Текст книги "История одной страсти и трех смертей"

Автор книги: Метин Ардити

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

ЖЕНЕВА

10

Среда, девятнадцатое ноября 1970 года

Молодой судья нахмурил брови и рассеянно произнес:

– Заседание открыто. Слушается дело о разводе супругов… Калуссис-Луганис…

Председатель суда говорил с паузами, листая дело.

– Калуссис-Луганис… Господин… Калуссис подал… заявление о разводе. Подтверждаете ли вы это заявление?

Павлина не слушала его.

Прошло одиннадцать лет.

Мирто приехала встречать ее в аэропорт. Павлина сразу же узнала ее:

– Вы похожи на вашу сестру, вы такая же красивая! – Она помолчала, разглядывая родственницу подруги, и добавила: – Только чуть-чуть потоньше…

Они засмеялись.

– Говори мне ты, – попросила Мирто.

В автобусе, везшем их из аэропорта к площади Цирка, Мирто говорила без остановки:

– Я иногда готовлю греческую еду… Но про специи и приправы я сознательно забыла! Они во мне такую тоску будили… запахи корицы, гвоздики, муската, ох-ох-ох…

Уже в подъезде, поднимаясь по ступенькам к лифту, Мирто сказала Павлине:

– Здесь мой маленький мир. Ты быстро здесь освоишься, вот увидишь. В доме есть кинотеатр, я знакома с киномехаником… Ты знаешь, что я раньше работала билетершей в «Рексе»?

– Я знаю, – ответила, улыбаясь, Павлина.

– Я здесь единственная портниха. Теперь нас будет двое. На первом этаже работают две парикмахерши, педикюрша, косметичка, очень серьезная особа. Все люди приличные, вежливые.

Павлина вошла в маленькую квартирку и разразилась слезами.

Через три месяца после приезда Павлины Наталия Костантинидис отвела ее в сторонку и шепнула:

– Йоргос Калуссис – славный парень.

Она произнесла эти слова тоном, не оставляющим никаких сомнений. Они означали: вот парень, который тебе нужен.

Такова была свойственная госпоже Наталии, как называли ее женевские греки, манера представления сути вещей.

Она собирала земляков по средам, вечером, в маленькой квартире в квартале Корнавен. Гости, люди скромного достатка, человек пятнадцать продавцов и ремесленников, да еще несколько рабочих, встречались за накрытым столом, так плотно заставленном закусками и горячими блюдами, что на нем почти не оставалось свободного места. Каждый из этих людей старался добавить в меню хоть что-нибудь от себя лично, с радостью делясь последним с ближними своими и заслуженно гордясь своим вкладом в достижение этого впечатляющего изобилия.

Госпожа Наталия, как всегда выступавшая в сопровождении свиты из двух-трех дам, представлявших лучшие греческие семьи буржуазной Женевы, руководила этим процессом с неимоверной сердечностью – и привлекательной, и отталкивающей в одно и то же время. Право определения очередности блюд оставалось исключительно за нею, а если какое-то яство пользовалось меньшим, чем прочие, успехом у гостей, она начинала сама накладывать его в тарелки тех, кто случайно оказался в зоне поражения:

– Ты пробовал тефтели из мяса, которое принесла Марина? Ничего, что пробовал, возьми еще одну, они превосходны.

Уже сама цель организации подобных вечеров таила в себе такие противоречия, что атмосфера их так или иначе становилась несколько напряженной. Госпожа Наталия от всей души старалась помочь новым членам общины адаптироваться к особенностям женевской жизни и одновременно укрепить их связь с покинутой Родиной. А в результате у членов диаспоры возникало чувство неполноценности и даже невозможности лояльного сосуществования с туземцами. Женевские греки нередко и сами затруднялись определить свою этническую принадлежность. Так и не став, несмотря на огромные усилия, швейцарцами, но уже перестав быть настоящими греками, они так и жили в том состоянии раздвоенности и перманентной грусти, из которого с годами становилось все труднее и труднее выбраться.

Возвращаясь домой после первого своего вечера у госпожи Наталии, Павлина спросила Мирто:

– Почему ты не вернулась в Грецию после смерти своего мужа?

