Текст книги "В тени луны. Том 2"

Автор книги: Мэри Кайе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)

Глава 48

Лорду Карлиону вдруг пришло в голову, что рядом есть священник, который может совершить обряд и над ним.

Удивительно, как он не догадался об этом раньше, ведь мистер Добби часто служил службу с момента их приезда сюда. Но никто не задумывался над тем, что он может осуществлять все церковные обряды. Теперь все прояснилось, и Карлион два дня спустя вечером ухитрился оказаться в саду наедине с Винтер.

Весь день шел сильный дождь, но сейчас небо очистилось, и сад благоухал свежестью. Все ушли прогуляться под тенью апельсиновых деревьев, поскольку у Алекса повторился рецидив болезни, и его на протяжении всего дня лихорадило. Доктор О’Дуайер сказал, что ему необходим покой.

Лунный свет наполнил сад бледными тенями до того, как сумерки окончательно сгустились. Карлион остановился под апельсиновым деревом и опять предложил Винтер выйти за него замуж. Не когда-нибудь в будущем, после того как им удастся выбраться из этого дома в Лакноу – если им это вообще удастся – а сейчас, немедленно. Сегодня вечером или завтра. Добби мог бы обвенчать их…

– Мне нечего предложить вам сейчас. Пока я просто нищий узник. Но когда мы выберемся отсюда, все изменится. Когда я смогу… – Винтер положила руку на руку лорда, прервав его.

– Не надо. Пожалуйста, не надо, – в ее голосе слышалось страдание. Она говорила очень быстро, а мягкий лунный свет освещал ее скорбное лицо. – Если… если бы я любила вас, ваше состояние не имело бы никакого значения. Мне ничего не было бы нужно, кроме вас самого. Но я не люблю вас, и не могу выйти за вас замуж.

– Почему? Почему нет? Вам нужен защитник. Я стану заботиться о вас. Я люблю вас… не могу без вас жить. Какая разница, любите вы меня или нет? Когда-нибудь полюбите. Я сделаю так, что это случится. Бартон мертв. Позвольте мне заботиться о вас. Винтер… Винтер…

Он схватил девушку за руку, но она резко отпрянула назад.

– Простите. Я не могу. Благодарю вас за… за предложение, но…

Казалось, Винтер решила, что этих слов недостаточно, и замерла перед Карлионом, сжав руки, стараясь придумать какую-нибудь фразу. Но в лунном свете лорд разглядел в ее больших глазах отвлеченный взгляд. Его охватила ярость и мучительная уверенность, что девушка думает совсем не о нем, а о ком-то другом.

Он опять схватил ее за руку, сжал запястье, чтобы она не могла вырваться, и прохрипел:

– Кто-то другой? Вот почему ты не хочешь выйти за меня? Раньше был Бартон… Кто теперь, Рэнделл? Я видел, как ты иногда смотрела на него. Вы были с ним в джунглях несколько недель, верно?

Злоба Карлиона кипела, пока, казалось, не повергла его в шоковое состояние. Часть мозга лорда как бы оставалась в стороне – часть скучающего циничного Артура Карлиона завсегдатая лондонских гостиных – и говорила ему, что он устраивает вульгарную сцену ревности, но остановиться ему было уже не под силу.

– Это Рэнделл, не так ли? Какие у вас с ним отношения? Вы его любовница? Ты проводишь с ним ночь на крыше? Вот почему он упросил твоих черных родственников позволить ему спать там, а не вместе с нами?

Карлион видел, как последовательно менялось выражение на лице Винтер – лунный свет только усиливал его в тени апельсиновых деревьев – отвращение, злость, презрение и наконец – удивительно – жалость. Словно девушка смогла понять жестокую боль, вызвавшую этот поток оскорблений, и почувствовала сострадание. Она стояла неподвижно, ожидая конца монолога лорда, глядя на него смелым, уверенным взглядом. Но именно жалость больнее всего ранила Карлиона и заставила сделать окончательную глупость.

Он выпустил из рук запястье Винтер, обнял ее, как однажды в Дели, и стал целовать со злобным насилием. Лорд снова и снова целовал губы, глаза, шею девушки и не мог остановиться.

