Текст книги "История одной страсти и трех смертей"

Автор книги: Метин Ардити

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

«Андриана стала молодой женщиной», – подумала Павлина.

Она ничего не сказала Шриссуле.

Суббота, двадцать шестое апреля 1975 года

Павлина закончила работу около семи часов вечера. Ей захотелось прогуляться, и она, сама не зная как, очутилась на улице Бур-де-Фур. Тут слезы навернулись ей на глаза. Понурив голову, она медленно поплелась домой.

Через два дня Андриане исполнится семнадцать лет. Она восхитительна. Стройная, очаровательная, грудь несколько великовата, но черты лица тонкие и правильные. Девушка из хорошей семьи. Семьи, известной всем Афинам.

Воскресенье, двадцать седьмое апреля 1975 года

Часов в десять утра сестры зашли за Павлиной. Основным их развлечением по воскресным дням являлись прогулки, достаточно непродолжительные, чтобы не вызывать утомления. Маршруты были отработаны до совершенства, тем более что было их всего два: либо по набережной левого берега озера, либо по набережной правого.

– Мы хотим пройтись до Женев-Пляж, – объявила Шриссула. – Пойдешь с нами?

Значит, сегодня это будет левый берег и набережная Гюстав-Адор, часовая прогулка под руку, точно такая же, какую она могла бы совершать с Андрианой по набережным Вьё-Фалере.

Все трое привыкли вышагивать по боковой дорожке, там, где стоящие на катках лодки создают ощущение деятельной жизни и контрастируют со строгостью зданий, расположенных вдоль набережной. На обратном пути они заходили в какой-нибудь итальянский ресторанчик в квартале О-Вив и наслаждались изысканной кухней, время от времени прерывая трапезу глубокомысленными замечаниями типа: «Да, неплохо все-таки у нас в Женеве…»

После развода Павлина никогда не отказывалась от этих прогулок в компании двух сестер, но в тот день она приняла другое решение.

– Мне нужно доделать платье для госпожи Юг ко вторнику, – сказала она с виноватой улыбкой. – Если я сегодня не сделаю намеченного, точно не успею к сроку.

Примерно в одиннадцать часов утра она пересекла площадь Цирка и направилась в ателье. Она провела там весь день в постоянном волнении. Ее мысли метались от Антонеллы к Андриане и обратно, и так до бесконечности.

Где Андриана будет праздновать свой день рождения? Кто обнимет ее, когда она проснется? Как? Нежно? Крепко? Поцелуют ли ее в лоб? В щеку? В голову? В глаза? Кто погладит ее лицо? Какими будут ее первые слова?

Она вернулась мыслями к Антонелле, потом опять представила Андриану. Павлина не знала, о ком думать. Она попыталась представить себе профиль одной из девушек и сравнить его с профилем другой. Не будучи в состоянии сосредоточиться на платье госпожи Юг, она два раза наметывала и распускала складки на талии.

Каким будет их появление в школе? Сколько одноклассников пригласит на праздник каждая из них? О чем они будут думать, задувая свечи? О ком?

Андриана ставит на патефон пластинку. Раздаются звуки песни Париоса «Голубые глаза», медленного фокстрота, который часто мурлычет Шриссула.

 
Глаза твои – как даль морская,
В них столько солнца и любви!
Скажи мне, кто в них утопает,
Признайся, кто тебя ласкает,
И выбери из нас двоих…
 

Юноша обнимает Андриану. У него красивая прическа, чистые волосы. Мальчик из хорошей семьи. Павлина не может различить черт его лица. А вот он уже сжимает в объятиях Антонеллу. Павлина пытается представить лицо Андрианы. Образ ускользает от нее.

Телефонный звонок выводит ее задумчивости. Это Шриссула:

– Уже почти восемь часов! Мы беспокоимся…

– Через пять минут заканчиваю и выхожу.

– Ты очень устала с этим платьем за последние дни, – осуждающе покачала головой Мирто, когда Павлина вернулась. – Отдохни.

– Я приду завтра утром выпить с тобой кофе, – сказала Шриссула. – И буду думать о тебе ночью, Павлиночка.

Понедельник, двадцать восьмое апреля 1975 года

На кого ты похожа, моя обожаемая дочь? На своего отца, такого красивого, такого стройного? Или на свою мать, с ее слишком большой грудью и некрасивыми темными сосками? Какие друзья окружают тебя в твоем красивом доме в самом престижном квартале Афин? Кто поздравляет тебя? Какой у тебя торт? Какого цвета на нем свечи? Скажи мне, любимая моя дочка. Скажи мне, чтобы я смогла наконец начать дышать.

Как проходит день рожденья?

Что делает Антонелла?

Павлина весь день не сводила глаз со своих часиков.

Время остановилось.

Вторник, двадцать девятое апреля 1975 года

В четыре часа дня Павлина позвонила в дверь к Ливии Юг. Открыла Лия, ее гувернантка, с видом человека, обуреваемого дурными предчувствиями.

– Госпожа Ливия отдыхает. Вы себе не представляете, до какой степени ее тревожит сегодняшний прием!

По давней традиции Ливия Юг устраивала званые вечера для компаньонов своего супруга, которые любили называть себя «звеньями поколений». Большинство из них состояло в дальнем родстве, говоря о своих общих предках, они употребляли слово «мы». Это была настолько сплоченная компании, что Ливия Юг все время боялась оказаться не на высоте положения.

А Лия любила повторять одну фразу:

– Il bacio di Natale… [3]3
  Il bacio di Natale ( ит.). – Поцелуй Натальи.


[Закрыть]

Эти слова служили им обеим паролем. Когда Ливия и Лия хотели сказать, что чувствуют себя чужими в том обществе аристократов, каковым являлась семья Югов, было достаточно произнести эти слова, чтобы к ним снова вернулось хорошее настроение.

Вскоре после переезда в Женеву Ливия попала в оперу, где сидела рядом с дальней родственницей своего мужа, мадемуазель Амандиной Юг, старой девой, посвятившей себя благотворительности. По окончании представления Ливия склонилась к ней для поцелуя.

– Как это мило! – воскликнула кузина Амандина. – А вы знаете, у нас целуются только на Рождество.

Павлине стало грустно, когда она услышала эту историю про поцелуй. Ее мать не имела ничего общего с кузиной Амандиной, но на попытку поцеловать ее реагировала бы точно так же.

– Чье-то хорошенькое личико сегодня очень-очень опечалено, – сказала Лия, неудачно имитируя строгий тон.

Павлина промолчала.

– Ну-ка, улыбнитесь! Noi altre semo do veciete!

Последняя фраза прозвучала на триестском диалекге и переводилась так: «Мы-то ведь уже старушки».

– Посмотрите, какая вы красивая, подойдите к зеркалу, – продолжала настаивать на своем Лия.

– Вовсе и неправда, но мне приятно это слышать, – сказала Павлина. – Спасибо, госпожа Лия.

Она отдала платье, поцеловала гувернантку и вышла из квартиры. Силы оставили ее. Она с удовольствием пообщалась бы с двумя уроженками Триеста, присела бы поболтать, обменяться парой пустых, ничего не значащих фраз, вместо того чтобы идти в кондитерскую на Бур-де-Фур, ждать в засаде, подсматривать, выслеживать. Нет, правда, она с удовольствием бы расслабилась.

Павлина медленно поднялась по улице де Гранж На улице Бур-де-Фур ускорила шаг и вошла в кондитерскую на улице Мишель-Шове. Она села за столик перед кассой, заказала чай и сразу выложила на стол монету, превышающую по номиналу сумму счета, чтобы иметь возможность в случае необходимости как можно быстрее покинуть кондитерскую.

Через четверть часа она увидела Антонеллу, выходившую из дома номер два по улице Маланю. У нее на плече красовалась все та же большая бежевая сумка с буквами СЦВ.

Павлина вышла из кондитерской, чуть ли не бегом пересекла бульвар и оказалась на автобусной остановке раньше девушки. Когда та подошла секундой позже, Павлина повернулась к ней спиной и с наигранной беззаботностью сделала пару шагов в направлении улицы Фердинан-Одлер.

Антонелла вошла в подъехавший автобус с передней площадки и встала, держась левой рукой за вращающуюся перекладину автоматической двери. Павлина заняла место в глубине салона, сердце ее учащенно билось, она не отрывала взгляда от лица девушки. Она снова и снова пыталась определить цвет ее глаз, но большое расстояние не позволяло это сделать.