– Я собиралась. А потом встретила одного мужчину, итальянца… Он держал булочную на бульваре Карл-Вогт, рядом с ателье. Наши отношения длились около двух лет, я надеялась, что мы в конце концов поженимся. А потом все кончилось ничем…

– Он бросил тебя ради другой?

– Ради своей жены. Вот так просто. Они вернулись в Италию.

– А потом?

– А потом я был разочарована, устала… В Греции пришлось бы начинать все сначала. А здесь у меня есть и работа, и друзья с площади Цирка… Я осталась.

– Так, значит, хорошо в Женеве?

– Спокойно, – ответила Мирто. – Ты со временем поймешь. Это город счастливых людей.

– Каждый счастлив?

– Нет, конечно. Скажем так, это город, где счастье распределяется по справедливости. Каждому достается понемногу. Здесь царят мир и покой.

Так было и с Йоргосом Калуссисом. Счастье без излишеств. Славный парень, который поможет ей перевернуть очередную страницу жизни. Он приехал из Кастории, где все или почти все умеют выделывать кожу. Славный ремесленник-скорняк, снимающий комнату, способный с первого взгляда определить качество партии кожи, восстановить испорченную меховую вещь и незаметно ее перекроить.

– Ты портниха, он скорняк, у вас должно быть много общего, – сказала ей госпожа Наталия.

– Калуссис-Луганис, – шевеля губами, повторил про себя судья и спросил: – Госпожа Павлина Калуссис-Луганис, не так ли?

Адвокат тронул Павлину за руку. Она вышла из оцепенения:

– Да?

– С вами говорит председатель суда, – шепнул адвокат.

Павлина посмотрела на судью. «Да этот парень мне ровесник, – подумала она. – У него, наверное, есть жена, дети, друзья, он живет нормальной размеренной жизнью».

Она почувствовала себя старухой.

– Да, господин судья.

Адвокат хотел подсказать, что следует говорить «господин председатель», но судья не дал ему на это времени.

– Госпожа Павлина Калуссис-Луганис, – председатель суда без запинки произнес ее имя, и беглая улыбка мелькнула на его губах, – вы портниха, ваш адрес: площадь Цирка, дом два, вы живете раздельно с вашим мужем уже два года, это так?

Павлина подтвердила.

– Вы работаете с госпожой Мирто Асландис в ателье «Мирто Мода, шитье и портновские услуги», по адресу бульвар Карл-Вогт, сорок один, это так?

– Да.

– Вы служащая или компаньон?

– Компаньон, сударь.

– Я вижу, что ваш годовой доход позволяет вам содержать себя. Вы, видимо, не будете претендовать на алименты со стороны вашего супруга?

В ту среду госпожа Наталия посадила их рядом. Ко времени знакомства Йоргос уже начал полнеть из-за неподвижной работы. Павлина заметила, что пальцы у него покрыты следами уколов от толстой скорняцкой иглы. «Вот парень, который зарабатывает на жизнь своим трудом», – подумала Павлина. Ей было восемнадцать, ему на двенадцать лет больше.

Госпожа Наталия без конца теребила его: «Не упусти эту малышку, не упусти эту малышку». Она любила командовать, госпожа Наталия. И творила добро от чистого сердца, но при этом остальные должны были во всем придерживаться ее мнения. Поэтому Йоргос не сомневался, что будет встречен благожелательно.

– Можно пригласить тебя на ужин? – спросил он Павлину.

Заручившись согласием, он повел ее в «Пантеон», шумный ресторанчик в районе Террассьер. Его владелец имел обыкновение запускать пластинки с песнями Даллараса или Париоса на полную громкость, так что гул стоял в голове.

Йоргос напыжился от гордости, когда официант его узнал.

Павлина вовсе не нуждалась в его алиментах. Она очень хорошо к нему относилась. Ни лучше, ни хуже, чем в тот момент, когда она увидела его в первый раз.

– Я обращаю ваше внимание, сударыня, на тот факт, что после окончания бракоразводного процесса вы будете носить вашу девичью фамилию.

Мужчина ее жизни носил фамилию Луганис, как и она сама. Так будет лучше всего. Так будет справедливо.