Она не сопротивлялась и не закричала, вероятно, понимая, что это не поможет. Винтер просто стояла неподвижно, воспринимая поцелуи лорда, как безжизненная кукла. Ее бездействие вдруг привело Карлиона в чувство. Он отпустил девушку и отступил назад, тяжело дыша. Винтер ничего не сказала, а, молча повернувшись, неторопливо пошла между апельсиновыми деревьями огражденного стеной сада. Светлое индийское платье казалось среди теней мотыльком, а индийские украшения издавали мягкий звенящий звук, постепенно затихающий в сумерках.

Миссис Хоссак, ходившая взад-вперед со своим маленьким сыном на руках, сказала:

– Миссис Бартон, я хотела попросить вас…

Но Винтер прошла мимо нее, не услышав, вошла в дом и поднялась по узкой лестнице. Она надела муслиновую вуаль, закрыв лицо, как делала Амира и другие женщины в редких случаях, когда выходили за пределы женской части дома, миновала узкую веранду и добралась до последнего пролета лестницы, ведущего на крышу, где лежал Алекс.

В лунном свете и последних отблесках вечера крыша казалась очень светлой после темных коридоров и лестниц. Дождь охладил ее, и теперь она приятно пахла вымытым камнем.

Кровать Алекса по предписанию доктора О’Дуайера была выставлена на открытое пространство. Алекс лежал спиной к Винтер в одних тонких хлопковых трусах. Только в такой одежде можно было вынести дневную жару. Его тело выглядело очень худым и загорелым на фоне бледной циновки, заменявшей матрас. Алекс услышал позвякивание украшений Винтер, но не обернулся. Она подошла к нему, глядя на него и размышляя, спит он или нет. Девушка молчала, и через несколько секунд Алекс неприветливо спросил:

– Ну, в чем дело?

Раздражение в его голосе вызвало у Винтер внезапную неуверенность, и ее решительность ослабла. Она крепче сжала руки, глубоко вздохнула и заставила себя заговорить спокойно:

– Алекс, ты женишься на мне?

Он долго не шевелился, затем медленно повернулся и взглянул на нее. Ему казалось, будто тесный горячий металлический обруч стиснул его лоб и мешал думать.

– Что ты сказала?

– Я спросила тебя, женишься ли ты на мне, – уверенно ответила Винтер.

– Почему?

Она присела на край низкой кровати. При этом муслиновая вуаль соскользнула, и в лунном свете стали видны красные пятна на шее. На руке, которую девушка подняла, чтобы схватить вуаль, были четко видны следы чьих-то пальцев.

Алекс поймал руку девушки своими горячими пальцами и посмотрел на эти следы. Винтер заметила их впервые и резко отдернула руку.

– Карлион? – спросил Алекс.

– Да. Нет. Я хочу сказать… это неважно.

Он сел и обнаружил, что обруч на голове стал еще теснее. Неужели возможно чувствовать себя таким больным и таким злым одновременно? Отдельно, возможно, но не одновременно.

– Да, я женюсь на тебе, – сказал Алекс. – Более того, прямо сейчас. Иди и скажи Добби, что я хочу его видеть. Подожди минутку… дай мне немного опиума…

Винтер так и не узнала, что сказал Добби, но, так или иначе, это была неожиданная просьба выполнить обряд венчания. Лу знала это, потому что искала Винтер и случайно услышала голоса на крыше. Она почти добралась до конца лестницы, когда услышала, как Алекс сказал:

– Очень хорошо. Тогда она станет моей без венчания. И это будет на вашей совести, а не на моей.

Лу повернулась и пошла задумчиво вниз.

Винтер вышла замуж вечером при лунном свете, как Сабрина. И так же, как Сабрина, без приготовлений, в чужом свадебном платье.

Она надела бы алое с золотом, с прекрасной бахромой платье Амиры и вуаль с кисточками, но, чтобы успокоить сомневающегося и встревоженного мистера Добби, остановилась на платье из тяжелого белого шелка, пожелтевшее с годами, пахнувшее табачными листьями, в которых оно хранилось, и принадлежавшее матери Амиры, Хуаниты де Баллестерос.

На нем было кружево, когда-то белое, а теперь желтое и тонкое, как кружево на свадебном платье, принадлежавшем Анн-Мари, которое надела Сабрина, когда выходила замуж за брата Хуаниты, Маркоса в часовне Каса де лос Павос Реалес двадцать лет назад. В общем, это было такое же кружево, какое было на ее матери в тот вечер, но Винтер этого не знала.

