Текст книги "От Данте к Альберти"
Автор книги: Мэри Абрамсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
* * *
В этот период распространения новых идей вширь гуманистические кружки сформировались, кроме Флоренции, в Риме, Неаполе, Венеции, Милане, Урбино, Ферраре, Равенне и других городах. Между ними имелись заметные различия в философских и политических концепциях, в частности – между республикански настроенными флорентийцами и гуманистами, жившими при дворах тиранов. Некоторые придворные поэты Милана и Павии воспевали, например, Джан Галеаццо Висконти как государя, который принесет мир Италии. И все же многообразные направления и группы творили единую культуру.
В полном соответствии с педагогическими идеями Леонардо Бруни в Италии создаются школы нового типа. Широкую известность приобрела школа Витторино да Фельтре (1333 или 1338–1446) в Мантуе, основанная в 1423 г. Витторино стремился осуществить на практике то, к чему призывал Бруни: воспитать достойных граждан. «Не каждый имеет призвание к тому, чтобы стать юристом, врачом, философом, не каждый может прославиться… но все мы созданы для того, чтобы выполнять свой общественный долг», – пишет он{252}. Так образовательные и воспитательные цели сливались воедино.
Традиционный цикл семи свободных искусств наполнялся новым содержанием. Особое внимание уделялось изучению греческого языка, античных поэтов и философов, так как живое общение с античной культурой должно было, по замыслу Витторино, совершенствовать человека, помочь ему обрести гармонию души и тела. «Дом радости» – так называлась его школа – как нельзя лучше подходил для этого. Здание в античном стиле, на стенах которого были изображены детские игры, находилось в живописном окружении рощ, озера и лужаек, где ученики занимались физическими упражнениями: верховой ездой, игрой в мяч, фехтованием, метанием копий и пр.
Витторино развивал индивидуальные наклонности и способности учеников. «Он упражнял каждого в том или ином искусстве, к которому, как ему казалось, тот был склонен от природы», – пишет один из гуманистов{253}. Обычные для того времени телесные наказания не применялись, науки преподавались так, чтобы их усвоение было легким и увлекательным. Витторино требовал от детей соблюдения церковных обрядов, ежедневного посещения мессы, но привычная христианская обрядность сочеталась с радикально изменившимся характером образования и новыми целями, поставленными перед ним.
В «Доме радости» обучались дети самого разного положения – от представителей знатных родов до неимущих. «Он брал плату только с богатых и тех, кто был в состоянии платить, – сообщает современник, – и на эти деньги оказывал поддержку беднякам, которых содержал в своем доме, дабы дать им возможность учиться»{254}.
Столь же знаменитой была феррарская школа Гуарино да Верона (1374–1460) в Ферраре, которой он руководил последние 36 лет своей долгой жизни. Гуарино также ставил перед собой задачу воспитать людей, которые гармонично сочетали бы знания с активной жизнью в обществе. Вместо механического заучивания Гуарино рекомендовал ученикам вникать в смысл текстов, «как бы обнаруживая тело вместо разрозненных членов»{255}.
Успех гуманистических школ, несмотря на их малочисленность, был необычайно велик. По поводу «Дома радости» итальянец XV в. пишет: «Толпой съезжались к нему (Витторино. – М. А.) ученики, не только из всех частей Италии, но даже из Греции, Франции и Германии, ибо слава о подобном человеке распространилась в самые далекие страны»{256}. Не меньшей популярностью пользовалась и школа Гуарино, куда также приезжали из Англии, Венгрии, Польши и других стран.
* * *
Поскольку по Флоренции власть постепенно сосредоточивалась в руках Козимо Медичи, следующие после Бруни канцлеры-гуманисты перестали играть значительную роль в политической жизни. К их числу относится и талантливый деятель Ренессанса Поджо Браччолини (1380–1459). Он прожил бурную, насыщенную разнообразными событиями жизнь. Сын скромного аптекаря, обязанный своей блестящей образованностью и славой только себе, он проделал путь от провинциального писца до канцлера Флорентийской республики, став им в 73 года. В молодости в качестве секретаря папской курии он побывал в ряде стран, повсюду проявляя настойчивость и изобретательность в поисках античных рукописей. Именно он разыскал 12 комедий Плавта, некоторые произведения Цицерона, «Аргонавтиков» Валерия Флакка, трактат Колумеллы «О сельском хозяйстве», Квинтилиана «Наставление в ораторском искусстве», Корнелия Цельса «О медицине». Найденная им в 1417 г. поэма Лукреция «О природе вещей» познакомила гуманистов с подлинным учением Эпикура и тем самым оказала немалое влияние на дальнейшее развитие гуманизма.