Позади остался больничный квартал, автобус пересек спортивный городок Пленпале и поехал по бульвару Карл-Вогт.

На остановке перед Домом радио Антонелла Перрен вышла из автобуса. Павлина последовала за ней, предоставив девушке возможность себя обогнать.

Сначала Антонелла шла по улице де лʼЭколь-де-Медсин в направлении Арвы, потом перебралась по мосту на другую сторону реки, пересекла большую площадь и скрылась в здании из стекла и бетона, украшенном поверху вывеской «Спортивный центр Верне».

Павлина не отставала, подождала две-три минуты и тоже вошла в здание. В центре необъятного холла она заметила кассу с окошком и решила купить входной билет.

– Без купальника нельзя, – сказала билетерша. – Вход разрешен только посетителям бассейна.

Сбитая с толку Павлина застыла у кассы, не представляя, что делать. Она осмотрелась, обнаружила слева от себя огромную стеклянную стену и подошла к ней. Сквозь стекло был виден весь бассейн как на ладони.

Павлина приготовилась ждать. Она вдруг совершенно успокоилась. Минут через пять она увидела Антонеллу, спускавшуюся по лестнице из раздевалки. Девушка направлялась к противоположному концу бассейна, где красными и синими поплавками были отмечены две тренировочные дорожки. Рядом с ними Павлина заметила большие синие буквы СЦВ, снизу была добавлена расшифровка – Спортивный центр Верне.

Она отыскала глазами Антонеллу: та шла вдоль бассейна грациозной, спортивной походкой. Спина у нее был прямая, осанка гордая. Она уверенно несла свое стройное, мускулистое тело. Цельный обтягивающий купальник только подчеркивал его совершенство.

«Грудь придает ей мягкую завершенность, – подумала Павлина. – Настоящая принцесса».

Оказавшись в тренировочном секторе, Антонелла положила полотенце на скамью. Быстрым жестом затянула резинкой волосы, подошла к краю бассейна и нырнула. Ее прыжок был безупречен, оставшийся после всплеска едва заметный след тут же разгладился. Она вынырнула пятью метрами дальше с вытянутыми вперед руками, прямым, как стрела, напряженным телом. И поплыла по дорожке классическим кролем. С каждым своим гребком, невероятно мощным и эффективным, она продвигалась вперед, как минимум, метра на два, делая вдох поочередно то с левой, то с правой стороны: раз, два, три – вдох слева, раз, два, три – вдох справа.

Павлину не удивило, что Антонелла так великолепно плавает. Это показалось ей совершенно естественным.

Девушка коснулась рукой противоположного края бассейна, оттолкнулась от стенки кульбитом и двинулась в обратном направлении к тому месту, где ушла под воду всего лишь минуту назад. Там опять сделала переворот, оттолкнулась ногами от стенки, используя ускорение, проплыла под водой несколько метров и снова перешла на свой идеальный кроль. Казалось, усталость ей неведома. Движения ее были стильными, плавными, отточенными. Она была великолепна.

Павлина считала, сколько раз Антонелла проплыла туда и обратно: шестнадцать раз, не останавливаясь ни на секунду! Итого восемьсот метров.

«Я такое же расстояние на Спетсесе проплывала от мыса Армата до церкви Святого Димитрия и обратно», – вспомнила Павлина, и это тоже показалось ей совершенно естественным.

Девушка вылезла из бассейна, села на скамью рядом со своим полотенцем, накинула его на плечи. Ее грудь чуть заметно вздымалась. К ней подошел человек лет пятидесяти и начал пространно что-то объяснять. На нем была куртка с инициалами клуба. Антонелла внимательно слушала, кивала, охотно, как показалось Павлине, соглашаясь.

«Он похож на мистера Коля, – подумала она, – который учил меня плавать.

Среда, тридцатое апреля 1975 года

Продавщица «Унипри» остановилась у занавески примерочной кабинки, в которой пять минут назад скрылась Павлина, и спросила:

– Могу я вам чем-то помочь?

