она появляется в наших снах. И сны становятся реальнее, чем сама жизнь. Мы их слушаем, мы их видим, мы их пытаемся понять. Видишь, как все просто и очень естественно. Мы воспринимаем скрытую часть своей личности. Мы заново знакомимся с самими собой в какой-то степени…

Профессор внимательно посмотрел на Павлину, та не шелохнулась. Тогда он сказал с убежденностью:

– Через две недели ты почувствуешь себя отдохнувшей, придешь в равновесие. Ты многое поймешь. И все покажется тебе более простым и ясным.

Павлина подумала, что она будет видеть сны про Андриану.

Среда, пятнадцатое октября 1958 года

Профессор Анастопулос остановил взгляд на Павлине:

– Как мне сообщила госпожа Манолиду, ты собираешься жить у Шриссулы, ведь так?

Павлина кивнула. Профессор выдержал долгую паузу. Его неуемное желание блистать во мнении Афин вызвало в конце концов у Вассо Манолиду недовольство. Курс лечения сном не дал ожидаемых результатов. Анастопулос был готов к этому. При такой глубокой депрессии гораздо эффективнее оказался бы электрошок. Но это слово очень часто производит пугающее впечатление. Манолиду такой метод точно не одобрила бы.

В конечном счете его согласие заняться Павлиной как пациенткой обернулось против него. Анастопулос злился сам на себя. Если бы он настоял на лечении электрошоком, все было бы по-другому.

– Ты будешь помогать ей в бакалейном магазине?

Павлина снова кивнула. Она оставляла занятие шитьем с чувством облегчения. У нее не хватало на него сил. Самая банальная выкройка, элементарный расчет расстояния между пуговицами, самое простое обметывание казались ей непосильной задачей. Словно подъем в гору.

В бакалейном магазине она сможет просто помогать по мелочам. А компанию ей будет составлять Шриссула, которая относится к ней с нежностью. И не надо больше терпеть присутствия сестер Папазоглу, двух притворщиц, только и шпионящих за ней…

– Придешь ко мне через месяц, – добавил Анастопулос.

Он хотел подняться из кресла, как вдруг вспомнил, что раздражение из-за недовольства Манолиду помешало ему расспросить Павлину о главных результатах его терапии. Он снова сел, внимательно посмотрел на девушку и ласково спросил:

– Ты видела сны, Павлина?

Она кивнула головой, устремив взгляд в пол.

– Ты помнишь какие-нибудь из них?

Павлина не ответила.

– Павлина, все эти усилия предпринимаются нами ради тебя. Ты понимаешь это?

Павлина продолжала молчать.

– Для того чтобы к тебе вернулись силы… Чтобы у тебя снова появился вкус к жизни… Может, ты расскажешь мне что-нибудь? Поможешь мне помочь тебе?

– Я много раз видела один и тот же сон, – сказала Павлина, все так же уставившись в пол недвижным взглядом. – Андриане два или три года… – Она помолчала и решила пояснить: – Вообще-то через тринадцать дней ей будет шесть месяцев.

Она опять умолкла на целую минуту. Анастопулос умел слушать. Павлина заговорила вновь:

– Так вот, Андриане два или три года. Она стоит посередине большой комнаты. Это гостиная или спальня, не знаю. Роскошно обставленная. На полу лежит ковер. Андриана нарядно одета. Каждый раз она что-то держит в руке. Один раз это был волчок. Потом еще что-то, не помню что. Справа от меня, в двух-трех метрах от Андрианы, стоит дама. Она высокая, элегантная, волосы у нее зачесаны назад, как у мальчика. Дама смотрит на Андриану, потом на меня. И ничего не говорит. Ей неприятно меня видеть, я это чувствую. Кажется, она боится. Да, она боится. Она смотрит на Андриану и улыбается ей. Андриана улыбается ей в ответ. Я пытаюсь что-то сказать, но не могу произнести ни звука. Андриана не видит меня. Она продолжает улыбаться даме. Я опять пытаюсь заговорить, изо всех сил пытаюсь, и тут сон обрывается.

«Девочка начинает смиряться с реальностью, – подумал Анастопулос. – Может быть, лечение оказалось вовсе и не таким безрезультативным, как мне казалось. Надо будет дать знать Вассо…»