– Да, господин судья.

– Надо говорить – господин председатель, – подсказал ей адвокат.

– Господин председатель, – повторила Павлина.

Когда Йоргос решился на серьезный разговор с Павлиной, он повел ее на чай в кондитерскую при гостинице «Рона». Именно здесь он сообщил ей о своем уходе. Ему не терпелось и в этот раз пустить ей пыль в глаза.

– С Терезой мне очень хорошо. Я себя чувствую мужчиной! – воскликнул он возбужденно. – Мужчиной, понимаешь? Я не должен был говорить тебе об этом, но она только со мной испытывает оргазм.

Конечно, Павлина отлично его поняла, она все понимала. «Он хочет, чтобы Тереза пела ему только ту песню, которую он хочет услышать», – подумала Павлина.

Одиннадцать лет тому назад, перекрывая шум и гам в ресторане «Пантеон», он честно и откровенно рассказал ей о себе псе. Она выслушала его, потом в свою очередь рассказала о себе тоже. Она добавила:

– Нам будет непросто.

Йоргос пообещал ей набраться терпения, но задача оказалась ему не по плечу. Женитьба подтвердила его подозрения, что он всего лишь человек среднего регистра – ни великий любовник, ни искусный обольститель. Такой же, как все, может быть, даже посредственность. Осознание этого факта лишило его уверенности в себе.

Павлина повернулась лицом к Йоргосу. Тот сидел в другом ряду зала судебных заседаний, справа от своего адвоката. Он рыдал, спрятав лицо в ладонях. Она видела только его затылок. Затылок был плоский. Затылок славного парня.

– Не проси меня родить ребенка, – сказала ему тогда Павлина.

Он согласился. Ей следовало бы добавить: «Я выхожу за тебя замуж, славный мой Йоргос, потому как уверена, что рядом с тобой никогда не забуду своего Ариса. Дело тут не в терпении. Я не буду счастлива с тобой ни при каких обстоятельствах. Найди себе лучше другую женщину, она будет молоть для тебя вздор, который тебе хочется слышать. Из нашего союза не выйдет ничего путного».

Но она предпочла плыть по течению. Может быть, в этом и есть секрет счастья: жить в столице Швейцарии, выйти замуж за Йоргоса Калуссиса? Ничего не забывать, но все-таки не оставаться в полном одиночестве.

Судья переключился на Йоргаса:

– Господин Калуссис, два года назад вы покинули семейный очаг…

Это не было вопросом.

– Да, господин председатель, – ответил адвокат Йоргоса.

Три месяца спустя после их первой встречи Йоргос пригласил Павлину в «Роберто», изысканный ресторан в квартале Ротиссри. В тот день около полудня он пришел к Мариетте, дочери хозяев ресторана, по заказу которой переделал норковую куртку в накидку. Йоргаса с его девушкой посадили за лучший столик на втором этаже. За ужином он не смог отказать себе в удовольствии прихвастнуть.

– Я настоял, чтобы нас посадили именно за этим столиком! – гордо сказал он.

– Ты часто здесь бываешь? – поддержала разговор Павлина.

Ему почудилось в ее словах восхищение.

– Сегодня в первый раз зашел. В двенадцать, – ответил он, сам не зная, смущаться ему или гордиться.

«Да он просто дурак, – подумала Павлина, – но все равно славный парень».

Йоргос заказал бутылку белого водуазского вина под филе форели, а потом кьянти под «хоровод из макарон», дегустацию из пяти блюд – настоящий пир. На десерт он выбрал облитую ромом «касса-ту», которую метрдотель поджег рядом с их столиком.

Разговор вертелся вокруг работы. До хорошей клиентуры Мирто и Павлина не доросли. Несмотря на долгое проживание в Женеве, Мирто продолжала изъясняться на условно французском языке. Их ателье находилось в рабочем квартале, где богачи из центральной части города не рисковали появляться. Среди заказчиков преобладали итальянки из квартала Жонксьон, расположенного между Роной и Арвой. Почти все они умели шить, но времени на это не хватало. Большинство их них трудилось домработницами или уборщицами, и они могли воспользоваться услугами ателье только по особо важным датам, например в связи со свадьбой или крестинами. Единственным исключением была Ливия Юг, аристократка из Триеста, вышедшая замуж за женевского банкира.