Продавщица знала, что покупательница находится в кабинке, но почему тогда она не отвечает? Девушка долго колебалась, но в конце концов решилась отодвинуть занавеску: Павлина с недовольным видом разглядывала в зеркале свое отражение. На ней был цельный трикотажный купальник черного цвета, один из взятых с собой в кабинку.

– Вам помочь, сударыня?

Павлина ее не слышала. Она смотрела в зеркало как завороженная. Продавщица, сообразив, что настаивать нет смысла, молча ожидала, когда клиентка вернется к действительности.

– Я так давно не надевала купальника, – сказала Павлина, обращаясь скорее к своему двойнику в зеркале, чем к сотруднице магазина.

– Вы в нем просто красавица, он вам к лицу, честное слово, – заметила та с облегчением.

Что правда – то правда. Фигура у Павлины сохранилась великолепно! Высокая грудь по-прежнему отлично держала форму, этого Павлина не стала бы отрицать даже при всем своем критическом к себе отношении. Вырез купальника выгодно оттенял ее достоинства. Складка, разделявшая крепкие и тяжелые груди, позволяла догадываться об их великолепии. Кожа рук, плеч и бедер была такой же нежной, как и прежде.

– Он мне слишком идет, – засомневалась Павлина.

– Слишком идет? Да что вы такое говорите? – Продавщица смущенно хихикнула.

– Я его беру, – кивнула Павлина.

Купальник должен произвести на Антонеллу хорошее впечатление. Однако такая перспектива привела Павлину в замешательство. Вернувшись домой, она спрятала купальник в чемодан.

Понедельник, 5 мая 1975 года

В середине дня под предлогом мигрени Павлина отпросилась из ателье и с вороватым видом юркнула к себе домой, чтобы взять купальник. Оказавшись снова на улице, она быстрым шагом направилась к проезду Кабриоль. Если бы она пошла через площадь Цирка, Шриссула могла бы ее заметить.

Она села на край бассейна, опустив ноги в воду. Потом слегка приподнялась на руках и солдатиком скользнула вниз, как делала это когда-то на мостках швейцарцев. Медленно всплыла на поверхность, оттолкнулась от стенки и, вытянув вперед руки, словно торпеда преодолела под водой три-четыре метра.

Раз, два, три – вдох слева. Раз, два, три – вдох справа. Плыть было приятно. К ней вернулась былая уверенность в себе, она вошла в ритм, почувствовала его. Отработанная координация движений ног, рук и всего тела позволяла ей с минимальной затратой сил всплывать на поверхность в момент вдоха. Павлина без труда проплыла бассейн до самого конца. Ее тело с необычайной легкостью рассекало воду. Она плыла быстро. Добравшись до противоположного конца воды, остановилась и развернулась, собираясь плыть обратно: на Спетсесе бассейнов не было, и мистер Коль не учил ее делать в воде перевороты у стенки.

Назад она добралась с той же легкостью, хорошим, ритмичным кролем. Едва она собралась замахнуться на очередной отрезок дистанции, как кто-то нырнул в воду неподалеку от нее, сделал несколько движений ногами на глубине, поднялся на поверхность и поплыл в таком же неторопливом, размеренном темпе, отмечая вдохом каждый третий взмах руки. Преодолев еще метров двадцать, Павлина убедилась в том, что рядом плывет Антонелла.

Они прошли бок о бок две дистанции. Правильное дыхание позволяло обеим наблюдать друг за другом и контролировать ритм движения. После второго заплыва они остановились у стенки бассейна. Девушка повернулась к Павлине и посмотрела на нее с улыбкой.

– Вы в молодости плаванием занимались? – спросила она благожелательно.

Они находились на расстоянии метра друг от друга. Павлина наконец увидела вблизи ее глаза: они были голубые, очень светлые, почти прозрачные! Павлина вздрогнула.

– Вы удивительно хорошо плаваете! – добавила девушка.

Она соскользнула в воду, резко оттолкнулась ногами от стенки бассейна и начала новый заплыв.

12

Понедельник, двенадцатое мая 1975 года

Они плавали долго, раз за разом покоряя пространство бассейна. Потом одновременно, не говоря ни слова, вылезли из воды и уселись на травертиновых ступеньках.