Свободомыслие и жизнерадостность пронизывают «Фацетии» Браччолини. Во многих из них высмеиваются корысть, ханжество, разврат духовных лиц. Поджо, как за 32 года до него Леонардо Бруни, написал диалог «Против лицемеров». Эти гуманисты первыми отважились обличать не отдельных монахов, а монашество в целом. Яростно обрушивается Браччолини на монахов. Участники диалога заявляют, что «никакое богатство не может их удовлетворить. Постоянно они чего-то требуют, постоянно чего-то домогаются»{257}. Эти «двуногие ослы с грязной душой стали постоянно околачиваться при папском дворе»{258}, где они «требуют должностей, льгот, знаков благосклонности, привилегий…». Они – язва общества, «цель их совершенно ясна – это подлость, плутовство, ложь, коварство»{259}. В диалоге приводится множество конкретных примеров – того, как монахи, надевая маску смирения, вымогают деньги, развратничают, предаются обжорству и другим порокам.
Браччолини во многих отношениях развивает далее мысли, которые встречались у гуманистов старшего поколения. Особенно интересен его диалог «Об алчности». Один из собеседников, Антонио Лоски, заявляет: «Ты должен признать, что это стремление к деньгам заложено в природе всех [людей]. Поэтому все, какого бы они ни были возраста, положения, звания, достоинства, одержимы страстью к золоту, то есть алчностью…». Эта мысль кажется на первый взгляд традиционной. Однако надо иметь в виду, что взгляды гуманистов на природу людей коренным образом отличались от средневековых. В том же трактате сказано: «То, чего жаждут все, даровано нам природой и проистекает от нее. Однако ты не найдешь никого, кто не желал бы большего, чем необходимо, никого, кто не хотел бы владеть намного большим. Итак, алчность – вещь естественная»{260}.
Лоски переходит к нападкам на традиционное представление о стяжательстве и алчности, считавшейся одним из семи смертных грехов. «Я не хочу, чтобы ты возражал мне, – обращается он к оппоненту, – ссылаясь на тех грубых и неотесанных, праздно шатающихся лицемеров, которые под предлогом религии изыскивают себе без труда и усилий пищу, проповедуя другим бедность и презрение к земным благам… Представь себе, в какой беспорядок пришло бы все, если бы каждый стремился обеспечить себя только необходимым… Города утратили бы все свое великолепие, всю свою красоту, не возводились бы храмы и колоннады, исчезли бы искусства; пришли бы в полное расстройство наше существование и государство… Для государства деньги необходимы как жизненный нерв, и если в нем имеется много людей, стремящихся к приобретению денег, их можно рассматривать как основу и фундамент государства. В самом деле, если государство нуждается в помощи, к кому мы прибегнем: к бедным наемным работникам, а равно к тем, кто пренебрег богатством, или же к богатым, то есть алчным, ибо трудно разбогатеть без алчности?»{261} Таким образом, общественная польза неразрывно связана и даже обусловлена личной.
Правда, как и в других гуманистических диалогах, ни один из собеседников, в том числе Лоски, не выражает точку зрения автора полностью. Сам диалог начинается с речи Монтепульчано, которая содержит характерное для стоиков порицание скупости и корысти, являющихся корнем всех пороков. Наконец, завершающий беседу богослов Андреа Константинопольский в своей речи оправдывает стремление к обладанию богатствами, но считает, что оно должно быть умеренным, так как чрезмерная корысть превращает человека в раба неуемной жадности и в то же время пагубна для общества. Он, как и Лоски, осуждает лицемерное отношение к богатству духовных лиц, сочетающееся у них со страстью к накопительству. Это дополняет самую яркую часть диалога – утверждение о пользе и благотворности для общества богатства. Все это в целом – взгляды самого автора. Не случайно Браччолини в одном из писем говорит: «Если бы человек был лишен здоровья, богатства, родины, наша доблесть, без сомнения, была бы… бесплодной»{262}. Подлинная добродетель, пишет он в другом месте, не может существовать без отклика, так как она предназначена служить примером другим людям. Слава и богатство – вот две цели, к которым стремится человек, заключает Поджо. Такова квинтэссенция философии Браччолини, столь характерная для его времени и тех социальных слоев, которые он представляет в своем творчестве.
