Текст книги "От Данте к Альберти"
Автор книги: Мэри Абрамсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)
Петрарка вскоре разочаровался в Кола ди Риенцо, который проявил нерешительность и освободил враждебных ему знатных римлян{217}. И все же возможно, что Петрарка, покинув 20 ноября Вонлюз, намеревался отправиться в Рим и повернул в Парму лишь тогда, когда по дороге узнал, что восстание потерпело поражение и Риенцо бежал из Рима. Утратив надежду, возлагавшуюся на Кола ди Риенцо, Петрарка тем самым потерял и вспыхнувшую у него на короткое время B*py в возможность воссоздания в Италии республики. После этого он стал иногда отдавать предпочтение монархической форме правления в Италии. «Хоть мне и ведомо, насколько сильнее было Римское государство под властью многих, нежели одного, тем не менее я знаю, что многие великие люди полагали счастливейшим состоянием для государства иметь во главе одного справедливого государя… При нашем нынешнем положении дел, при столь непримиримом раздоре душ у нас не остается никакого сомнения, что монархия наилучшим образом пригодна для объединения и восстановления сил итальянцев, рассеянных неистовством длительных гражданских войн»{218}. Временами он, по-видимому, видел выход в создании универсальной империи, хотя эта идея и ранее была иллюзорной. В 1354 г. Петрарка приветствовал вступившего в Северную Италию императора Карла IV и имел дружественную беседу с ним в Мантуе, а два года спустя по поручению Галеаццо и Барнабо Висконти отправился в Прагу с просьбой, чтобы Карл помог установить «мир в Ломбардии», и месяц жил там, осыпаемый почестями. В 1368 г. он снова приветствовал в Удине явившегося в Италию Карла.
Наступление мира в Италии он связывал и с ожидаемым возвращением папы в Рим, настойчиво призывая в письмах Урбана V вернуться, дабы «королева городов» не оставалась вечно вдовой (первое письмо 1366 г.).
Его отношение к тому факту, что он часто пользовался покровительством тиранов, выражено в письме к Боккаччо, который высказывал опасение, что долгое пребывание в Павии, где нередко находился Галеаццо Висконти, ограничит свободу Петрарки. «Не бойся за меня, – писал ему Петрарка в 1367 г., – и будь уверен, что до сих пор, в то время как другим могло казаться, что я нахожусь под тягчайшим игом, я был самым свободным человеком на свете и… если можно предсказывать что-либо с уверенностью относительно будущего, останусь, таковым и впредь… Я имею в виду свободу духа и готов, если это окажется необходимым, подчиниться телесно и материально тем, кто сильнее нас… Если бы я не был в состоянии пользоваться полной свободой (духа. – М. А.), я бы либо умер, либо моя жизнь стала бы самой грустной и печальной»{219}. Разумеется, зависимость Петрарки от синьоров, во владениях которых он жил, получая материальную поддержку и иногда выполняя их поручения, в какой-то мере существовала, как бы он ни старался смягчить ее в своих письмах. Но главное содержание его жизни составляло творчество, а свобода творить у него оставалась – в этом Петрарка не погрешил против истины.
Петрарка ясно осознавал свою роль в истории культуры. Незадолго до смерти он говорил: «Я не отрицаю… что мои занятия, коими пренебрегали на протяжении многих веков, разбудили многие умы в Италии, а может быть, и далеко за ее пределами»{220}. Следующие поколения гуманистов видели в нем прежде всего новый настрой чувств, новое отношение к жизни и то, что, по признанию самого Петрарки, он занимался «не бесполезными и пустыми догадками о предметах, ложных по своей природе, а попранием самого себя»{221}. В письме по поводу смерти Петрарки Колюччо Салютати, противопоставляя философию Петрарки схоластике, выделяет то главное, что определило место, которое занял Петрарка в истории Возрождения: «Не говоря уже о свободных искусствах…он был величайшим в той философии, которая является даром божьим, путеводной нитью всех добродетелей и очищением от всех пороков… госпожой и учителем всех наук»{222}.