Она познакомилась с Мирто и Павлиной благодаря своей гувернантке, тоже приехавшей из Триеста, и открыла в работе двух портних некий средиземноморский шарм и мастерство.

Йоргос работал с материалом заказчика на меховщиков с той же площади. Клиенты у них были зажиточные. Систоварис, грек из Египта, владелец лучшего магазина в Женеве, доверял ему весь мелкий ремонт.

Йоргос с Павлиной прикинули возможности сотрудничества и пришли к выводу, что это не будет простым делом, но решили использовать подвернувшийся шанс. Они записались на курсы французского языка на улице Пренс и посещали их очень добросовестно.

«По крайней мере, за это ему спасибо, – подумала Павлина. – Благодаря ему я хорошо выучила язык».

Он сделал ей предложение за кофе. Намерения у него были самые серьезные. Йоргос знал, что у Павлины есть незаконнорожденный ребенок.

«Он ждет от меня выражений благодарности», – догадалась Павлина, а вслух сказала:

– Дай мне несколько дней, я тебе позвоню.

Через неделю она пригласила Йоргоса на ужин в свою квартиру на площади Цирка. Трапеза получилась скучной. После десерта Павлина погасила свет, разобрала постель и скинула с себя одежду. Потрясенный Йоргос взглянул на нее и воскликнул:

– У тебя великолепная грудь!

Она ничего не ответила и скользнула под одеяло. Йоргос не стал снимать широкие семейные трусы, которые были ему великоваты.

– У тебя презерватив есть? – спросила Павлина.

Он удивленно на нее уставился:

– Я ими никогда не пользуюсь.

– Будешь пользоваться, если хочешь, чтобы мы занимались любовью, – сказала Павлина.

Он ее обнял, поцеловал в губы, стал ласкать грудь. Несколько минут спустя, не зная, что делать дальше, снова оделся. Они занялись любовью через неделю, однако наслаждения не получили.

– Не расстраивайся, – сказала Павлина, пытаясь говорить тихо.

Адвокат поднялся с места и сказал:

– Моя клиентка отказывается от судебных издержек, господин председатель.

В Женеве у Павлины почти прекратились рецидивы все той же навязчивой идеи. За десять лет их было всего три. Все они случались в тот момент, когда Павлина видела со спины девочку с густыми, очень черными волосами, заплетенными в толстую косу Павлина бросалась бежать за нею, чтобы заглянуть в лицо, и каждый раз напрасно.

Все три случая произошли в районе Рю-Басс. Первый – на улице дю Марше, перед Главной аптекой. Второй, через три года, у входа в Большой пассаж, со стороны улицы дю Рон. Последний – в одно из ноябрьских воскресений у выхода из кинотеатра «Ле Пари» на площади Цирка. Павлина возвращалась домой и собиралась перейти через бульвар Жорж-Фавон, как вдруг заметила маленькую головку. Девочка показалась из арки служебного выхода из кинотеатра. Она обошла здание и направилась к улице дю Стан.

Павлина бросилась через бульвар и чуть было не попала под выскочившую слева машину. Она сделала шаг назад, поискала девочку взглядом, но та уже исчезла.

В течение нескольких недель после каждого из этих припадков Павлина испытывала прежние муки. Где бы она ни находилась, она искала в толпе девочек возраста Андрианы и с тоской смотрела на них.

– Дело закрыто, – сказал председатель суда.

На свадьбу, организованную в помещении, принадлежавшем православной церкви на улице Малайю, они пригласили человек двадцать. Священник говорил о Воскресении Христовом.

– Никогда – это не христианское слово, – сказал он. – В каждом из нас неотъемлемо присутствует частица вечности, из которой все может возродиться для того, в ком жива вера.

Мирто приготовила угощение. Госпожа Наталия подарила им посеребренные салатницы, купленные в «Крисофль».

– Женевские греки должны помогать друг другу, – напомнила она присутствующим в своей речи.

Это было у нее навязчивой идеей: интегрироваться, оставаясь патриотом. Вечная, непреходящая, светлая грусть и гарантия невозможности зажить нормальной жизнью.