Луна, смотревшая с неба на это странное венчание, освещала также разрушенные, разграбленные, сожженные руины Каса де лос Павос Реалес и почерневшие, заросшие травой камни террасы, где Маркос и Сабрина стояли вместе в тот лунный вечер, наблюдая за разъезжающимися гостями. Но аромат цветущих апельсиновых деревьев и лимонов остался таким же сладким в горячем воздухе, как много лет назад.

Запах цветущих апельсиновых деревьев поднимался также из огражденных стенами садов «Дворца роз» и достигал плоской крыши, где стояла Винтер в белом платье Хуаниты, чувствуя, как горячие пальцы Алекса надевают тяжелое кольцо из сплава золота и серебра на палец, на котором когда-то сверкал изумруд Кишана Прасада. Кольцо тоже принадлежало Хуаните, это был подарок ее матери Анн-Мари, поскольку никто из европейцев не обладал подобной вещью. Все безделушки были у них давно отобраны или обменены на еду.

Алекс был в мусульманском наряде, позаимствованном у Дасима Али, и держался на ногах только благодаря опиуму и одному из столбов, отделявших его комнату от крыши. Он прижался спиной к нему и совсем не был похож на англичанина в лунном свете, что только усилило опасения мистера Добби.

До сих пор миссис Бартон всегда казалась ему индианкой. Он никогда не видел ее в другой одежде, кроме как индийской, и не вникал в тонкости ее отношений с индийской женщиной – или женщинами – в Гулаб-Махале. Но сегодня вечером в длинном шелковом платье довольно старомодного фасона, с черными волосами, аккуратно уложенными на затылке, она была похожа на молодую леди, прибывшую для венчания в одну из роскошных церквей Лондона, и выглядело ужасным, с тревогой думал мистер Добби, что ему приходилось венчать ее с мусульманином.

Но Винтер подобное венчание не казалось странным. Это было сбывшимся обещанием, что Гулаб-Махал, если в него вернуться, приносит счастье. Так говорила старая Азиза Бегам, а Зобейда подтверждала это маленькой Винтер.

Винтер стояла в теплом лунном свете и смотрела на кольцо, когда-то принадлежавшее Анн-Мари. В такой же вечер выходила замуж Сабрина. Так же, как Сабрина, Винтер вдруг ощутила нарастающее чувство бесконечности – словно время остановилось, и ей предстояло жить вечно с Алексом, с их детьми, как она раньше жила с Маркосом и Сабриной; с Джонни и Луизой…

Но ее венчание не закончилось так мирно, как венчание Сабрины.

Все собрались на крыше. Тени казались черными в лунном свете. За их спинами на фоне неба виднелись фантастические очертания дворцов Лакноу. Лу Коттар и миссис Хоссак, капитан Гэрроуби, доктор О’Дуайер, мистер Климпсон, мистер Лапота и лорд Карлион. Даже Амира и Хамида находились здесь, стояли и темноте за опущенными шторами, отделявшими павильон от крыши, поскольку Амира была замужняя женщина, и ее не должны были видеть посторонние мужчины.

После окончании церемонии гости прошли вперед с поздравлениями и пожеланиями всего наилучшего. Карлион остановился перед Винтер и сказал, растягивая слова:

– Мне позволят поцеловать невесту?

– Только не в будущем, – ответил Алекс и ударил его.

Это больше злоба, чем судьба, явилась причиной удара, заставившего Карлиона упасть. Хотя Алекс восстановил изрядную часть своих сил, лихорадка снова иссушила их за последние двадцать четыре часа.

Карлион вскочил на ноги, бледный от злобы, и вернул удар с гораздо большим сознанием и силой, до того как присутствующие на венчании гости успели разнять противников. Алекс не мог защититься, поскольку преподобный мистер Добби повис на нем, вцепившись в одну руку, а другую схватила Винтер. Сжатый кулак лорда ударил его в челюсть. Алекс рухнул как подкошенный, ударившись при падении затылком об угол стола, и надолго потерял сознание.

– Мужчины! – закричала Лу. – Разве нам мало бед? Теперь они будут пытаться убить друг друга при первом удобном случае. Довольно драк и без… О Боже! Мужчины!

Винтер провела свою вторую брачную ночь так же, как и первую – в слезах и страхе. Но теперь это было со слов подружки невесты, а не ее собственных.

Воспоминания Алекса о той ночи были туманными. Его голова невыносимо болела, челюсть ныла, тело горело от лихорадки, а пересохший рот наполнился кровью от раны из прикушенного при ударе языка. Кто-то периодически давал попить ему воды и заставлял выплевывать кровь, а не глотать ее, а кто-то другой – или тот же человек – положил приятно прохладный, ароматный компресс на его лоб и менял его через определенные промежутки.

К утру лихорадка ослабла. Алекс наконец уснул и не просыпался до тех пор, как солнце нагрело крышу. Возле одного из столбов павильона появилась Лу. Она смотрела через полоски штор и прислушивалась к ружейному огню и грохоту орудий, молчавших всю ночь, но на рассвете возобновивших стрельбу.

Лу повернулась и услышала, как зашевелился Алекс.

– Похоже, мощная атака, – сказала она тревожно. – Прислушайся. Они собираются выручать нас? Нам рассказывали сказку, будто Хэвлок давно взял Каунпур, а Каунпур в сорока милях от нас. Почему же их до сих пор нет здесь?

Алекс поднялся с кровати и встал рядом с Лу. Они видели дым, висевший, словно туман, над крышами и верхушками деревьев, за которыми скрывалась резиденция. Алекс и Лу прислушались.

– Как давно мы здесь? – наконец произнесла она. – Три недели? Или четыре? Кажется, что несколько месяцев. А для них, словно годы. Хэвлок должен скоро прийти. О, Боже, если бы кто-то мог…

Алекс со стоном отвернулся, снова сел на край низкой кровати, закрыл глаза и прислонил раскалывающуюся голову к стене. Через минуту или две он открыл глаза и хмуро посмотрел на миссис Коттар.

– Что вы здесь делаете в такое время, Лу? Неожиданный приступ скуки из-за этого ребенка?

– Нет, – ответила Лу. – Я обещала вашей жене присмотреть за вами, если она пойдет спать.

– Моей… – произнес Алекс и замолчал. – Боже милостивый. Конечно. Значит, мне все это не приснилось. Помню, я, кажется, ударил этого ублюдка Карлиона… Извините, Лу.

– Он ударил вас посильнее, – с усмешкой отозвалась она.

– Правда? – Алекс осторожно ощупал свою посиневшую челюсть. – Гм. Должно быть, так и есть. Я этого не помню. Похоже, кто-то ударил меня по затылку.

– Верно. Столб.

Алекс осторожно лег и сказал:

– Теперь все понятно. Я чувствую себя так, будто получил удар из соседнего орудия. Что случилось с… моей женой?

– Думаю, она провела ночь, ставя компрессы вам на лоб, – ответила Лу. – И ей не очень повезло с подружками. Конвей напилась.

Она вдруг заметила, что гримасу боли на лице Алекса сменило хмурое выражение, и быстро произнесла:

– Вы отвели ее к нему, не так ли? Что заставило вас позволить ей выйти замуж за него? Вы же знали, какой он.

– Замолчите, Лу. Если хотите играть роль мисс Кайтингейл, можете дать мне немного воды. Если же хотите поговорить, лучше уходите.

Лу принесла ему поесть и воды, собралась уходить, но, положив руку на навес, остановилась и обернулась.

– Алекс…

– Что теперь? – неприветливо отозвался он.

– Лорд Карлион… – Лу заколебалась и прикусила губу.

– Что с ним?

– Вы не… Алекс, мы все в одной лодке. Вы знаете так же хорошо, как и я, что кто-нибудь может вызволить нас отсюда в любой день, и тогда… тогда для нас все это кончится. Но мы должны держаться вместе, а у лорда дурной характер, он не может контролировать себя.

– Я тоже не очень хорошо контролирую себя, – сухо отозвался Алекс.

– Знаю. Но это другое дело. Вы не станете делать в ярости ничего, что могло бы подвергнуть нас опасности. А лорд станет. Вы не знаете, какие глупости он говорит. О побеге отсюда.

Алекс повернул голову и странно посмотрел на Лу. Она встретила его взгляд и с дрожащей улыбкой сказала:

– О да… я знаю, что вы думаете об этом тоже. Все мы думаем об этом, если уж на то пошло. Но мы – остальные – имеем достаточно здравомыслия, чтобы видеть, где безопаснее, и не делать глупостей. Мы понимаем, что нам не нужно убегать отсюда. Мы можем весь день тесниться в двух маленьких комнатках, но оставаться на свободе. Здесь безопасно… для всех, кто живет в этом доме. Если бы мы действительно хотели выбраться, они были бы рады избавиться от нас. Но лорд Карлион никогда не поверит в это. Он понимает не более дюжины слов на хинди и если сбежит отсюда, то не пройдет и сотни ярдов, как будет пойман. И это может погубить всех нас. Так что вы видите…

Лу тревожно вздрогнула и стала смотреть на шторы, стоя спиной к Алексу. Он молчал, и она, наконец, сказала:

– Лорд остается здесь только из-за Винтер. Потому что он любит ее, и потому что мы сказали ему – все мы – оставаться здесь безопаснее, чем пытаться сбежать. И безопаснее всего для Винтер, поскольку Бегам ее кузина. Карлион не сбежит без Винтер. Вчера вечером он просил ее выйти за него замуж… Вы знаете об этом? А потом в течение часа она вышла за вас, а лорд вынужден был наблюдать. И наконец вы его ударили.

Алекс по-прежнему молчал. Лу повернулась к нему и с отчаянием посмотрела на него.

– Алекс, пожалуйста. Не ссорьтесь с ним. Не вставайте на его пути. Не провоцируете его на поступки, которые могут подвергнуть нас опасности. Обещайте мне оставить его в покое.

– Если он оставит в покое мою жену, – ответил Алекс.

– Конечно, теперь оставит. Но вы не можете ожидать, что он не будет даже разговаривать с ней. И если бить его всякий раз, когда он…

– Моя милая Лу, – возбужденно перебил ее Алекс, – сейчас я не могу и муху прибить. Нет, конечно, я не вступлю в новую драку. Начав одну, я вчера потерял сознание. Но если вы думаете, будто я стану извиняться, то вы ошибаетесь. Возвращайтесь к своему ребенку. Хорошая девочка. Моя голова гудит, и я нечетко вас вижу. На сегодня более чем достаточно.

Лу ушла, а Алекс пролежал на спине весь раскаленный день, думая последовательно то о боли в голове, то об отчаянной тревоге за судьбу гарнизона резиденции.

Лу не понимала, что только две вещи удерживали его от побега из Гулаб-Махала, как только он смог бы ходить, и не подозревала ни об одной из них. Первая заключалась в том, что больной человек очень пассивен. Пока он не мог ходить из-за проклятого рецидива лихорадки и сопровождавшей ее слабости, было разумнее оставаться здесь, поскольку в таком состоянии от него было мало пользы. Вторая заключалась в Карлионе. В Карлионе и Винтер. Девушка была в достаточной безопасности (если можно было считать себя в безопасности где-нибудь в это время) с обитателями Гулаб-Махала. Но не в безопасности от Карлиона.

Алекс понял смысл просьбы Лу, поскольку от Карлиона исходила опасность. Лорд имел ужасный, непредсказуемый характер и в то же время был властным, эгоистичным человеком, чтобы проявить терпение и заставить себя ждать. К тому же он боялся, и это делало его еще менее надежным. Все они были напуганы. Алекс сам часто просыпался в холодном поту от страха, слыша крики подвыпивших балагуров, проходивших по ту сторону высокой стены, окружающей Гулаб-Махал, и принимая их за банду мятежников, ворвавшихся в ворота и требующих выдачи беженцев. Но ни он, ни кто-нибудь другой не сомневался, что обитатели Гулаб-Махала спрячут их, спасут непрошеных гостей ради собственной безопасности, хотя всегда существовала опасность, что какой-нибудь слуга выдаст прячущихся за деньги или из злобы. Информация также могла просочиться наружу из-за неосторожности.

Но Карлион не верил в это. Он почти ничего не знал об Индии, а то малое, что ему было известно, убедило его, будто все жители этой страны предатели, убийцы, и никому нельзя здесь доверять. Лорд отказывался признавать, что обитатели Гулаб-Махала ограничили его свободу и свободу других европейцев ради спасения их же жизней. Гостей держали как узников, чтобы однажды отпустить и устроить прекрасное зрелище для толпы. Разве пятьдесят узников тюрьмы короля Дели – среди них были почти все женщины и дети – не вывели и не зарезали перед миллионной толпой зрителей?

Карлион настаивал, что нужно захватить заботящихся о них слуг, подавить сопротивление находящихся в доме взрослых мужчин, забрать все находящееся здесь оружие и с деньгами и едой прорваться к Каунпуру, где стояло лагерем войско Хэвлока. Расстояние было не очень большим – меньше сорока миль. Лорд разрабатывал и другие планы, такие же грубые и неприемлемые, но понимал, что любая подобная попытка подвергнет слишком большому риску женщин и двух детей. И он не мог выбраться один, без Винтер. Но теперь она, чтобы избавиться от него, вышла замуж за Алекса Рэнделла.

Видимо, она очень боялась Карлиона, раз пошла на такой решительный шаг, думал Алекс, уставившись в облупленный потолок, пока жара плясала над открытой крышей. Что он ей сделал? Пытался изнасиловать? Алекс почувствовал, как ярость начала закипать в нем от одной этой мысли, и закрыл лицо руками.

Лу была права. Ему нужно сдерживать себя и не ссориться с Карлионом. Он должен был поступить так раньше в Дели и сейчас тоже. «Все в одной лодке», – сказала Лу. Но это была неустойчивая лодка, и если двое на ней начали бы драться, она могла перевернуться. Что касается Винтер, теперь она была его женой. Этого было достаточно, чтобы оградить ее от дальнейших посягательств со стороны лорда. Но Алексу нельзя теперь отпускать ее далеко от себя, иначе они потеряют друг друга.

Факт, что Винтер стала его женой, не имел никакого значения в данной ситуации. Просто все становилось еще труднее. Они могли находиться здесь или в бегах месяцы… возможно, год. Даже больше года. Искаженные истории и слухи, которые приносил Алексу Дасим Али, рассказывали чаще о победах, чем о поражениях, и было трудно составить верную картину того, что происходило во внешнем мире на самом деле. Если всю Индию действительно охватил бунт, уйдет несколько месяцев, чтобы подавить его и восстановить порядок. Месяцы, подумал Алекс, может, и год… или еще дольше… И он снова вспомнил о Лотти.

Алекс не мог забыть Лотти. Тот ужасный, кошмарный день останется в нем навечно. Природа не была предназначена для войн. Ребенок Лотти не собирался задерживаться из-за убийства и резни – они просто ускорили его появление на свет. Он должен был родиться, но сделал это преждевременно. Его рождение убило Лотти более мучительно, чем выстрел из карабина или удар сабли.

Если бы Алекса не было поблизости в тот день, если бы он ушел, как и намеревался, оставив Лотти на попечение женщин, у него были бы несколько другие чувства. Даже после возвращения к ее мертвому телу. Женщины умирали при родах. Даже слишком часто. Это было прискорбно, но тут ничего – или почти ничего – нельзя было поделать.

Но Алекс не ушел. Он остался с Лотти и не мог забыть муки, которые они испытывала перед смертью, и тот факт, что при нормальном медицинском обслуживании, присутствии докторов, акушерок, при наличии всех достижений современной медицины ее можно было бы спасти. Но разразилась война. Хуже того – гражданская война, мятеж, анархия. И для женщины не было безопасного места во всей стране до тех пор, пока не восстановится мир. Алекс не мог рисковать жизнью Винтер после смерти Лотти и впервые был благодарен своей болезни, которая оправдывала необходимость не отпускать ее далеко от себя.

Перестрелка продолжалась большую часть дня с интенсивностью, свидетельствующей о мощной атаке на резиденцию, а за час до полудня громкий взрыв мины потряс Гулаб-Махал и потревожил птиц, прятавшихся от жары на деревьях в саду, они захлопали крыльями и испуганно галдели.

Алекс слышал грохот выстрелов и разрывы снарядов с потрясающей ясностью. Мерцающая жара над крышей, казалось, вибрировала при этих звуках и била его тело с той же регулярностью, с которой канонада ударяла по голове.