С минуту обе молчали, не глядя друг на друга и почему-то смущенно улыбаясь.

– Я вас, наверное, обидела? – прервав затянувшуюся паузу, спросила девушка.

Павлина медленно подняла на нее глаза и удивилась: до чего же она все-таки молода!

– Почему вы так думаете?

Антонелла продолжала улыбаться все с тем же немного виноватым видом.

– Я вас спросила, не занимались ли вы плаванием в молодости. А вы совсем не старая. Извините за бестактность.

Павлину била дрожь.

– Я гораздо старше вас. Это естественно.

– Мне семнадцать лет. Честно говоря, – Антонелла вдруг повеселела, – мне только что исполнилось семнадцать. Ровно две недели назад. Двадцать восьмого апреля.

– У меня есть дочь, она тоже родилась, как и вы, двадцать восьмого апреля… и в том же году.

– Как ее зовут? – спросила Антонелла.

Павлина долго колебалась, прежде чем ответить:

– Андриана. Но дело в том… – Тут она запнулась и нервно дернула плечом.

– В чем? – спросила Антонелла с любопытством.

Павлина поймала взгляд девушки: та, не отрываясь, напряженно смотрела на нее.

– Мою дочь удочерили в Греции. Не знаю, кто и где. Я зову ее Андрианой, но не знаю ее теперешнего имени.

Антонелла взглянула на Павлину с нескрываемым интересом, помолчала, потом прошептала:

– Вот оно что…

– Вы что-то сказали?

Антонелла с задумчивым видом покачала головой:

– Меня тоже воспитала женщина, которая не является моей матерью.

– Вы уверены?

– Уверена ли я? – удивилась девушка.

«У нее мои глаза, моя грудь, мои волосы, моя кожа», – подумала Павлина.

Антонелла с нерешительным видом задала очередной вопрос:

– Вы часто думаете о своей дочери?

Павлина кивнула.

– Вы ее ищете?

Павлина ответила многозначительным взглядом и промолчала.

– Может быть, вы когда-нибудь найдете ее! Кто знает?

– Может быть…

– Ведь правда, кто знает?

– А вы? – спросила Павлина.

Сердце у нее бешено забилось, и она облегченно вздохнула, когда в плавательном зале раздался громкий мужской голос: тренер звал девушку с другого конца бассейна:

– Антонелла! Продолжаем!

– Мне надо идти…

– Конечно, идите скорей.

Они столкнулись чуть позже в душевой. «У нее темные соски», – подумала Павлина, разглядывая обнаженную девушку. И это тоже показалось само собой разумеющимся, как и дата рождения, манера плавать, кожа, грудь и глаза Антонеллы. Она не осмелилась тревожить ее дальнейшими вопросами. Зачем, если и так все совпадает? Волна счастья захлестнула Павлину.

Они увиделись еще раз у выхода из спорткомплекса. Павлина узнала госпожу Перрен, которая приехала встречать Антонеллу на машине. Разминуться было просто невозможно.

– Мама, это та дама из Греции, о которой я тебе говорила, – воскликнула девушка.

Мама Антонеллы, как показалось Павлине, недовольно поморщилась, однако с любопытством посмотрела на нее и протянула руку.

– Мы виделись с вами в «Отле», не правда ли? – спросила она, не дожидаясь ответа, велела дочери садиться и захлопнула дверцу автомобиля.

– До свидания, сударыня, – сказала Антонелла.

– До свидания, – кивнула Павлина.

На обратном пути Павлина специально углубилась в квартал Жонксьон, в лабиринт пересекавших его в разных направлениях маленьких улочек, словно они могли обеспечить более надежную защиту ее счастья. Она перебралась по маленькому мосту через реку и двинулась дальше по улице Сант-Клотильд, потом по улице де Бэн до улицы Сан-Жорж. Специально шла – насколько это возможно – медленно. Когда она подходила к площади Цирка, было уже семь часов.

Павлина заскочила к подругам, чтобы поцеловать Шриссулу и Мирто.

– Что происходит? У тебя такой ошарашенный и счастливый вид, – воскликнула, едва завидев ее, Шриссула.

– Я завтра тебе расскажу. Не обижаешься?

– Хочешь, сегодня к тебе приду?

Павлина покачала головой. Шриссула улыбнулась, протянула руки навстречу, заключая в объятия, и Павлина мимолетно прижалась к ней.

Она долго не могла заснуть, чувствуя, что находится на пороге какого-то важного, очень важного открытия. Но какого? Так и проворочавшись всю ночь с боку на бок, она забылась сном только под утро, измученная, обессиленная, но бесконечно счастливая.

Пробудилась она неожиданно, часов в семь утра, в поту, с бьющимся сердцем. Конечно, как она сразу не догадалась! Семья, удочерившая Антонеллу, была из Швейцарии! Связь со Спетсесом – Дом швейцарцев! Вчера от волнения Павлина никак не могла связать концы с концами. Теперь все встало на свои места: Антонелла – это Андриана!

13

Вторник, тринадцатое мая 1975 года

Отцу Космасу с трудом удалось найти телефон ателье Павлины. После долгих мытарств он узнал его в консульстве.

– Твоя тетя и твоя мать умерли, Павлина, – сообщил он скорбным тоном. – Они покинули этот мир одна за другой с разницей в несколько часов. Царствие им Небесное!

Павлина замерла у телефона, уставившись в стену пустым взглядом.

– Я не понимаю, о чем это вы…

– Твоя тетя Фотини испустила дух вчера в три часа пополудни. Твоя мать обмыла ее, одела, а потом до самого утра бдела над ней. Около пяти часов зашла игуменья и отправила твою мать спать. И та больше не проснулась. Tin sin borese о Theos.

– Да простит Господь ее прегрешения, – повторила Павлина.

Отец Космас добавил:

– Я обнимаю и благословляю тебя, дитя мое.

Павлина не видела их шестнадцать лет, с тех пор как покинула остров. Обе провожали ее до «Нереиды». Когда на пристани мать вдруг перестала плакать, Павлина подумала, что стыд в ее душе пересилил скорбь, что мать боится вопросов, которыми ее могут закидать соседи. Ведь ей придется отбиваться от них: «Да, Павлина в Афинах, лежит в психиатрической больнице… Да, с нервами… Смерть Ариса ее выбила из колеи… Да, клиника находится в Дафни… Конечно, это большое несчастье… Ну а что делать?»

Павлина вдруг удивилась:

– Так, значит, они умерли одновременно, как отец и дядя?

– Действительно, я об этом и не подумал, – заметил священник – Как странно… – Помолчав, он добавил: – Похороны будут завтра в четыре часа дня. Приезжай, даже если опоздаешь. Мне нужно с тобой поговорить. Это очень важно.

– Важно?

– Для тебя и для меня, Павлина.

– Я приеду.

Когда мать целовала ее в детстве, когда она была маленькой, то делала это через силу, как бы вынужденно. Всегда была скупа на ласку, вечно сдерживала порывы чувств, словно запретила себе быть ласковой с дочерью.

А вот отец с ней был нежен, был горд ею. Гордился и тем, что Павлина в свою очередь гордится им, восхищается его силой, страстью, которую он вкладывал во все, что ни делал. Павлина говорила отцу: «Ты ловишь самую красивую рыбу, папа». Она чувствовала, что ее слова вызывают у него прилив гордости, и эта гордость, в свою очередь, наполняла ее детскую душу бесконечной любовью и благодарностью по отношению к отцу.

Шриссула настояла на своем участии в поездке. Павлина пыталась разубедить ее:

– Я и одна доеду.

– Я тебя не брошу, вот и все, – возразила Шриссула.

Через два часа они уже сидели в автобусе «Swissair», курсирующем между вокзалом Корнавен и аэропортом.

Павлина бросила взгляд на Женеву: красивый, элегантный, спокойный город с выдержанным характером. Город, где счастье поделено между всеми поровну. Через двенадцать лет после приезда сюда Павлина нашла здесь свою дочь. Ей больше не надо искать Андриану.

В Афинах, когда они уже ехали в такси, Шриссула взяла Павлину за руку. Та ответила пожатием.

– О чем таком чудесном ты сейчас думала? – Шриссула провела по щеке Павлины согнутым указательным пальцем.

– Я думала о малышке, – сказала Павлина.

– Я так и думала, – улыбнулась Шриссула.

Машина уже ехала по дороге вдоль берега моря, они миновали Алимос, Каламаки, Эдем. Во Вьё-Фалере она остановилась у светофора, напротив гостиницы «Лидо».

Шриссула смотрела на двери гостиницы и думала о том, что все они умерли: Павлос, госпожа Катина, господин Панайотис, Стелла. Все или почти все. Ей было неизвестно, жива ли еще Деспина.

Шриссула взглянула в сторону улицы Займи и пришла в сильное волнение. Ее бакалейный магазин находился в двух шагах от них на углу улицы Ахилла, но отсюда его не было видно. Вот если бы машина повернула к улице Эантос… Шриссуле хотелось попросить об этом водителя, но она передумала.

Здесь прошли ее лучшие годы… Павлос обращался с ней как с настоящей дамой. Лефтерис, ее милый башибузук, дал ей возможность вновь пережить наслаждение и говорил ей такие красивые и чудесные слова на турецком. Счастье переполняло ее. После трагедии с Павлосом она почувствовала себя виноватой, но цена, ею заплаченная, все равно оказалась не слишком высокой.

В ее жизнь вошла Павлина. Шриссула смахнула набежавшие на глаза слезы. Она повернулась к Павлине и удивилась тому, что на лице подруги были написаны совсем другие чувства. Когда-то давным-давно Павлина была уверена, что ее ребенок находится где-то здесь, рядом, в двух шагах от нее, и теперь, судя по виду, она вспоминала об этой ошибке как о страшном поражении.

Жизнь Павлины изменится.

От Пирея они спустились пешком до Марина Зеа, чтобы купить билеты на завтра. Глиссер уходил в десять часов утра. В полдень они будут на Спетсесе.

Среда, четырнадцатое мая 1975 года

На острове они сняли комнату у Барда-коса, в гостинице «Солнце».

– Встретимся в монастыре? – предложила Павлина Шрисулле.

– Храни тебя Господь, – ответила подруга.

Стояла теплая погода. Павлина обогнула церковь Святого Николая, прошла берегом Старого Порта и поднялась к монастырю.

– Пройдите через двор, – сказала ей монахиня в покое для посетителей. – Минуете церковь и увидите дом отца Космаса, он будет слева от вас. Он вас ждет.

Заслышав шаги Павлины, Космас вышел на порог, внимательно, изучающее посмотрел на нее, потом вдруг улыбнулся и широко распахнул руки. Они крепко обнялись. Он снова взглянул на Павлину, на этот раз с очень близкого расстояния – глаза в глаза:

– Я счастлив видеть тебя, Павлина. Скорбна причина твоего появления здесь после стольких лет отсутствия, однако все эти годы я не терял надежды, что придет день, когда я смогу поговорить с тобой. Вот он и пришел. Ты здесь. Пошли со мной.

Жилище священника состояло из маленькой комнатки и кухни, одновременно служившей гостиной. Сквозь полуоткрытую дверь Павлина успела рассмотреть келью священника. В крошечном помещении с белыми стенами стояли узкая кровать, маленький столик, стул и молитвенная скамеечка с двумя иконами и лампадой.

Космас и Павлина уселись друг против друга за кухонным столом.

– Я слушаю вас, отец мой.

– Сейчас половина второго. Похороны состоятся в четыре часа. У нас еще есть время.

Священник очень серьезно посмотрел на нее:

– До вчерашнего утра и в течение тридцати шести лет только двое знали историю, которую я тебе сейчас расскажу: твоя мать и я. Эта история повлияла на всю твою жизнь. И на мою тоже. Эта очень тяжелая история, Павлина, полная мук и страданий. Но она также и очень красивая. Она исполнена страстей, это история любви, жизни и смерти. История, подобная тем, что тысячами проходят перед глазами Господа с тех пор, как Он создал мир. Он все видит, Он судит и, я уверен, Он прощает, если проступки людей вызваны любовью, а сами согрешившие раскаиваются искренне и глубоко.

– Я не знаю, что и думать, отец мой…

– Наберись терпения на эти несколько минут. Я должен сказать тебе правду. Я говорю ее тебе, но не знаю, облегчит ли моя исповедь, а это исповедь, Павлина, священник исповедуется перед тобой… Так вот, я не знаю, осложнит это или облегчит твое положение. Эта история лежала тяжким грузом на моей душе бедного священника тридцать шесть лет, а последние семнадцать лет бремя ее казалось мне особенно тяжким. Но при этом она озарила мою жизнь невидимым светом… Мои слова, конечно, кажутся тебе неясными, объяснения запутанными. Поди пойми, что делается в душах людей… В общем, я скажу тебе все, ты должна это знать.

Отец Космас сделал паузу, затем продолжил:

– Я открою тебе тройной секрет, Павлина.

– Мне страшно, отец мой.

– Да поможет тебе Господь. За шесть месяцев до твоего рождения твоя мать пришла ко мне. Было это ноябрьским утром. Я служил в церкви Святого Спиридона в Даппии. Ты помнишь эту маленькую церковь?

– Та, где отпевали моего отца и дядю?

– Именно так. Память моя сохранила все так, словно это было вчера. На службе присутствовали три женщины, потом пришла твоя мать. Анна, жена Тассоса, помнишь, та, что держала бакалейную лавку неподалеку… – Павлина улыбнулась. – Так вот, Анна не хотела уходить, не рассказав о том, что ее муж не хочет третьего ребенка. «Это действительно чересчур много – трое детей, скажи мне, отец мой?» – спрашивала она меня. Они никак не могли договориться. Она умерла две зимы назад, ты знала об этом? – Павлина отрицательно покачала головой. – Я отвлекаюсь… Старею, знаешь ли… До того как приехать на Спетсес, я долго был священником в Трикале, двенадцать лет, моя семья оттуда родом… Мой отец разводил баранов… Я сам думал разводить баранов, знаешь, как мои братья… По сути, я тоже стал пастухом, как они. Пастырем. В общем… Теперь мне шестьдесят девять лет…

Павлина начала проявлять нетерпение. Отцу Космасу все никак не удавалось покончить с предисловием, а ведь ей еще хотелось рассказать ему про Антонеллу.

– Я опять отвлекся… Там было еще две женщины… Уже не помню кто… Итак, я увидел твою мать и понял, что ей нужно срочно со мной поговорить. После окончания службы две другие женщины сразу же ушли, я успокоил Анну, и она ушла тоже. Тогда твоя мать подошла ко мне и сказала без всяких околичностей: «Я беременна». Не радостным голосом, не радостным. Я знал, что она и твой отец Спирос давно хотели ребенка. Они поженились раньше Никоса и Фотини, у которых уже родился Арис. Какая у вас была разница в возрасте с Арисом?

– Пять лет, отче.

– Пять лет, вот-вот… Твоя мать сообщила мне, что ждет ребенка, таким голосом, словно речь шла о какой-то драме. Я подумал, что она заболела или что беременность тяжело протекает. Но дело заключалось совсем не в этом. Понимаешь, о чем я, Павлина? Догадываешься?

– Я не знаю, о чем вы говорите, отец мой.

– Твоя мать родила тебя от семени мужчины, который не был ее мужем. Вот! Человек, которого ты всегда принимала за своего отца, не был твоим отцом. Это первый из трех секретов, которыми я хочу поделиться с тобой.

Космас остановился и посмотрел на Павлину. Та, не дрогнув, ждала продолжения.

– Жизнь приучила тебя к ударам… – одобрительно покивал священник. – Да, обстоятельства, при которых произошло зачатие, были исключительными. Я не хочу их обсуждать, расскажу тебе об этом позже. Но вот и второй секрет, Павлина. Человек, дочерью которого ты являешься, Никос.

– Никос? Мой дядя Никос?

– Тот, кого ты считала дядей, – поправил священник.

– Тогда, – произнесла Павлина, недоуменно глядя на него, – тогда Арис…

Отец Космас качнул седенькой головкой в знак подтверждения ее догадки:

– Арис был твоим братом.

Глаза у Павлины закатились, уронив голову на грудь, она соскользнула со стула на пол. Священник бросился к двери, распахнул ее и выглянул во двор.

– Помогите кто-нибудь ради бога! – крикнул он изо всех сил.

Прибежала монахиня из приемного покоя.

– Это дочка Магды! – пояснил священник.