Приехала Шриссула. Она впервые посетила Женеву. Через год Павлоса поразил второй инсульт. Шриссула продала бакалейный магазин и переехала к сестре.

«Мы с Мирто остались одни на этом свете, – написала Шриссула Павлине после смерти Павлоса. – Да и ты, Павлиночка, в Женеве. Я еду к вам».

Павлина вспомнила о Шриссуле и улыбнулась. Не прошло и месяца после ее приезда в Женеву, как Шриссула завела интрижку с адвокатом, который занимался оформлением ее вида на жительство. Он делал это бесплатно, по просьбе своей жены, испанки, сохранившей привычку шить на дому. Мирто или Павлина приходили иногда к ней посидеть после обеда.

Это был на редкость некрасивый мужчина с длинным, узким лицом, огромным носом и маленьким, тонким ртом. Но за его внешностью старого женевского ригориста таилась всепоглощающая сексуальность, помноженная на редкую физическую выносливость. Ежедневные гимнастические упражнения вкупе с его ненасытной любовью к обнаженному женскому телу компенсировали, насколько это было возможно в его семьдесят лет, налагаемые возрастом ограничения. Мэтр Клод Видулле с течением времени стал просто потрясающим любовником.

Его адвокатская контора находилась на Театральном бульваре, в двух шагах от площади Цирка. Офис состоял из приемной, где священнодействовала секретарша, и двух кабинетов, один из которых, предназначенный для отдыха, был снабжен своего рода переносным походным биде на четырех ножках. Вода в него поступала из кувшина.

Он принимал Шриссулу исключительно по вторникам, в шесть вечера. В начале их романа это был единственный день, когда он не преподавал в университете и был свободен от множества нагрузок и поручений, связанных с его видным положением в обществе. Мирто, вечно подтрунивавшая над сестрой, однажды очень удачно пошутила, наградив ее любовника метким прозвищем, которое прилипло к нему на всю оставшуюся жизнь. Она назвала его kathetritis,что означает «каждый вторник», а по звучанию напоминает kathiyitis,то есть профессор.

Таким образом, вечер каждого вторника приносился в жертву любви рыжеволосой, смешливой, пышнотелой эллинки и ее kathetritis, родовитого женевского юриста, почти аскета телом и душой, но чрезвычайно озабоченного сексуально. Через шесть лет после начала их связи профессор ушел на пенсию. Еще через два года умерла его жена, но ничто не изменилось в их привычках и отношениях: любовники продолжали встречаться вечерами по вторникам именно в офисе на Театральном бульваре, и нигде больше, и только в течение учебного года.

Они никогда не ели вместе, не произнесли ни единого слова о любви, не преподнесли друг другу ни одного подарка, если не считать сваренного Шриссулой glyko tou koutaliou, густого варенья, которое едят ложкой и которое она постоянно приносила своему kathetritis, полагая, что употребление сахара в его возрасте исключительно благотворно действует на организм в моменты сильных физических нагрузок.

Так и продолжалась их незамысловатая, можно сказать, тривиальная связь: без вдохновенья, без неистовых страстей, но зато и без пустых огорчений. Она явилась для Шриссулы той отдушиной, через которую на нее нисходило блаженное спокойствие, тогда как безусловная честность их отношений стала порукой и залогом взаимных радостей и наслаждений.

Судья встал и покинул зал заседаний. Публика начала расходиться.

«Шриссула приручила свою судьбу, – подумала Павлина. – Она знает, где ее подмазать, где подсластить, берет от жизни все, что можно. А мы с моей судьбой просто-напросто говорим на разных языках».

Она встала. Йоргос продолжал сидеть с подавленным видом. Она подошла и поцеловала его в голову:

– Господь тебя храни, мой Йоргос.

Им так и не удалось пережить вместе ничего, о чем стоило бы вспоминать.

Мирто и Шриссула ждали Павлину напротив Дворца правосудия, в «Пье-де-Кошон».

На соборе пробило четыре часа. «Пять часов в Афинах, – подумала Павлина. – Андриана, скорее всего, вернулась из школы».