Это была еще одна атака на резиденцию… или наконец подошел Хэвлок? Но это не мог быть Хэвлок. Если прибыли войска освободителей, город встревожился бы, и бои уже шли бы на улицах. А выстрелы слышались только со стороны резиденции…

«Если бы я только мог уйти, – думал Алекс. – Если бы я только мог узнать новости. Сколько они могут продержаться?» Было невыносимо лежать, прислушиваясь к гулу канонады, зная, что все это означает, понимая, что сейчас происходит внутри обстреливаемой, осажденной резиденции, и ничего не предпринять – ничего.

Алекс в течение дня принимал отвратительное питье, принесенное Рахимом, молчаливым слугой, присматривавшим за ним. Бегам-сахиба приготовила его, сказал он. Алекс пил, не возражая, и лекарство ослабило головную боль, принесло мгновенный сон. Так прошел для него день, отмеченный вторым серьезным штурмом резиденции. Но хрупкая оборона продолжала держаться.

Надежда на спасение в осажденном гарнизоне начинала ослабевать. Армия Хэвлока, перешедшая границу Оуда в последние дни июля, одержала последовательно две победы, однако понесла тяжелые потери, обнаружив свои позиции под угрозой со стороны сил Нана Саиба, и вернулась в Мангалвар ждать подкрепления. Дважды в начале августа Хэвлок начинал двигаться к Лакноу, но оба раза был задержан: сначала вспышкой холеры, а затем мятежом в Гвейлиоре. В результате пришлось оставить базу и вернуться в Каунпур.

Новость об отступлении оккупационных войск была встречена жителями Лакноу с великой радостью, и положение осажденного гарнизона – а также горстки беженцев в Гулаб-Махале – стало более опасным. Большая часть повстанцев и населения, запуганная тем, что армия мстителей находилась совсем рядом с городом, воспрянула духом, когда выяснилось, что противник не только отступил, но и покинул границы Оуда.

Звуки перестрелки со стороны резиденции стали составной частью жизни в Гулаб-Махале: такие же привычные, как мычание коров, воркование голубей или поскрипывание колеса колодца. Для беженцев это была успокаивающая канонада, поскольку она свидетельствовала о том, что гарнизон все еще держался и резиденция не пала…

Восемнадцатого августа произошел третий штурм (Алекс выцарапывал даты гвоздем на стене павильона), и беженцы с напряжением, затаив дыхание, ждали звуков мушкетного огня, который начался после тишины, воцарившейся по окончании штурма. Услышав их, они почувствовали, как нервы и мускулы расслабились от облегчения, и вздохнули свободно, словно после приступа удушья. Три дня спустя беженцы услышали грохот взрывающегося пороха, и Дасим Али сказал в тот вечер, что это работа гарнизона, который успешно подорвал Иоханнес-Хаус, оплот мятежников за границами обороны, из которого велся перекрестный огонь по резиденции.

Но на следующий день прозвучали новые звуки. Звуки выстрелов с юго-востока.

– Господи… они здесь! – закричал Алекс, подбежав к парапету под барабанящим ливнем, принесенным муссоном, и прислушиваясь, а дождь обтекал его теплым потоком.

Это могло означать только одно: Хэвлок снова шел на Лакноу. И вдруг ливень ослаб, начал дуть теплый ветер. Выстрелы отчетливо доносились сквозь сырой, чистый воздух.

Беженцы слышали канонаду с перерывами в течение всего дня и большую часть следующего, и Валаят Шаху впервые пришло в голову, что Бог, вероятно, был на его стороне, когда он согласился приютить измученных людей, и что когда-нибудь он и его семья будут спасены от уничтожения. Эта мысль не принесла ему особого удовлетворения, поскольку, если бы не измена и резня в Каунпуре, он предпочел бы умереть в битве с оккупантами, чем принимать от них милость.

Но орудий Хэвлока больше не было слышно. И новостей о его армии тоже. Август медленно подошел к концу, наступил сентябрь. Истощенный, умирающий, измученный гарнизон в Лакноу держался, и потрепанные британские флаги гордо вились на флагштоке; его часто сбивали, но тут же восстанавливали ценой многих жизней на крыше обстреливаемой резиденции.