«Старым философским системам схоластики и их абстрактным логическим идеям он противопоставил новое эстетическое восприятие действительности и новый жизненный идеал, воплощенный в конкретно-чувственный образ «нового человека» – литератора-интеллигента и лирического поэта»{223}. В произведениях Петрарки содержались в неразвернутой форме все те идеи, которые следующие поколения развили и превратили в стройную систему,
Глава VI
СТОЛЕТИЕ ПОИСКОВ
И ОТКРЫТИЙ
В конце XIV и начале XV в. гуманизм распространяется вширь. У Петрарки и его друга Боккаччо нашлось множество последователей. В разных городах Италии гуманисты пишут трактаты, читают лекции, вступают в диспуты. Их произведения вызывают живой интерес в образованных кругах. С их мнением нередко считаются государственные деятели, их идеи проникают в толщу горожан. Создаются первые публичные библиотеки, доступные всем желающим. Несмотря на экономическую и политическую раздробленность страны, культура Возрождения, воспринятая в крупных и мелких городах, стала фактором, в определенном смысле объединяющим Италию.
Ведущим центром гуманизма становится самый развитый город Италии – Флоренция, удержавшая это первенство на протяжении всего Кватроченто. С конца XIV в. здесь активно выступает целая плеяда гуманистов, тесно связанных друг с другом. Увлеченные открывшимся им новым миром идей, гуманисты начинали обсуждать волновавшие их вопросы всюду, где бы они ни встречались: на флорентийском рынке, набережной Арно, в мастерской Бистиччи по переписыванию книг, в доме Никколи. Во флорентийском монастыре Сан-Спирито, у Луиджи Марсильи, устраивались ученые диспуты. «На стене либо на колонне вывешивался тезис, о котором в этот день следовало рассуждать. Спорящие собирались постоянно и в большом числе», – пишет современник{224}. Диспуты продолжались и в начале XV в., после смерти Марсильи. Местом регулярных встреч являлась и загородная вилла флорентийского богача Антонио дельи Альберти, называвшаяся «Раем». В романе «Вилла Альберти» (его автор, очевидно, Джованни ди Герардо да Прато) описывается, как проводят время гуманисты. Подобно героям «Декамерона» Боккаччо, они находятся на прекрасной вилле; здесь, в саду, у фонтана, под пение птиц и звуки музыки бесе-дуют на философские темы и рассказывают назидательные новеллы видные мыслители и ученые гуманистического толка – Колюччо Салютати, Луиджи Марсильи, ослепший в детстве музыкант и философ Франческо Лан-Дино и другие, а также «именитые граждане» Флоренции и прибывшие в город венецианцы, падуанцы, пармезцы, неаполитанцы. В более скромной обстановке встречались дважды в год 10–12 человек из числа «первых лиц города и ученых» на вилле весьма почитаемого во Флоренции гуманиста Франко Саккетти Младшего. «Они приятно проводили время, предаваясь рассуждениям о науках, о вопросах управления государством и о [других] достойных предметах»{225}. Флорентийские гуманисты делили все свое время или досуг между беседами, учеными занятиями и перепиской с единомышленниками.
Характерной чертой флорентийского гуманизма конца XIV – первой половины XV в. являлось его гражданское звучание. Расширяя круг проблем, касающихся человека, ренессансные мыслители обратились к вопросу о его месте в обществе. Гуманизм на этом этапе своего развития отличался действенностью, практической направленностью, стремлением преобразовать общество в новом духе. Гражданское направление, питавшееся коммунальными традициями, зародилось во Флоренции, ибо в то время из крупных городов Средней и Северной Италии лишь Флоренция (наряду с Венецией и Генуей) сохраняла республиканский строй. Демократия, хотя и ограниченная, так как у власти находился узкий круг богатых пополанов, все же резко отличала Флоренцию от тираний, утвердившихся в других мелких государствах. Это создавало особый психологический климат в городе. Идея защиты свободы родины и ее республиканского строя пронизывает творчество видных гуманистов. Громкому звучанию этого лейтмотива их сочинений способствовала и политическая обстановка. Усиливавшаяся миланская тирания Висконти поглотила в 1387–1388 гг. две более слабые северо-восточные синьории – Верону и Падую. В 1402 г. почти вся Центральная Италия признала власть миланского герцога. Флоренция осталась единственной силой, сопротивлявшейся Милану и защищавшей коммунальные традиции итальянских городов-государств{226}.
* * *
Одним из самых ярких представителей нового этапа в развитии гуманизма был Колюччо Салютати (1331–1406). Он – первый гуманист, которому именно поэтому предложили высокий и почетный пост: с 1375 г. и до самой смерти он являлся канцлером Флорентийской республики и ведал внешними сношениями коммуны. До него этот пост занимали клирики, после него – ряд гуманистов. Главное содержание жизни Салютати составляли ученые занятия и политическая деятельность. Благодаря тому, что Салютати прекрасно знал античную философию и риторику, обладал дипломатическим и литературным талантом, престиж его был высок даже в самые тяжелые времена, переживавшиеся Флоренцией.
Фанатичный почитатель античной культуры, поклонник «божественного Данте»{227} и Петрарки, друг Боккаччо, с которым он состоял в переписке, Салютати, став канцлером, способствовал проникновению гуманистических идей в широкую среду горожан. Современники по праву считали его главой всех гуманистов Италии. Подобно Петрарке он пишет сотни писем в разные города и страны. Его государственная и частная деятельность переплетаются; письма и инструкции послам и государственным деятелям, обращения к королям сходны с посланиями друзьям: и те, и другие изобилуют цитатами из античных авторов, упоминаниями эпизодов из. греческой и римской истории, пестрят именами языческих богов и героев. Возрожденная гуманистами классическая латынь (а Салютати почти никогда не писал по-итальянски) впервые стала благодаря канцлеру-гуманисту языком государственной переписки. У современников язык этого, по выражению хрониста Филиппо Виллани, «величайшего подражателя античным поэтам» вызывает восхищение. Более того, красноречие Салютати влияет на реальную действительность. Недаром Энео Сильвио Пикколомини, восхваляя флорентийцев за то, что они делают канцлерами знатоков гуманитарных наук, говорит о Колюччо: он «обладал таким красноречием, что Галеаццо, миланский государь (Джан Галеаццо Висконти. – М. А.), который на памяти наших отцов начал тягчайшую войну против флорентийцев, неоднократно говаривал, что послания Колюччо причиняют ему больше вреда, нежели тысяча флорентийских всадников»{228}. Так воплощалось в жизнь представление гуманистов о важной социальной роли риторики.
Занимая высокую государственную должность в период, когда над Флоренцией нависла смертельная опасность порабощения, Салютати выступает страстным защитником независимости родного города. Если в средние века преклонялись перед мировой Римской империей (преемниками которой считали себя и Карл Великий, и германские императоры), то Салютати возвеличивает Римскую республику и считает Флоренцию ее наследницей. Город неизменно изображается в его письмах и трактатах как оплот свободы для всех итальянцев. «Этот знаменитый город, цветок Тосканы и зерцало Италии… который, борясь за спасение Италии и свободу всех [людей], шествует по пути древнего Рима», – пишет он веронскому другу. Данная тема является центральной в его «Инвективе против вичентинца Антонио Лоски»{229}. Памфлет Салютати, написанный между 1397 и 1403 гг., содержит беспощадное обличение тирании, от которой, как он говорит, флорентийцы защищают всю Италию, служа единственной преградой на пути ее распространения. Флорентийский народ превосходит даже древних римлян своей отвагой и стойкостью в защите свободы, «которая является небесным благом…превосходит все богатства мира». Ты увидишь, обращается он к Лоски, «как тверды все флорентийцы духом в своем намерении защищать состоянием и оружием свободу, как жизнь, даже больше, чем жизнь, дабы оставить потомкам это наилучшее наследие, полученное нами от предков, неприкосновенным и незапятнанным»{230}.
В качестве канцлера Флорентийской республики, руководящего ее политическим курсом, он воспевает в «Инвективе» республиканский образ правления. Однако в теоретическом плане для Салютати главное – не форма государства, а то, соблюдается ли в нем принцип законности. В написанном около 1401 г. трактате «О тиране» Салютати заявляет, что иногда монархия предпочтительнее республики, так как легче переносить господство одного человека, чем все опасности, которые влечет за собой его свержение. В определенной политической ситуации такая замена республики монархией, которая приводит к установлению порядка и кладет конец гражданским войнам, даже необходима. «Нет большей свободы, чем подчиняться наилучшему государю»{231}. Его теоретические рассуждения во многом носят традиционный характер и местами напоминают аргументацию Данте в пользу монархии. Салютати проводит различие между дурным, жестоким «тираном» и «тираном», которого называют так лишь потому, что он захватил власть незаконным путем. Монарх должен обладать высокими нравственными качествами и мудростью. Тирана, не достойного стоять во главе государства (а Джан Галеаццо он считал именно таковым), народ имеет право устранить и даже убить. Салютати возвещает о праве граждан на тираноубийство.
Гуманистические принципы лежат в основе системы взглядов Салютати. Он считает, что содержание философии должны составлять не умозрительные диспуты, которые уводят от действительности, а размышления о нормах поведения человека в обществе, о его судьбе. Такая философия является школой жизни. Она призывает к действию. В сочинении «О роке, судьбе и случае» Салютати утверждает, что воля делает человека в определенных пределах свободным. Но для него важно и то, на какие действия подвигает человека воля, ибо они могут быть добрыми или злыми. Надо, чтобы разум направлял волю человека на такую деятельность, которая приносит благо не только ему, но и всему обществу, каких бы трудов это ни стоило. «Каждый человек создан для других людей, так что в этом бренном мире природа установила… чтобы не только человеку не дозволялось отнимать [что-либо] у [другого] человека, но считалось бы бесчеловечным не приносить пользы, если человек в состоянии это сделать»{232}. Для этого необходимо знание, так как невежество – «ночь для интеллекта и души», – сказано в трактате «О подвигах Геракла». Салютати, таким образом, вновь говорит об обязанности служить обществу. Это служение возвышает и самого человека: «Поднявшись над общим состоянием человеческого, мы живем небесной жизнью, заботимся обо всех людях и ради них действуем, став в результате этого в чем-то подобными богу не потому, что превратились по своей сущности в бога или ангела, но потому, что приблизились к ним благодаря подобной деятельности»{233}.
Новое отношение к земному назначению человека выражено в письме Салютати, обращенном к нотарию сьенской коммуны Андреа Джусти да Вольтерра: «Честная деятельность в миру является более святой, чем бездействие в уединении». Ссылаясь на собственный пример, гуманист подчеркивает, что, занимая высокую должности, он «часто имел возможность противостоять усилиям Дуровых людей и содействовать честным намерениям лучших граждан». Салютати советует Андреа жить «на благо многим, не только для себя, но и для отечества, родных и друзей»{234}.
Эти же мысли о гражданском долге Салютати развивает в письме другу – Пеллегрино Дзамбеккари, который выразил желание уйти в монастырь: «Не думай, мой Пеллегрино, что путь к совершенству – бежать от толпы, уклоняться от созерцания прекрасного, заточить себя в монастырь или стать отшельником… Несомненно, что, уйдя от мира, ты можешь низвергнуться с неба на землю, а я, оставаясь в миру, могу воспарить сердцем к небу. И если ты будешь заботиться о своей семье, детях, родных и друзьях, о своем государстве, включающем все это, служить и отдавать себя им, ты не можешь не вознестись сердцем к небу и не быть угодным богу»{235}.
Таким образом, в миропредставлении гуманистов произошел серьезный сдвиг. Идеалом Петрарки была жизнь в уединении, но уже не монашеская, в молитвах и посте, а посвященная ученым занятиям в гуманистическом духе. Эта жизнь, по его мнению, не приходит в противоречие с гражданским интересом, так как само творчество приносит пользу обществу. Для Салютати идеалом стало активное служение обществу. Если Петрарка упрекал Цицерона за политическую деятельность, считая это занятие недостойным философа, то Салютати превозносит Цицерона именно за участие в политической борьбе, которая привела к его гибели. Петрарка не помышлял о семье не только из-за духовного сана, но и потому, что он был полностью поглощен своей творческой деятельностью. Салютати восхваляет брак, благодаря которому «человек…не встречает одиноким бесчисленные опасности, болезни и наконец старость». Более того, Салютати возводит брак в гражданскую добродетель: оставаться одиноким преступно и по отношению к родине, ибо «такой человек не оставляет после себя ее защитника»{236}.
Канцлер Флоренции, крупного экономического центра, Салютати не только считает занятия ремеслами и торговлей почетными, но отчетливо осознает, что именно им обязана республика процветанием. Он говорит о флорентийских цехах: «Благодаря им мы стали тем, чем являемся». Купцы, утверждает Салютати, воистину необходимы человеческому обществу: «без них мы не можем существовать»{237}.
Будучи государственным деятелем, Салютати не испытывал никаких колебаний во время войны Флоренции с папой, отлучившим ее от церкви. Не случайно в обращении к папе он писал: «Свободу церкви надлежит соблюдать так, чтобы это не нанесло ущерба естественной свободе народов». Поборник флорентийской независимости не мог не быть противником папской теократии.
Искренне верующий христианин и в то же время страстный почитатель античности, он утверждает, что «истина заключена не только в Библии, но и в произведениях языческих» (т. е. античных). И в том, и в другом случае она исходит от бога, служившего источником вдохновения также языческим поэтам, – мысль еретическая с точки зрения ортодоксии, но не вызывавшая порицаний в среде гуманистов.
В изучение античной культуры Салютати тоже сумел внести нечто новое: он, в частности, применял к древним рукописям некоторые приемы филологической критики. Что же касается содержания этих рукописей, то Салютати и другие гуманисты, мифологизируя собственное время и собственные деяния, плохо различали миф и реальную действительность античной эпохи. Так, рассуждая по поводу подвигов Геракла, Салютати не сомневается в их подлинности и лишь предполагает, что Гераклов было несколько, так как не мог один герой одержать столько побед над различными чудовищами, притом в разных частях света. Приписывая же все эти подвиги одному и тому же герою, древние поэты «нарушают историческую истину»{238}.
Салютати выражал в своем творчестве и деятельности, по выражению Гарэна, «героическую эпоху флорентийского гуманизма», прочно связав политику и культуру.
* * *
Самым выдающимся учеником Салютати был Леонардо Бруни (1374–1444), по прозвищу Аретино (т. е. Аретинец, так как он был родом из Ареццо). Происходя из небогатой семьи, Бруни благодаря своему таланту сделал блестящую карьеру. Ее вершиной была должность канцлера Флорентийской республики, которую он занимал дважды (вторично – 17 лет, с 1427 г. до самой смерти). Разносторонне одаренный гуманист, автор философских трактатов, исторических трудов, комедий, новелл, канцон, биографий Данте и Петрарки, переводчик Платона, Аристотеля, Демосфена, Плутарха и других греческих авторов, Бруни во многом способствовал развитию культуры своего времени и оказал немалое влияние на умонастроение самых широких кругов – от мелких ремесленников и торговцев до государей. Он придавал большое значение своей переводческой деятельности, сознавая необходимость научного перевода сочинений греческих мыслителей, ибо, по его словам, схоласты считали нужным переводить «не то, чт* сказал Аристотель, а что он должен был сказать».
Бруни не только упрочил позиции гуманизма, но и существенно обогатил его многими важными идеями. В его творчестве, как и у Салютати, сильнее всего звучат гражданские мотивы. Бруни обосновывает новую концепцию человека и его роли в обществе. Призвание людей – действовать во славу государства. Лишь в обществе, в тесном общении с другими людьми человек может реализовать свои способности и достичь совершенства. «Уединение и уход из общества подобают лишь тем низким духом людям, которые неспособны ни к какой деятельности»{239}. Бруни тесно связывает добродетель с овладением науками. Свое представление о высоком назначении гуманистических занятий, которые призваны воспитать нравственного человека, Бруни выразил в одном из писем. «Пусть твои занятия будут двоякого рода: во-первых, следует овладеть знанием словесности (litterae)… Во-вторых, изучить те науки, которые рассматривают жизнь и нравы и поэтому называются гуманитарными (humanitatis studia), ибо совершенствуют и украшают человека. Твои познания в них должны быть обширными и разносторонними, дабы ты ничего не упустил из того, что может послужить к устроению, украшению и прославлению жизни»{240}.
В отличие от Петрарки Бруни не отвергает естественных наук, но первенство оставляет за философией, так как, по его мнению, естествознание «обладает очень большими теоретическими достоинствами, но не имеет никакой практической ценности»{241}. Как изменится взгляд на практическую ценность естествознания за короткий промежуток времени между Бруни и Леонардо да Винчи!
В «Книге об ученых и литературных занятиях» Бруни первым заявляет о необходимости широкого образования для женщин. Главное место в образовании молодежи наряду с богословием он отводит изучению «того, что сообщают самые выдающиеся философы (т. е. античные философы. – М. А.) о добродетельной жизни, что они пишут о воздержании, умеренности, скромности, справедливости, стойкости, щедрости»{242}. Воспитание нового человека становится основной целью образования. Нравственное воспитание, по его убеждению, должно привить навыки умеренного образа жизни, приучить избегать излишеств. Но идеал умеренности, провозглашаемый первыми гуманистами, не имеет ничего общего с аскетизмом: ее целью является не насильственное подавление чувств и наклонностей человека, а их естественное развитие. В других трудах Бруни, следуя за Аристотелем, который считал добродетельным сочетание щедрости и умеренности, несколько отходит от этого принципа. В самом деле, говорит он, разве не писал Аристотель, что выражением доблести является щедрость (невозможная без богатства), а Марциал – что нужда может ослабить добродетель.
К числу наук, необходимых всем, Бруни относит философию (которая делает людей свободными, так как предписывает, чему надо следовать в жизни, а чего избегать), историю, математику, астрономию, медицину, право, богословие, красноречие, поэзию и музыку. Наряду с новыми предметами здесь и традиционные, но в них, за исключением теологии, вкладывается иное содержание. Сравнивая гражданское право с гуманистической наукой, Бруни доказывает превосходство последней, несмотря на то, что занятия правом прибыльнее: гуманистические науки «всецело устремлены к формированию добродетельного человека, и нельзя вообразить себе ничего полезнее; гражданское же право не имеет никакого отношения к формированию добродетельного человека»{243}. Самым решительным образом порывая со средневековыми представлениями, он считает человека склонным к добру и говорит о необходимости развивать эту склонность.
Наконец, не подавление физической стороны человеческой природы (идеал аскетизма), а упражнения, укрепляющие здоровье и силы человека – верховая езда, бег, гимнастика, – объявляются необходимыми для образования.
Таким образом, основной целью образования становится формирование добродетельного и гармонически развитого человека, а для этого, как утверждает Бруни в трактате «О воспитании юношей», необходимо сочетать обучение наукам с нравственным и физическим воспитанием. «Петрарковский бином философия-красноречие Бруни фактически заменяет идеалом синтеза studia humanitatis с гражданским и политическим образованием»{244}.
Как и его учитель Салютати, Бруни считает Флоренцию образцовым городом, поскольку в ней, полагает Бруни, все граждане равны, а «только в равенстве коренится истинная свобода»{245}.
В раннем историческом сочинении «Похвала городу Флоренции» Бруни воспевает ее республиканский образ правления. «Ни в каком другом городе нет такой свободы, равного положения людей высокого и низкого звания», – восклицает он{246}.
Значительно больший интерес представляет написанная им позднее «История флорентийского народа в 12 книгах». Этот труд, над которым Бруни работал последние 30 лет своей жизни, но не успел закончить, положил начало гуманистической историографии.
Радикально меняется главное – сама концепция истории. Средневековые хронисты исходили из провиденциализма, понимая его, впрочем, по-разному: одни из них верили в то, что бог предусмотрел судьбы человечества лишь в общих чертах, другие – что он постоянно вмешивается в жизнь народов и отдельных людей, карая зло, спасая праведников от козней дьявола.
Рассказами о подобных чудесах пестрят все средневековые хроники. Человек в большей или меньшей степени – орудие либо бога, либо сатаны и играет в их противоборстве пассивную роль.
Поскольку гуманистическому самосознанию было свойственно восхищение греко-римской античностью и представление о средневековье как о времени варварства, глубокого упадка культуры, а о своем времени – как об эпохе нового расцвета наук и искусств, закономерно трехчленное деление истории, принятое Бруни{247}. При этом история из арены борьбы бога и дьявола превращается в поле деятельности самого человека. Бруни первым написал исторический труд, основанный на этой концепции. Начатая им секуляризация истории получит позднее, в XVI в., еще более полное выражение в трудах Макьявелли и Гвиччардини.
Свой труд Бруни начинает с Римской республики времен Суллы. