Текст книги "История одной страсти и трех смертей"

Автор книги: Метин Ардити

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

– Я это прекрасно знаю, – ответила монахиня. – Что случилось?

– Да что может случиться? Ей стало плохо. Иди помоги мне.

Когда Космас и монахиня прибежали на кухню, Павлина уже пришла в себя и поднялась с пола.

– Со мной все в порядке, – сказала она монахине неестественно спокойным голосом. – Оставьте нас.

Недоверчиво поглядывая на нее, Космас вернулся на свое место за столом:

– Все нормально?

– Все нормально, отец мой. Продолжайте, прошу вас.

– Семнадцать лет назад, когда твоя мать окончательно перебралась в монастырь, она отдала мне конверт. Она сказала мне, я помню ее слова: «Сохраните эту фотографию. У меня нет сил держать ее при себе и не хватает мужества порвать. После моей смерти, если сможете, передайте ее Павлине». Ты хочешь, чтобы я вручил ее тебе?

– Конечно, – ответила Павлина.

Отец Космас протянул Павлине конверт. Она достала из него черно-белую фотографию размером примерно три на четыре сантиметра, с белым кантом и фигурной обрезкой по краям, как это было когда-то принято делать.

Она узнала это изображение. Фотография был сделана в Дапии перед кондитерской Политиса. Нарядно одетые Никос и Магда стояли рядом с Арисом и Павлиной. Все они держались немного скованно, но от снимка веяло счастьем и покоем. Павлина посмотрела на священника:

– Мои родители, мой брат и я?

Космас утвердительно качнул головой.

Павлина перевернула фотографию. На обратной стороне ее мать вывела своим некрасивым почерком: «Спирос сделал эту прекрасную фотографию. Аппарат Кодак господина Коля». Снизу она приписала: «Фотини больна». Павлина вспомнила день, когда была сделана фотография: Пасха 1950 года. Ей десять лет, Арису – пятнадцать. Ее мать пришла от Колей с фотоаппаратом, в нем еще оставались кадры, хотя пленка была почти использована. В благодарность за помощь мистер Коль подарил ей три последних снимка. Павлина вспомнила, что Фотини ни за что не хотела участвовать в прогулке. Арис пытался ее уговаривать, но это ничего не дало.

– Я могу продолжать? – спросил Космас некоторое время спустя.

– Очень вас прошу.

– Я расскажу тебе, при каких обстоятельствах твоя мать совершила свой непоправимый грех. Мне хотелось бы, чтобы ты выслушала меня и когда-нибудь, завтра, послезавтра, через месяц, через год, поняла и простила ее. Я желаю этого всем сердцем.

– Слушаю вас, отец мой.

Космас рассказал о душной августовской ночи тысяча девятьсот тридцать девятого года. О выходе накануне вечером в море рыбаков, о неимоверной жаре и солнечном ударе, поразившем Спироса. Упомянул про хинин и легкомысленное поведение Магды. Было сказано и о впадении Магды в грех, тяжкий грех и вместе с тем такой естественный для человечества.

– Господи, Пресвятая Дева! – воскликнула вдруг Павлина. – Я произвела на свет ребенка своего брата!

– Ты произвела на свет дитя самой великой любви, какую только можно себе представить, Павлина.

Она долго смотрела священнику в глаза, потом едва слышным голосом спросила:

– А как же Михалис, наш доктор? Он не хотел избавиться от ребенка? Он не боялся, что ребенок будет ненормальным?

– Доктор ничего не знал про Ариса. Я взял ответственность на себя и ничего ему не сказал. Я хотел использовать все шансы на удачное усыновление.

Павлина подняла глаза на священника, ей опять захотелось скорее рассказать ему про себя.

– Мужайся, Павлина. Вот третий секрет. В отношении него я располагаю лишь догадками твоей матери, которые совпадают с моими. В тот день, когда твой отец и твой дядя, Спирос и Никос, то есть, я хотел сказать, Никос и Спирос, погибли… Так вот, как раз в тот день утром Спирос понял, что ты не его дочь, а дочь его брата. Он вырвал признание у твоей матери. И в тот же день оба брата одновременно погибли от взрыва. Я не верю в несчастный случай, Павлина. Я думаю, что речь идет об убийстве твоего отца Никоса его братом. И о самоубийстве Спироса.

– Пресвятая Дева, – ахнула Павлина и смертельно побледнела.

– Ему я тоже желаю прощения от Господа, – сказал Космас. – Желаю от всего сердца. Ну вот, теперь ты знаешь все о проклятии Луганисов… Многие на острове так говорят и почти всегда при этом добавляют: «Люди прячут, судьба находит». Ее разоблачения становятся для каждого из нас маленьким апокалипсисом. Свет истины – вещь опасная. Свет и огонь… Судьба раскрывает наши тайны, и все при этом страдают. В общем, в этой истории, которая является и твоей историей тоже, Павлина, много скорби и страданий.

– Много боли.

– Да, много боли, ты права, но и любви тоже много. Любви вперемежку с болью. Такова жизнь… Поверь мне, Павлина, что и моя жизнь, моя скромная жизнь, перевернулась благодаря этой истории…

– Я не понимаю…

– Ты помнишь тот вечер, когда я пришел к вам, к твоей матери и к тебе?

– Прямо перед моим отъездом? Конечно. Шел очень сильный дождь. Ваш плащ был такой тяжелый…

– Так вот, в тот вечер, Павлина, Господь сподобил меня спасти жизнь твоему ребенку. Я постиг, что Он возлагает на меня священную миссию. Именно в тот вечер, Павлина, ни раньше, ни позже, я обрел веру. И если я нашел в себе силы и далее нести свой крест, исполнять долг бедного священника, несмотря на сомнения, на внутренние протесты, несмотря на все разочарования, то произошло это только благодаря твоей истории и твоей боли.

Ей вдруг захотелось крепко обнять старого священника. Отец Космас, несомненно, догадался об этом по той нежности, с которой Павлина смотрела на него, и смущенно закончил:

– Теперь, Павлина, я хочу поговорить с тобой о твоей матери, о том, как она прожила свои последние годы. И особенно последние месяцы.

– Да, отец мой.

– Твоя мать вела праведную, исполненную покаяния жизнь. При каждой возможности соблюдала пост. А наша Церковь, ты знаешь, предоставляет их множество. Она не пренебрегала самой тяжелой работой в монастыре. Она служила Христу настолько самоотверженно, насколько это было в ее силах. Твоя мать носила в себе свой грех и всем сердцем стремилась искупить его. Господь внял, что ее раскаяние искренне. И тогда, в своей безграничной мудрости, Он дал ей возможность оплатить долги. До конца.

– Что же Он сделал?

– Он доверил ей Фотини. Два года назад твоя тетя заболела. Добрых три километра отделяет монастырь от вашего дома у Святого Николая. Спускаться вниз, к дому, приятно, особенно в теплую погоду, но возвращаться в гору трудно, сама знаешь, ты только что проделала этот путь. И так почти год твоя мать ходила этой дорогой под зимними дождями и в августовскую жару. Обслуживание твоей тети занимало у нее много времени.

– А что мама делала для нее?

– Все, – ответил священник.

Он рассказал, как Магда покупала продукты, занималась домом, готовила еду, приходила, уходила. Через двенадцать месяцев здоровье Фотини резко пошатнулось. Это случилось прошлой зимой. Однажды Фотини вернулась из Пирея от врача совсем без сил. Она узнала, что ее рак дал метастазы. И кому ей было об этом сказать, как не Магде? После этого Магда стала навещать ее два раза в день. Она покидала монастырь после заутрени, в шесть пятнадцать, помогала Фотини умыться, занималась домом, готовила еду, снова бежала в монастырь, уходила после обедни, кормила Фотини, делила с ней ужин, если не постилась, и возвращалась в свою келью уже затемно.

– Но Фотини умерла здесь, в монастыре?

– В конце сентября Магда попросила разрешения переселить Фотини в свою келью. В противном случае Магде пришлось бы покинуть монастырь и переехать к ней домой. Сначала игуменья, конечно, отказала. Кельи монахинь – это прежде всего место молитвы и очищения души, а уже потом жилище. Не открывая секретов, которыми я поделился с тобой, я переубедил игуменью, и твоя мать смогла поселить свояченицу в своей келье. Для души Магды это был путь к спасению, единственная возможность успокоить свою совесть. В течение следующих четырех или пяти месяцев твоя мать вела жизнь настоящей святой. Мне открыт смысл этого слова, Магда. И я произношу его со спокойной душой, уверенный, что перед лицом Господа я применяю его верно и оно здесь к месту.

– А где моя мать спала?

– Ты рассмотрела мою келью, не так ли? Я видел, как ты окинула ее взглядом, когда вошла… Ах, Павлина! Несмотря на все твои несчастья, внутри ты по-прежнему резвая и умная шалунья! – Павлина грустно улыбнулась. – Да, я заметил тот взгляд… Ты все поняла… Так вот, кельи монахинь еще меньше, чем моя комната. Твоя мать разместила Фотини в своей келье. Три месяца Магда спала на стуле. Потом события стали развиваться стремительно. Примерно в середине декабря здоровье Фотини очень ухудшилось. Ее страдания сделались столь сильными, что болеутоляющие средства уже не помогали. Да и время года было суровое. Сегодня денек хорош, но ты знаешь, как нас одолевает влажность. Декабрь и январь были ужасные. В кельях нет каминов. Все спасаются от холода и влаги под несколькими одеялами, кто сколько найдет. Я говорю от влаги, потому что сырость столь велика, что все становится мокрым: и воздух, и земля, и стены. Даже простыни делаются влажными.

– Фотини была так больна. Что же мать могла сделать?

Отец Космас рассказал, что Магда, спасая Фотини от болей, от сырости и холода, от всего, что делало конец ее жизни пыткой, лежала рядом со свояченицей целыми ночами. Она раздевалась, чтобы теплом своего тела унять, насколько возможно, дрожь, бившую Фотини. Магда прижималась к ней, пытаясь уменьшить ее страдания, клала руку на то место, куда указывала Фотини. Как-то после обеда, в начале этого месяца, Космас нашел Магду в церкви. Она лежала на полу, лицом вниз, раскинув руки крестом. Священник помог ей подняться. Под глазами у нее были темные круги. Сил у нее уже совсем не оставалось, но взгляд был ясен, в нем горел прекрасный, светлый огонь.

На вопрос священника, что случилось, Магда ответила, что час назад Фотини сделала неожиданное признание.

– Я ненавижу тебя, – процедила она сквозь зубы. – Обеих вас ненавижу, и тебя, и твою дочь.

Магда сказала ей:

– Я делаю то, что должна делать.

Павлина беззвучно плакала:

– Фотини знала?

– Фотини все знала. Всегда.

Павлина долго молчала, в ужасе зажав рот руками. Космас не сводил с нее глаз. Он знал, каким будет следующий вопрос. У нее запершило в горле, она прокашлялась и с замиранием сердца спросила:

– Про меня тоже?

– С самого твоего детства она это знала, но всегда скрывала от всех. И от мужа, и от вас, и от меня. Мне она открылась лишь за три-четыре месяца до смерти, после того как переселилась в монастырь. Желание отомстить твоей матери снедало ее тридцать пять лет. Но она так и не решилась. Фотини была бездомной. Куда бы она пошла? Пришлось покориться судьбе и остаться рядом с теми, кто ее обманул…

– Как она узнала?

– Вот что она мне рассказала. Однажды июльским днем, когда тебе было месяца три, твоя мать оставила тебя в коляске в саду, в тени за домом, там, куда по утрам не попадают солнечные лучи. Она попросила оставшуюся стряпать на кухне Фотини приглядывать за тобой: из окна была хорошо видна твоя коляска. Не знаю почему, Никос вернулся домой. Фотини уже хотела было окликнуть его, как вдруг увидела, что он подходит к коляске, берет тебя на руки, поднимает над головой высоко-высоко, дальше некуда. Он улыбнулся тебе, прижал к груди, начал укачивать, целовать и снова укачивать. Он говорил тебе нежные, полные любви слова. Называл тебя своей доченькой, а потом, продолжая обнимать, разразился слезами. После чего положил тебя обратно в коляску и, даже не вспомнив, зачем приходил домой, ушел работать. Фотини все слышала и видела из окна кухни. Вечером за ужином ее муж сидел с подавленным видом. Фотини спросила, как прошел день. Он ответил, твоя тетя запомнила его слова: «Надо идти рыбу ловить». А сам только что вернулся с рыбной ловли…

– Значит, все эти годы Фотини ненавидела меня? Наверное, желала моей смерти…

– Она желала смерти всем вам, Павлина. И твоей матери, и Никосу, и тебе, конечно, и даже Спиросу, который плохо смотрел за своей женой. И с того июльского дня она непрерывно следила за каждым проявлением нежности Никоса по отношению к тебе. Ты получила любовь двух отцов, Павлина.

Павлина подавленно молчала. Космас продолжал:

– Теперь у Фотини оставался только Арис. Она буквально тонула в любви к нему, дышала только им одним. А сын покончил жизнь самоубийством… Судьба… Когда твоя тетя сказала твоей матери, что ненавидит ее, это означало в ее устах: «Я воспользовалась твоим отчаянием и заставила тебя тратить все силы на помощь мне». Фотини тоже ведь далеко не как святая себя вела. Твоя мать не одна тут грешница… Сама того не ведая, Фотини сняла груз с души Магды. Это и есть утешение, Павлина. Взять часть бремени ближнего твоего и возложить на собственные плечи, как облегчают поклажу мула, когда ему слишком тяжело. Вот что сделал Господь на кресте, взял на себя ношу, страдая за всех нас. Фотини утешила твою мать помимо своей воли.

Голос отца Космаса ослабел. Он немного помолчал, потом сказал:

– На пороге смерти ее руководствовал своей мудростью Христос. Злоба Фотини послужила делу добра.

Опять повисла пауза. Не скоро заговорил Космас:

– Позавчера днем Фотини умерла на руках твоей матери. Останки твоей тети были перенесены в придел для ночного бдения. Твоя мать всю ночь простояла там, читая молитвы. Вчера утром, около пяти часов, мать-настоятельница нашла ее без сознания у гроба Фотини. Игуменья привела ее в чувство и отвела назад в келью. Твоя мать возлегла на то самое ложе, на котором несколько часов назад умерла Фотини. Вчера же, около восьми часов утра, ее нашли бездыханной. Вот, Павлина, теперь ты все знаешь. Твой отец и твой дядя вместе ушли из жизни в гневе, твоя мать и твоя тетя умерли на руках друг у друга, тоже почти одновременно… Действие проклятия закончилось. Господь Всемилостивый поможет тебе отыскать твоего ребенка, я в этом совершенно уверен.

Он поднял глаза на Павлину: та словно обратилась в камень.

– Хочешь передохнуть несколько минут? – участливо спросил священник.

Павлина отрицательно помотала головой, потом произнесла очень тихим, дрожащим голосом:

– Это сделала она, отче.

Космас чуть было не подпрыгнул на месте:

– Что ты сказала?

Павлина торопливо и сбивчиво рассказала все об Антонелле, о дате рождения, о голубых прозрачных глазах, о плавании, о груди, при этом Космас невольно улыбнулся. Не забыла также упомянуть про черные волосы и Дом швейцарцев…

Теперь Космас сидел неподвижно, с бесстрастным лицом.

– Кстати, как назывался дом у маяка? – взволнованно спросила Павлина. – Он ведь швейцарцам принадлежал, так?

– Да, конечно, швейцарцам, их звали, подожди… Мне кажется, фамилия у них была Манен. Да, точно, Манен.

Павлина вдруг побледнела как полотно:

– Манен, вы уверены?

– Манен, я уверен. Но знаешь, твою дочь могли взять их родственники, или друзья, или другая семья из Швейцарии…

– Конечно, – несколько раз кивнула Павлина. – Вы правы.

Отец Космас нахмурил брови:

– Ты об этом с ней не говорила? Как ее хотя бы зовут?

– Ее зовут Антонелла. Я ее про себя всегда называла Андрианой. С момента ее рождения для меня она – Андриана.

Лицо Космаса прояснилось. Он улыбнулся:

– Андриана… Хорошо. Красивое имя… Сколько ей лет?

– Семнадцать.

– Семнадцать лет! Ты знаешь, а я помню тебя в детстве! Как же ты радовалась жизни! Плавала, плавала. От мыса Армата до церкви Святого Димитрия… Два раза бухту проплывала, не останавливаясь, этим американским стилем, которому тебя мистер Коль обучил. Ты так любила плавать… Единственная на весь Спетсес любила плавать! А сейчас ты еще плаваешь?

– Начала опять…

– Конечно, конечно…

Павлина помолчала несколько минут, потом сказала:

– Я боюсь, отец мой. Я страшно боюсь.

– Чего же?

– Что это не она. И что это она… Не знаю, что думать. Я посчитала доказательства. Глаза, грудь, соски, кожа, волосы, плавание, швейцарцы. То, что у нее приемная мать. И дата рождения, конечно. У меня получилось девять. Разве возможно, чтобы это была не моя Андриана? А главное, отец Космас, то, как она на меня смотрит… Знаете, как будто мы узнали друг друга среди тысячи людей, среди ста тысяч… Ее взгляд говорит: «Я знаю, что это ты…»

– Тогда это судьба, Павлина. Она захотела вас соединить.

У Павлины на глазах показались слезы.

– Как вернешься, поговори с Антонеллой.

– Я дрожу еще и от мысли, что это может быть она… У нее есть семья. Она – счастливый ребенок. И потом, ее приемные родители – важные люди. Они никому не отдадут свою дочь. Для них она родная… И тем более женщине, которая была вынуждена расстаться с ребенком, не смогла оставить его себе. Они будут защищаться!

Отец Космас недовольно покачал головой. Павлина продолжала со слезами на глазах:

– Я все думаю: может, лучше ничего не делать? Видеть ее время от времени в бассейне, смотреть на нее, быть счастливой оттого, что счастлива она, – разве этого недостаточно? Ведь можно потерять все, требуя слишком многого… – По щекам у нее текли слезы, которых она не замечала.

Отец Космас молча смотрел на нее, печально и кротко улыбаясь.

Павлина вытерла согнутыми указательными пальцами слезы под глазами. С минуту сидела без движения, потом положила маленькую фотографию в сумку и встала.

Теперь отец Космас смотрел на нее снизу вверх.

– Твоя мать искупила свою вину, как смогла. Не осуждай ее. А Фотини прожила собачью жизнь… – Священник замолчал, но что-то невысказанное продолжало его мучить. Явственно колеблясь, он произнес: – Еще кое-что тебе следует знать… – И снова замолк.

Павлина напряженно ждала продолжения, зажав рот обеими руками и глядя на отца Космаса широко открытыми глазами.

– Сегодня на кладбище ты встретишь друзей своего детства.

– Я знаю. Я понимаю…

– Каждый здесь сохранил тебя в своем сердце.

– Спасибо за то, что вы мне говорите это, отец мой.

– Есть кое-что, что ты должна узнать, Павлина.

– Это меня огорчит?

– Не думаю. Может быть, удивит. Или даже…

Он пожевал губами, выдержал паузу и заговорил:

– Вот что тебе следует знать: Танассис женился на Мараки, твоей подруге детства, сестре Янниса.

Танассис женился? С ума можно сойти! Павлина потеряла дар речи от удивления…

– Да-да! – продолжал Космас. – У них трое детей, они счастливы, и даже очень счастливы.

Танассис и Мараки… Кто бы мог подумать? Она растерянно покачала головой и спросила с любопытством:

– А этот подлец Яннис?

От внимания Павлины не ушла легкая, почти незаметная улыбка, пробежавшая по лицу отца Космаса.

– Яннис – неплохой парень, Павлина. Я знаю, что произошло между ним и Арисом накануне трагедии.

– Он был жесток, – сказала Павлина.

– Это правда. Он хотел ранить, уязвить Ариса и подтолкнул его тем самым к смерти, но всю жизнь жалел об этом. Вот что я хочу сказать тебе, дочь моя. Я много разговаривал с Яннисом задолго до этого. Он ничего не замечал из того, что происходило между Арисом и Танассисом. Его лучшие друзья вдруг начали его сторониться. А когда он наконец догадался, в чем дело, его недовольство обернулось злостью. Он говорил так откровенно, потому что ему тоже хотелось быть с ними, если ты меня понимаешь.

– Откуда такая уверенность, отче? Он ведь притворщик, этот Яннис…

– Успокойся, Павлина. А главное, выслушай меня. События, связанные со смертью Ариса и твоим отъездом со Спетсеса, потрясли Янниса.

– Он был их причиной!

– Несомненно. Отчасти… Поэтому его и раздирало чувство вины. Своего замечания насчет мужественности твоего брата и остальных «таких же», как он, – здесь отец Космас употребил слово tioutos, – он никогда себе не простил. И вот, Павлина, ввиду обстоятельств, которые мы с тобой не сумеем понять и о которых не можем судить, Яннис однажды сам стал «таким же»… У него есть друг в Пирее.

– Яннис тоже? – Павлина широко раскрыла глаза от удивления.

Священник двойным кивком подтвердил справедливость своих слов.

– Стал таким, чтобы загладить свою вину?

– Я не знаю. Может быть, чтобы как-то приблизиться к Арису? Попросить у него таким образом прощения? Выразить свою любовь? Поди знай… Чувство вины, Павлина, это великая тайна… Иногда я спрашиваю себя, не украл ли дьявол угрызения совести у Господа Бога. Когда чувство вины входит в нашу жизнь, оно начинает пожирать нас, иногда без остатка…

Павлина встала из-за стола, подошла к Космасу и обняла его:

– Спасибо, отец мой. Спасибо за все.

– Ты уже простилась со своей матерью и Фотини?

– Нет, я сразу пошла к вам.

– Ты правильно поступила. Теперь ты сможешь поговорить с ними с большим пониманием. С пониманием, которое, конечно, только зарождается, тени прошлого еще долго будут омрачать его. О Theos mazi sou, Pavlinaki, Да пребудет с тобой Господь, Павлинка. Твоя мать и тетя лежат в нашей маленькой церкви, ты шла мимо нее, направляясь ко мне. Над ними читают молитвы монахини. Отпевание начинается через полчаса. Ступай к ним, ступай. Вам есть что сказать друг другу.

Два тела лежали в поставленных рядом открытых гробах, справа от алтаря. Павлина подошла к матери. Ее черный головной убор [4]4
  Так называемый апостольник – ниспадающий на плечи плат монахини с отверстием для лица.


[Закрыть]оставлял открытыми лишь узкую полоску лба над бровями и часть лица до подбородка.

Выступившие над впалыми щеками скулы придавали ей суровый и неприступный вид. Павлина поцеловала мать в лоб и прошептала:

– Я так люблю тебя, мама.

Сжимая в ладонях холодные, шершавые руки Магды, она долго стояла рядом с ней, прежде чем перешла к гробу Фотини.

Приблизившись к нему, Павлина наклонилась, поцеловала усопшую в лоб, пробормотала:

– Спасибо за Ариса, я люблю тебя, моя Фотини. Я так тебя люблю.

На душе у нее было спокойно.

Павлина села на скамью в первом ряду. Кто-то занял место около нее. Шриссула…

Крошечная церковь очень быстро наполнилась верующими. Пришли все монахини монастыря, их было около двадцати. Несколько остававшихся свободных мест заняли жители острова. Кто-то стоял в проходах и у входа, остальные толпились снаружи. Отец Космас попросил не закрывать двери храма.

– Достоинство человека, – говорил он в своей проповеди, – заключается в умении жить и сосуществовать со своими грехами. Смело смотреть им в глаза. В глаза как своим грехам… – Тут отец Космас выдержал паузу, затем твердым голосом продолжал: – Так и грехам чужим! Не за ошибки осуждает нас Господь, а за недостаток милосердия. Есть грехи, на которые ложится чудесный свет любви… – Он употребил слово antavya, что означает «луч восходящего солнца». – Сострадание есть удел не только Божественный. Каждый должен выносить его, почувствовать в себе и, вдохновляясь им, научиться не осуждать ближнего. Пытаться его понять. Найти ему место в своем сердце. Видеть отблески любви, сокрытые на дне его грехов. И наконец, полюбить своего ближнего. Полюбить, несмотря ни на что. Полюбить всеми силами души, как ты хотел бы, чтобы тебя самого, низвергнутого в пучины позора и бездны зла, любили. Есть жизнь, – сказал еще отец Космас, – затем есть смерть и есть, наконец, Воскресение, жизнь, возникающая внезапно, когда никто не ждет. Так Христос в Евангелии являлся апостолам то тут, то там. Таинство Воскресения – это судьба, еще не сказавшая своего последнего слова… Она не так тороплива и суетна, как люди. Дайте ей время, дайте ей срок..

«Я нашла Андриану, но Ариса не воскресить», – подумала Павлина.

Она склонилась над могилами Луганисов, пощадила землю, хранившую тело ее брата. И вспомнила Никоса и Спироса. «Теперь мне надо бы поменять их местами, – сказала она себе и еле заметно улыбнулась. – Брат или любовник, дядя или отец, тетя или свекровь. Все смешалось. Жизнь обошлась сурово с ними со всеми. Она согнула их».

Павлине пришли на память слова отца Космаса об отблесках любви. Как много на грехах Луганисов этих отблесков! Странных, ярких, чудесных отблесков.

Павлина перешла к могиле Спироса, закрыла глаза, замерла на несколько мгновений. Потом поднесла ладонь к губам, поцеловала кончики пальцев в жесте прощания и тихо-тихо сказала:

– До свидания, папа.

Ее отцом, ее обожаемым отцом был и навсегда останется Спирос, который смотрел на нее так, как никто никогда не смотрел.

После того как гробы Магды и Фотини накрылись могильной землей, Павлина направилась вверх по небольшому склону к решетке ворот, где приняла соболезнования жителей острова. Она увидела не одну сотню лиц.

Первым, кого она узнала, был Маленький Адонис. Он все так же клонил голову вправо.

– Я – помощник мэра, – гордо сказал он Павлине. – Отвечаю за уборку мусора.

Он пришел вместе со своей матерью, госпожой Маритцей. Годы покрыли ее лицо сетью глубоких морщин. Она поцеловала Павлину и воскликнула:

– Я построила кинотеатр на открытом воздухе, он называется «Титания». Жалко, что сейчас не лето, а то бы тебя пригласила.

«Она вечно недоплачивала своим рабочим», – вспомнила Павлина и вежливо кивнула.

Дионисис по-прежнему работал почтальоном.

– Теперь все по-другому, люди пишут все больше и больше, а почту разношу я один, – посетовал он. – Когда я уйду, вместо меня придется нанять трех почтальонов, вот увидишь… – И улыбнулся во весь рот.

Динос продал таверну и занялся разведением овец, на холмах, обступивших Святую Анагири. Теодорис перекупил у кого-то столярную мастерскую. Он женился на одной из дочерей Илиаса, некрасивого электрика с большим носом, но восхитительными дочерьми. Вторая из них вышла замуж за одного из сыновей Патралиса, который унаследовал от отца ресторан в Кунупитце.

Однажды вечером, давным-давно это было, Павлина с досады отправила туда пару молодоженов. Что им было нужно? Она вспомнила, как они спрашивали, где можно попробовать жареных осьминогов, а ей не хотелось видеть их за своим столиком. Она жаждала остаться вдвоем с Арисом… Это произошло в тот день, когда якорь «Двух братьев» зацепился за скалу. Она нырнула, Арис оступился и прижал ей грудь своей рукой. Потом поднял на борт, а ее все еще била дрожь от его прикосновения. Павлина и теперь вздрогнула, как тогда.

Мараки и Танассис держались за руки. Танассис плакал. Павлина поцеловала обоих. И спросила себя: «Интересно, а соски у Мараки все такие же светлые, как в тот день, когда я принесла ей ткань от госпожи Маритцы, а у нее на спине торчали банки?»

И снова улыбнулась. Она ведь специально тогда дала ткань Мараки в руки, чтобы увидеть ее грудь.

Потом пришли Гинкас и Элефтерия, все такие же красивые, чудесные и очень старые. Их дочь Катина только что родила третьего ребенка, опять мальчика, она прийти не может, но передает Павлине большой привет.

«Может быть, и у Антонеллы будет когда-нибудь трое сыновей?» – пришло в голову Полине.

Наступила очередь Тассоса и его сыновей. Павлина оглянулась на стоявшую сзади Шриссулу и сказала, что Тассос тоже бакалейщик, делает свой мед, оливки, а зимой сам готовит соленого тунца на продажу в те же гостиницы, куда Никос и Спирос в свое время сдавали свой улов.

После целого часа взаимного обмена теплыми словами и воспоминаниями все разошлись, кладбище опустело. Жители острова поднялись на площадку перед монастырем. Павлина в сопровождении Шриссулы уже собралась было присоединиться к ним, как вдруг увидела человека, застывшего как изваяние у могилы Ариса.

Это был Яннис. Он так и не осмелился подойти. Павлина бросила на него взгляд исподлобья. Вдруг ей показалось, что в ушах у нее снова звучат слова отца Космаса – об отблесках любви, сокрытых на самом дне грехов человеческих, о понимании и долге всепрощения.

Она колебалась не дольше секунды, потом повернулась к Яннису спиной и пошла в гору, к площадке перед монастырем.

Монахини угощали всех кофе и вишневым вареньем. Несмотря на печальный повод, настроение у всех было приподнятое. Жители острова улыбались, кто-то держал в руках чашку с кофе, поставив блюдце на ладонь, кто-то – порцию варенья, которое монахини подавали в маленьких оловянных плошках. Казалось, все были счастливы снова видеть Павлину рядом с собой.

С трудом скрывая волнение, она подошла к отцу Космасу:

– Мне надо уезжать.

– Да пребудет Господь с тобой и твоей дочерью, – сказал священник.

Они обнялись. Павлина взяла Шриссулу за руку. Они прошли сотню метров вниз по дорожке, спускавшейся от монастыря, и увидели уходившую вправо от нее тропинку, которая вела к маяку.

– Встретимся в гостинице, – сказала Павлина; несколько секунд она молчала, глядя в глаза своей подруге, потом спросила: – Как думаешь, она полюбит меня?

Шриссула прижала ее к своей груди, и они долго-долго стояли в этой позе, не шевелясь.

Густая смесь запахов, витавших над ведущей к маяку тропинкой, вернула Павлину в детство. Сначала она почувствовала аромат большого куста жасмина. Он преследовал ее вплоть до приближения к какой-то жалкой лачуге, рядом с которой паслась дюжина коз. Спускаясь по тропинке, она почувствовала запах лошади, застывшей у вбитого в землю колышка. Теперь Павлина шла мимо гардении, и вдруг благоухание цветка вступило в невидимую связь с мощным запахом конского пота. Эта пахучая волна образовала ни с чем не сравнимый, непередаваемый по силе воздействия букет. Еще ниже соседство трех лимонных деревьев и глицинии вызвало у Павлины нежданное волнение. Она вдруг почувствовала удивительную легкость.

«Mr&Mrs Gerald Woods» – гласила небольшая мраморная табличка, привинченная к деревянным воротам владения. Значит, Дом швейцарцев сменил хозяев! Этот дом с его плоской, крашенной в белый цвет крышей всегда казался Павлине таким величественным и неприступным!

Она обошла его по огибавшей здание дорожке и направилась к мосткам. Их дерево под воздействием солнца и влаги стало совсем серым, но Павлине почудилось, что она видит перед собой все те же широкие и крепкие доски, которые были положены здесь более семнадцати лет назад. Однако они были потрепаны морем. Павлина села, опустила ладони на мостки и нежно погладила их.

Справа от нее купался в лучах раскаленного добела полуденного солнца зеленокудрый остров Спетсопула. Взгляд Павлины упал на маленький остров Святого Янниса и его миниатюрную бело-голубую церковь. В этих водах между Спетсопулой и тем местом, где она стояла, в один из февральских дней двадцать три года тому назад умерли насильственной смертью ее отец и дядя.

Ее взгляд затуманился, а выражение глаз стало теплым, нежным и ласковым, когда она смотрела на пролив, пролегавший между двумя маленькими островами.

На тонувшем вдали голубом берегу Пелопоннеса Павлина заметила маяк Святого Эмилиана, а рядом – бухту Тигани, где августовским утром тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года было обнаружено качавшееся на волнах тело Ариса.

«Несправедливой оказалась к тебе жизнь, мой Арис, – думала Павлина. – Никто, никто не любил тебя так, как ты того заслуживал, – ни Такис, ни Танассис и его друзья-проходимцы… Ни жители острова, иначе они не убили бы тебя. А ты просто их обогнал. И даже я, даже я не могла, не умела любить тебя так, как должна была, мой Арис. Иначе ты не ушел бы от меня».