В «Книге о благородстве» развивается еще один лейтмотив гуманизма: Браччолини проводит мысль, что подлинное благородство зиждется не на знатном происхождении, а на достоинствах самого человека, его доблести. Ленивых же, бездеятельных, порочных не следует почитать лишь потому, что они принадлежат к знатному роду.
Остроумный и язвительный{263}, поклонник красоты, в каком бы виде она ни представала (античные памятники, природа, прекрасные женщины), писатель, с одинаковой легкостью употребляющий классическую латынь как для писем и ученых трактатов, так и в своих фацетиях и живой разговорной речи, Поджо был «одним из выдающихся ученых этого золотого века»{264}.
Соперником и противником Поджо Браччолини был Лоренцо Валла (1407–1457), блистательный ученый – философ и филолог, обладавший значительным критическим талантом и смелостью в ниспровержении традиционных авторитетов. Он был сыном юриста, родился и обучался в Риме. Став в 23-летнем возрасте профессором, Валла начал преподавать риторику в Павийском университете и вскоре приобрел известность. С 1435 г. в течение 13 лет он жил в качестве секретаря при дворе неаполитанского короля Альфонса Арагонского. Несмотря на то, что он должен был повсюду, даже в военных походах, сопровождать короля, Валла, как он пишет сам, «во время плаваний, странствий, в походах часто возвращался к ученым занятиям»{265}. Именно этот период был самым творчески насыщенным в жизни Валлы, снискавшего себе своими произведениями широкую славу.
Последние годы жизни Валла провел в Риме, занимая должность одного из секретарей курии в период, когда папа Николай V собрал при своем дворе многих видных гуманистов. Одним из выдающихся сочинений Валлы явился его ранний трактат «О наслаждении», позднее переработанный и получивший название «Об истинном и ложном благе». В диспуте принимают участие стоик (в первой редакции – Леонардо Бруни), эпикуреец (первый вариант – Антонио Беккаделли Панормита, неаполитанский поэт-гуманист) и христианин (первая редакция – Никколо Никколи). Стоик, выступающий первым, заявляет, что люди рождаются на свет животными. Природа побуждает людей тяготеть к злу и испытывать ненависть к добру, поэтому она не может принести им счастья. Единственным истинным благом, к которому должен стремиться человек, является добродетель; надо стойко, с достоинством переносить те несчастья, которые выпадут на долю человека. Наиболее яркую часть трактата составляет речь эпикурейца. Это – гимн, воспевающий чувственную природу человека. «То, что создала природа, может быть только свято и достойно похвалы», – заявляет он. «Природа… не возбуждала никаких пороков в людях… как думают невежественные и глупейшие стоики», – возражает он своему оппоненту. «Природа поставила перед тобой наслаждения и дала душу, склонную к ним»{266}. От самих людей зависит, умеют ли они достаточно полно пользоваться благами тела: здоровьем, красотой, силой и пр. И эпикуреец восторженно описывает красоту мужчин и женщин, наслаждения, которые даруют людям зрение, осязание, слух, обоняние, вкус. «О если бы у человека было не пять, а пятьдесят или пятьсот чувств!» – восклицает он{267}. Эпикуреец возвеличивает физическую любовь, без которой прекратился бы род человеческий. Он говорит, что не существует непроходимой грани между телом и духом, поэтому целью человеческой жизни является как чувственное, так и духовное наслаждение. «Итак, наслаждение – это благо, к которому повсюду стремятся и которое заключается в удовольствии души и тела… Роду живых существ ничего так не выделено природой, как сохранять свою жизнь и тело и уклоняться от того, что покажется вредным»{268}.
Валла тем самым отклоняется от доктрины Эпикура, который видел счастье не в наслаждении, а в отсутствии телесных и духовных страданий, безмятежности и спокойствии духа; мудрецы, по Эпикуру, стоят выше земной суеты и грубых чувственных наслаждений. «Когда мы говорим, – поясняет Эпикур, – что удовольствие есть конечная цель, то мы разумеем не удовольствия распутников и не удовольствия, заключающиеся в чувственном наслаждении…но мы разумеем свободу от телесных страданий и от душевных тревог»{269}.
Кроме того, у Эпикура природа лишена страстей и творческого начала, а природа у Валлы – творец, она создала людей для наслаждения и дала им блага, которыми они могут наслаждаться.