11

Четверг, двадцать четвертое апреля 1975 года

Продавщица магазина «Отле» заговорщицки подмигнула Павлине.

– Вам повезло, еще есть, – улыбаясь, добавила она, – сейчас вас обслужу!

Слова «еще есть» относились к фирменному десерту магазина, четвертинкам апельсина в шоколаде. Всю прелесть этого лакомства можно было оценить в полной мере только после второго или третьего кусочка. Лишь проникнув сквозь толстый слой шоколада, язык начинает ощущать потрясающую кислинку фруктовой мякоти. Неподражаемое сочетание двух вкусов во рту!

Но апельсин в шоколаде быстро портится, и магазин «Отле», дороживший своей репутацией, продавал лакомство маленькими партиями. Любимая клиентка Павлины, Ливия Юг, с ума сходившая по этому десерту, жила в двух шагах от «Отле», на площади Гран-Мезель. Возвращаясь домой, Павлина обычно шла мимо кондитерской, и посещение этого заведения вошло у нее в традицию.

– Спасибо, я подожду! – сказала она, улыбнувшись.

Продавщица, занятая другой клиенткой, уже ее не слышала. Взгляд Павлины скользнул по полкам со сладостями, пробежал по витрине и остановился на покупательнице. Это была строгого вида элегантная дама лет пятидесяти. Очень бледный цвет лица только усиливал это впечатление суровости. Высокая, с седыми, убранными в конский хвост волосами, она делала заказ уверенно, вежливо и одновременно с чувством собственного достоинства.

«Вот кто умеет разговаривать с подчиненными, – подумала Павлина. – А я на улице боюсь спросить, сколько времени».

Андриана тоже когда-нибудь будет так разговаривать. Вот она идет по проспекту Панепистимиу. С ней рядом две подружки. Господи, какие они все красивые! Они оживленно разговаривают, чересчур громко смеются. Вот они поднимаются по улице Вукурестиу, останавливаются перед витринами магазинов модной одежды, показывают пальцами на платья, непрерывно хохочут, оглядываются, хотят, чтобы их заметили. Придя на площадь Колонаки, садятся за столик в кафе «Элленикон». Все только на них и смотрят. Девочка из хорошей семьи может требовать и получать от жизни столько чудесных вещей! Красивая, богатая, умная… И ей достает умения держать себя, чтобы заставить кого-нибудь нести за собой покупки! Конечно, она посещает танцевальные вечеринки, на которые мамаши из зажиточных кварталов Псишико и Филотеи на севере Афин привозят на машинах своих мальчиков в слишком коротких брюках, белых рубашках и блейзерах. Это еще дети, им бы только болтать о девочках, а не танцевать с ними. Она уже влюблена? Может быть, ласкает сама себя… Как я в ее возрасте…

– Торт на двенадцать человек… Слоеный с клубникой… С надписью по глазури: «С днем рождения, Антонелла», – говорила продавщице солидная клиентка.

– Я записала, госпожа Перрен.

– Насчет свечей я вам сказала? Семнадцать. Поставьте желтые, розовые для семнадцати лет – это слишком по-детски, вы не находите?

В этот момент открылась дверь подсобного помещения. Женщина лет пятидесяти, с русыми кудрявыми волосами и приветливым лицом, воскликнула:

– Здравствуйте, доктор!

– Здравствуйте, госпожа Отле!

– На понедельник двадцать восьмого, – сказала продавщица хозяйке. – Все в порядке.

– У вашей дочери будет прекрасный торт, – улыбнулась госпожа Отле покупательнице.

Павлине стало дурно, и ей пришлось вцепиться в прилавок. Продавщица, заметив, что она вот-вот упадет, поддержала ее за локоть:

– Господи, что с вами?

– Ничего страшного, – еле слышно ответила потрясенная Павлина.

Она вышла из кондитерской и несколько минут стояла на улице. Дата, день, год, свечи – все это вихрем проносилось у нее в голове.

В понедельник двадцать восьмого апреля эта девочка будет праздновать семнадцать лет. Девочка, родившаяся в тот же день и год, что и Андриана. Семнадцать желтых свечей, потому что розовые – это как-то по-детски, а девочка в семнадцать лет уже не девочка.

Продавщица, покупательница и госпожа Отле заинтригованно смотрели на Павлину сквозь стеклянную дверь, время от времени обмениваясь сочувственными взглядами и замечаниями.

Павлине стало стыдно. Она очень медленно пошла вверх по улице Сен-Леже. На нее навалилась неимоверная усталость. Дойдя до пересечения с улицей Этьенн-Димон, она обернулась. В эту минуту седовласая дама вышла из кондитерской, пересекла площадь и быстрым шагом направилась к улице Шодроннье. Павлина замешкалась и чуть было не потеряла ее из виду, а затем, словно ее кто-то подтолкнул, пошла за ней. Дама шла вверх по улице бодрым, почти солдатским шагом. Павлина подождала, пока она поравняется с Музеем истории и искусств, и пошла следом, приноравливаясь к ее темпу. Усталости как не бывало. Продавщица назвала даму госпожой Перрен, а хозяйка магазина – доктором.

«Надо будет поискать в телефонном справочнике», – подумала Павлина.

Госпожа Перрен дошла почти до конца улицы Шарль-Галлан, потом вдруг резко повернула налево, на улицу Мон-де-Сион. Павлина ускорила шаг и нашла ее взглядом в тот момент, когда та сворачивала за угол улицы Стурм. Под светофором на бульваре де Транше Павлина догнала ее и, чтобы не выдать волнения, с озабоченным лицом принялась рыться в своей сумке. В ту же секунду вспыхнул зеленый свет. Дама с седыми волосами пересекла бульвар и вошла в парадный подъезд возвышавшегося над площадью красивого дома: шоссе Маланю, дом номер 2.

Подойдя к дому, Павлина снова начала копаться в сумке, не сводя глаз с парадного, подождала несколько минут и, поскольку из дома так никто и не вышел, усталой походкой направилась к Бур-де-Фур.

Перрены занимали три столбца в телефонном справочнике, но только одна семья жила на шоссе Маланю, 2: Жан-Марк и Изабель, оба врачи-стоматологи.

«Добропорядочная семья, – пришло в голову Павлине. – Родители празднуют день рожденья дочери. Что может быть банальнее? Ей исполняется семнадцать лет. Если бы мы жили на Спетсесе с Арисом, мы в такой день, может быть, даже бранили бы за что-нибудь Андриану. Это естественно: у нас есть дочь, ей семнадцать лет, мы ее браним. Куда проще? Конечно, если в твоей жизни нет больше мужчины, потому что он убил себя, и нет больше ребенка, потому что ты его отдала в чужие руки, тебе кажется, что ты никогда бы никого из них не бранила. Что мы все время обнимались бы и говорили друг другу только нежные слова».

Около десяти часов в ее дверь постучала Шриссула. Ей с Мирто захотелось пригласить ее в «Кав-Валезан». Расположенный на другой стороне бульвара ресторан славился своим фирменным блюдом – запеченной с сыром картошкой. Павлина насмешливо спросила:

– Вы хотите растолстеть еще больше?

– Павлиночка, уже пять минут, как я вышла в отставку и больше любовью не занимаюсь, – отшутилась Шриссула, как всегда, когда речь шла о ее весе. – Мне, знаешь ли, уже шестьдесят пять лет! Фу-у-у-у!

Истинное значение этого звука было известно только ей одной: она умела посмеяться над собой при случае, даже если остальные не были в настроении к ней присоединиться. За пять лет пребывания в Женеве она поправилась на десять килограммов, но это нисколько не мешало ее интимной жизни.

– Он любит меня такой, какая я есть, – защищалась Шриссула всякий раз, когда Мирто или Павлина начинали ей пенять, что она много ест. Ее сестра, тоже прибавившая в весе, уже дала мужчинам от ворот поворот.

– Ну, тогда пошли толстеть! – воскликнула Павлина.

За столом Павлина сомневалась, стоит ли рассказывать сестрам о своей слежке за седовласой женщиной. Однако все же рассказала. В конце концов, а что такого произошло? Ничего особенного, просто совпадение. Сколько детей родилось на свет двадцать восьмого апреля 1958 года? Тысяча? Две? Десять тысяч? Может быть, миллион? И что из этого?

– Ты понапрасну терзаешь себя, – сказала ей Шриссула.

– Почему бы ей себя не терзать? – возразила Мирто. – Это ее жизнь!

– Это не жизнь, а прошлое, – настаивала ее сестра. – Она должна перевернуть страницу.

– Но прошлое – это и есть жизнь.

– Да ты еще смеешь философствовать! – воскликнула Шриссула.

– Ничего я не философствую, я просто знаю. Мы – это наши воспоминания. Твой муж Яннис, твой второй муж Павлос, футболист Лефтерис, с которым ты занималась любовью на овощах в подсобке, – это все твои воспоминания. А завтра ты наверняка будешь вспоминать своего профессора.

– Почему это я буду его вспоминать?

– Потому что он с тобой так кувыркается, что ему недолго жить осталось.

Сестры заразительно расхохотались.

– Это все ты, моя Шриссула. Это твоя жизнь. Это то, что не забывается. А для Павлины жизнь – это Арис и Андриана. Правда, моя Павлина? Павлиночка? Ты с нами?

– Простите? – с трудом вернулась к действительности Павлина.

Она улыбалась сестрам, думая о том, как может выглядеть девушка, которой через четыре дня исполнится семнадцать лет.

– Вот почему, – продолжала Мирто, – Павлина думает о своей Андриане. И однажды сможет перевернуть страницу.

– Плати по счету и уходим, – сказала Шриссула сестре. – Я объелась.

Они молча пересекли бульвар. В лифте Шриссула спросила Павлину:

– Хочешь, я с тобой побуду?

– Неплохо бы было…

Пятница, двадцать пятое апреля 1975 года

В три часа дня Павлина под предлогом заказа на переделку от госпожи Юг вышла из ателье и медленным шагом направилась вверх по бульвару Карл-Вогт. Она миновала проспект дю Майль, добрела до кинотеатра «Ле Пари», а там вдруг прибавила скорости, пересекла площадь Цирка и поднялась по улице Трей. Дойдя до площади Бур-де-Фур, резко остановилась.

«Я должна забыть об этих глупостях раз и навсегда», – сказала она самой себе.

История с днем рождения просто нелепа. Что за глупость эта слежка! Если это откроется, ее лишат вида на жительство и выдворят из страны. И куда ей деваться в таком случае?

Однако эти уговоры ничего не дали. Павлина, не торопясь, пошла вверх по улице Шарль-Галлан, достигла улицы дю Мон-де-Сион, пересекла бульвар и увидела кафе-кондитерскую. Из-за столика перед кассой открывался отличный вид на парадный подъезд дома Перренов.

Не отрывая взгляда от входной двери, она нащупала рукой стул, села и заказала чай. Ей пришло в голову, что очень горячий, долго остывающий чай – это неплохой повод для того, чтобы провести за этим столиком как можно больше времени.

Машина, остановившаяся у тротуара перед кондитерской, закрыла Павлине обзор. Из машины вышла девушка и направилась к дому. Павлина видела ее со спины. На девушке было темно-синее габардиновое пальто. Через пять минут она вышла из дома и направилась в сторону кондитерской. Теперь Павлина смогла рассмотреть ее лицо. Это была, вне всяких сомнений, Антонелла: маленького роста, тоненькая, но с большой грудью, даже пальто не могло скрыть этого обстоятельства. Очень смуглая кожа и густые, слегка волнистые черные волосы придавали ей южный, даже несколько простонародный вид. Но посадка головы, тонкие, правильные черты и выражение лица говорили о том, что девушка происходит из хорошей семьи. Павлине, несмотря на все старания, не удалось рассмотреть цвета ее глаз.

На плече у девушки висела большая сумка из светло-бежевой ткани с боковым карманчиком, на котором были пришиты три темно-коричневые кожаные буквы: СЦВ.

Дойдя до кондитерской, девушка вдруг перешла на быстрый шаг, бегом пересекла бульвар де Транше, затем улицу Фердинан-Одлер и вскочила в только что подошедший автобус номер один, следовавший по кольцу вокруг всего города. Не успела Павлина встать из-за столика, как автобус уехал.