Эпикуреец в произведении Валлы объявляет свое отношение к жизни добродетельным, но не в том смысле, который вкладывали в это понятие «позорнейший род людей – стоики»{270}. Добродетели являются служанками наслаждения, так как сводятся к умению овладевать земными благами, приобретать расположение людей и выгоды, воздерживаться от одного удовольствия для того, чтобы наслаждаться многими.
Таким образом, в основе действий людей лежит принцип пользы: «Если кто-то жесток и несправедлив по отношению к любому из чувств, он действует вопреки природе и вопреки своей пользе». Человеку выгодно следовать велениям природы. Однако индивидуализм отдельного человека не вступает в конфликт с интересами общества в целом. «Быть любимым всеми… является источником всех наслаждений… И, напротив, известно, что жить среди ненависти подобно смерти»{271}. По этой причине надо стремиться оказывать людям услуги. «Не может быть такого, чтобы люди, за исключением глубоко несчастных и привыкших к злодеяниям, не радовались благу другого человека и, более того, сами не были причиной его радости, например спасши его от нужды, пожара, кораблекрушения, плена. На основании ежедневной практики надо научиться радоваться благам других людей и всеми силами постараться, чтобы они нас полюбили. Это случится только тогда, если мы их полюбим и будем стремиться оказать им большие услуги, если мы пренебрежем этим, то никогда не сможем вести жизнь с радостью»{272}.
Третий участник спора, христианин, говорит, что земное наслаждение представляет собой ступень к небесному. При этом райское блаженство христианин, отклоняясь от средневековых представлений о рае, изображает как принявшую более возвышенные формы чувственную радость, которую испытывают не только души, но и тела, воскрешенные вместе с душами. Центральная идея о наслаждении как благе, обогащаясь и приобретая истинно христианскую (но нетрадиционную!) окрашенность, сохраняется.
Итак, Валла создает философскую систему, в которой христианство сливается с видоизменившейся эпикурейской философией. Однако само христианство при этом тоже значительно трансформируется: природа, созданная богом, совершенна, свята, и, следуя ее законам, человек способен достичь истинного блага. Вместе с тем стоицизм тоже вносит свою лепту в это учение: мысль, что человек достигает добродетели только благодаря собственным усилиям, созвучна гуманизму. Так появляется новое философское учение, впитавшее в себя различные направления мысли предшествовавших эпох и вместе с тем отличное от них. Его возникновение было возможно лишь на сравнительно высокой стадии развития гуманизма. Наслаждение, счастье провозглашаются главной целью человеческой жизни. Они не сводятся только к физическим радостям: Валла говорит об «удовольствии души и тела», по наиболее яркие краски он находит при описании телесных благ. В своем учении Валла сумел выразить столь полно, как это не сделал до него ни один из ренессансных мыслителей, страстное стремление к радостям бытия, непосредственно чувственное отношение к миру людей этой эпохи, эпохи, когда для Италии было характерно, по словам Ф. Энгельса, «питавшееся новооткрытой греческой философией жизнерадостное свободомыслие»{273}. Уверенность в том, что подавляющее большинство людей не может не стремиться приносить радость другим (ибо это – благо для них самих), также зиждется на гуманистическом представлении о прирожденной доброте человека, его благородстве. Принцип пользы не оборачивается у Валлы эгоизмом.
Гуманист «фактически выводит бога за круг человеческой морали, сохраняя за ним функцию создателя благ, поэтому и любить бога следует не самого по себе, а как источник благ»{274}.
Валла оправдывает стремление людей к материальным благам, объявляя ого добродетельным. Исходя из иных предпосылок и следуя иным путем, чем Браччолини и другие гуманисты, Валла приходит к тому же выводу – обоснованию нравственной природы и полезности богатства.
Трактат Валлы, защищавший исконную тягу человека к земным радостям, получил широкую известность и явился еще одним, сокрушительным ударом по средневековой этике, аскетизму.
Лоренцо Валла, который, по словам Современников, «привык не щадить ничего», смело ниспровергал обветшавшие авторитеты. «Ты приписываешь мне утверждения философов? – заявляет Валла в сочинении «О свободе воли». – Будто я не отважусь им противоречить!»{275}. Он возмущается теми, для кого Аристотель является объектом слепого поклонения: «Стыдно подумать, что есть учителя, которые принуждают своих учеников никогда не противоречить Аристотелю»{276}. Валла подвергает научной критике сочинения «отцов церкви», средневековое каноническое право, труды Тита Ливия и пр.
Поистине историческое значение имело произведение Валлы «Рассуждения о подложности так называемой Дарственной грамоты Константина». Валла, воспользовавшись благоприятной обстановкой – войной его покровителя Альфонса Арагонского с папой, – смог посягнуть на этот сфабрикованный в VIII в. документ, с помощью которого папы на протяжении многих столетий обосновывали свои притязания на светскую власть над странами Запада.
Валла выступает во всеоружии исторической и филологической критики. Посредством убедительных рассуждений он доказывает, что император Константин (IV в.) не мог уступить папе Запад, так как этим он бы «лишил себя лучшей части своей империи», а папа не мог принять такой дар, поскольку ему принадлежит лишь духовная власть, и «ничто не может быть прибавлено к этой власти, к этому сану, к этому царству»{277}. Сам мотив, якобы побудивший Константина совершить дарение (исцеление папой Сильвестром императора от проказы), Валла называет «бесстыдной выдумкой». Он подвергает уничтожающей критике содержание грамоты, находя в ней «дикие нелепости» – грубые исторические ошибки и несообразности. Далее он переходит к анализу языка и стиля грамоты. «Ну а варварские обороты речи, разве не свидетельствуют они о том, что вздор этот сочинен не в век Константина, а в более поздний век?»{278} В конце памфлета Валла требует, чтобы папа отказался от претензий на светскую власть. Он говорит «о подлости и коварстве римских первосвященников, избравших себе судьей не закон, а войну»{279}.
Валла осознает всю смелость своего выступления. «Я дерзаю выступать против верховного первосвященника, который вооружен не одним лишь мирским мечом, как короли и князья, но мечом церковным»{280}. И в самом деле, антицерковные трактаты Валлы привели его в 1444 г. на суд неаполитанской инквизиции, и только заступничество примирившегося к этому времени с папой Альфонса избавило его от церковной кары.
Лоренцо Валла всегда был «в водовороте кипящей вокруг пего общественно-политической борьбы. Об этом свидетельствуют беспримерный диапазон его критики, его беспощадность, зрелость его метода, принцип свободы мысли как норма, т. е. восстание независимого ума против гнета всякого авторитета…»{281}.
Подлинным последователем Эпикура был менее известный в гуманистических кругах ученый Козимо Раймонди из Кремоны (умер в 1435 г.). Его трактат «Речь в защиту Эпикура против стоиков, академиков (т. е. последователей Платона) и перипатетиков» был написан, очевидно, раньше труда Валлы «О наслаждении». Прежде всего он обрушивается на «бешеных стоиков», учение которых было близко средневековому аскетизму. Раймонди решительно отстаивает единство души и тела и право человека на удовлетворение своих естественных устремлений. «Но если мы состоим из души и тела, почему стоики пренебрегают тем в человеческом счастье, что свойственно человеку…? И почему заботятся о душе и презирают тело, жилище души?» «Природа, – утверждает Раймонди, – создав человека, так усовершенствовала его во всех отношениях… что он кажется созданным исключительно для того, чтобы предаваться любому наслаждению и радости». И Раймонди описывает чувства, дарующие человеку разнообразные удовольствия, перечисляет множество вещей, предназначенных природой преимущественно для его наслаждения. Он приходит к выводу, что «наслаждение есть высшее благо и… ко всему следует стремиться ради него». Богатства, почести, власть – всего этого люди домогаются с той же целью. Но под наслаждением Раймонди подразумевает не только чувственные радости, Удовольствие доставляет и знание, полученное благодаря изучению наук, литературы и искусства. В то же время знание служит «вспомогательным средством для приобретения богатств, благодаря которым мы можем провести жизнь с наслаждением».
Раймонди не сводит наслаждение к пирам, зрелищам, распутству. Добродетель должна служить уздой, сдерживающей страсти; поэтому «для соблюдения его (Эпикура. – М. А.) наставлений и следования им добродетель совершенно необходима»{282}. Раймонди отвергает искаженное представление об эпикуреизме как учении, низводившем людей до уровня животных (а именно в таком виде изображали это учение в средние века теологи и церковные проповедники).
* * *
Воплощением гуманистического идеала всесторонне развитого человека представлялся современникам Леон Баттиста Альберти (1404–1472). Он был математиком, философом, архитектором, теоретиком искусства, музыкантом, поэтом, живописцем. Альберти написал первую грамматику итальянского языка. Его карта Рима способствовала разработке принципов современной картографии. Трактат Альберти о шифрах представлял собой первый научный труд по криптографии (тайнописи). Его комедию «Филодокс», которую Альберти выдал сначала за древнеримскую, приписав ее продуманному им Лепиду, современники сочли античным подлинником. В трактате «Десять книг о зодчестве» Альберти обобщил опыт античного наследия и лучших архитекторов своего времени, провозгласив основой архитектуры «чудесное равенство пропорций»{283}. Поэт Полициано писал о нем: «Так изучил он следы древности, что постиг и представил воочию всю суть зодчества древних, и при этом придумал по только машины, механизмы и многие автоматы, но и удивительные формы зданий»{284}. Сам Альберти говорит: «Не было нигде ни одного хоть сколько-нибудь прославленного произведения древних, в котором я не стал бы тотчас доискиваться, нельзя ли чему научиться»{285}.
Но он не ограничивается простым копированием античных авторов. Суть ренессансного отношения к пим четко выражена в его словах: «Мы не должны действовать словно по принуждению законов, но, учась у них (древних. – М. А.) и привнося вновь изобретаемое, мы должны стремиться стяжать похвалу, равную с ними или, если возможно, еще большую»{286}. Какой же путь избрать для того, чтобы превзойти древних, прийти к новому и лучшему? «Зодчий будет изощрять силы своего ума практикой и трудом, – наставляет Альберти, – весьма важным для успешного усвоения этой науки, и он… добьется самостоятельности и независимости, постигая и изучая, насколько это необходимо, все свободные искусства, так что он не будет лишен в этом деле разнообразной и великой помощи наук»{287}.
Итак, черпать из опыта и наук то, что поможет создать новый архитектурный стиль, – таковы основы его теории зодчества. Он перестроил в строго классическом стиле церковь Сан-Франческо в Римини и фасад церкви Санта Мария Новелла во Флоренции, воздвиг там же палаццо Ручеллаи, принадлежавшего к очень богатому роду. В том же трактате Альберти замечает, что дворцу, расположенному в городе, должна быть свойственна «большая важность», – очевидно, чтобы повысить престиж ее владельца. По-ренессансному звучит у Альберти и описание образцовой загородной виллы, которая должна «всецело служить раздолью и радости»; в соответствии с этим перед виллой «для утехи и пользы будут далеко раскинувшийся цветущий луг, и залитое солнцем поле, и прохладные тени леса, и прозрачнейшие ручьи и речки… Пусть все улыбается приходящему гостю и приветствует его»{288}. Именно такими представляли себе идеальное место встреч и бесед гуманисты.
Большое влияние на развитие живописи оказали размышления Альберти о том, что художник должен подражать природе: «Необходимо, чтобы все движения тела были точно известны живописцам, которые научатся этому у природы»; сила воздействия искусства зависит от того, писал ли художник с натуры. «Поэтому все, что мы собираемся написать, мы будет заимствовать у природы»{289}.
Гуманиста интересует практическое применение наук и в других сферах человеческой деятельности. В своих «Математических забавах» он останавливается на том, как с помощью математики определить вес большого груза, глубину моря и т. д. В соответствии с практическими потребностями времени отношение гуманистов к точным наукам начинает меняться. Если Петрарка нападал на естественные науки, видя в них традиционную сферу интересов схоластов-перипатетиков, резко отграничивая их от гуманистических занятий, то творчество Альбертин являет собой синтез гуманистической философии и зачатков науки нового типа, ибо, разрабатывая теорию искусства, он рассматривает практику как один из источников познания.
Альберти родился в Генуе. Он был внебрачным сыном человека, принадлежавшего к могущественной флорентийской купеческой и банковской семье Альберти, находившегося в то время в изгнании. Отец, а затем опекун (дядя) умерли, когда он лишь начал учиться в Болонском университете, и членам семьи удалось лишить его наследства. Леон Баттиста, нуждавшийся в самом необходимом и часто болевший, продолжал свои занятия. Нетрудно угадать в словах одного из героев сатиры «Мом» воспоминания самого Альберти: «Изгнанный из отечества, я иссушал цветы своей юности в постоянных странствиях и непрерывных трудах; без передышки терзаемый нуждой и обидами, нанесенными врагами, я испытал вероломство друзей, грабеж со стороны родственников, клевету соперников, жестокость противников»{290}. Альберти получил звание доктора канонического права. Дальнейшая его жизць была связана главным образом с Римом, где он, подобно многим гуманистам, занимал должность одного из секретарей папской курии, и Флоренцией. Он был другом Бруни и ученого Паоло Тосканелли.
Художественные и научные идеи Альберти нельзя отделить от его моральной философии: они составляли неразрывное целое, были сторонами его видения мира. В представлении Альберти эстетический критерий красоты следует прилагать ко всем сферам общественной жизни: «Достойнейшей… является красота, и к ней прежде всего другого следует стремиться… В какой степени наши предки, мудрейшие мужи, считали, что к этому нужно прилагать старания, указывают и их законы, и военное дело, и богослужение, и вся их общественная жизнь. Поистине невероятно, как они заботились о том, чтобы все было украшено, словно полагая, будто жизненно необходимое, лишившись убранства и блеска украшений, станет чем-то безвкусным и пресным». И далее – обращение к высшему в глазах гуманиста авторитету: «Сама природа… непрестанно испытывает высочайшее наслаждение от красоты, не говоря уже о тех красках, которые она создает в цветах»{291}.
Этическая концепция Альберти занимает заметное место в истории гуманизма. Первый из его трудов на эту тему – диалог «О семье». Идеи Цицерона и других античных авторов претерпели серьезные изменения. Формируется учение, в центре которого стоит волновавший всех гуманистов вопрос о том, может ли человек быть господином своей судьбы. Эта же проблема ставится и в последующих философских сочинениях Альберти – «Бегстве от несчастий» (или «О спокойствии души»), «Домострое» и др.
Как отмечалось выше, человек, согласно христианской доктрине, обладает свободой воли лишь в определенных границах; в главном же его судьба (фортуна) определяется богом. Подобное учение не могло удовлетворить итальянских горожан этой эпохи, как и их идеологов. Но для пополанов было неприемлемо и античное представление о судьбе как слепом роке (фатуме), которому стоики предлагали подчиниться, сохранив внутреннюю свободу и признав разумность всего существующего на земле. Альберти порицает пассивное подчинение судьбе. «Фортуна… – пишет он, – легко губит и топит семьи, которые бросаются в ее волны либо вследствие неумения обуздать себя во времена своего процветания… либо из-за недостатка благоразумия и твердости перед лицом враждебных обстоятельств»{292}.
Для Альберти прошлое и настоящее соединено тесной связью, настолько живой, что древних римлян он называет: мы, латиняне, и, развивая свою мысль о том, что фортуна не всемогуща, в поисках большей убедительности часто обращается за примерами к национальному прошлому Италии – римской истории. Былую мощь Римской империи, ее «господство над всеми народами» он объясняет тем, что римские граждане хранили наилучшие, святые, древние обычаи, стремились уподобиться своим предкам и даже «превзойти их славные деяния», а главное – считали себя обязанными отдавать все свои труды и талант родине, общественному благу, жертвовали «имуществом, кровью, жизнью для того, чтобы поддержать власть, великолепие и славу латинян». «Можно ли сказать, – заключает он, – что это являлось даром фортуны? Можем ли мы признать, что обязаны фортуне тем, что обретено [нами] благодаря нашей доблести?»{293} Справедливые законы и доблестные государи, мудрые советы, смелые деяния, тяжкий и напряженный труд, любовь к отечеству, вера, усердие давали возможность либо помимо фортуны упрочить свое положение и снискать себе почет, либо по воле фортуны достичь еще большей славы. «Как мы можем утверждать, что двуличная и непостоянная фортуна способна разрушить и уничтожить то, что мы хотим окружить нашей заботой и подчинить нашему разуму…?»{294} Таким образом, личные качества дают человеку силы оказывать сопротивление судьбе. Если человек благодаря им заслуживает похвалы в обычных обстоятельствах, насколько же похвальнее снискать славу тому, к кому судьба относится враждебно. «По этой причине побеждайте фортуну терпением, побеждайте несправедливость людей добродетелью, разумно и мудро применяйтесь к обстоятельствам и временам, скромно и доброжелательно, усердно и трудолюбиво перенимайте обычаи и привычки людей и прежде всего старайтесь быть… добродетельными». «В гражданских делах и в человеческой жизни разум, несомненно, могущественнее фортуны, мудрость – случайности»{295}.
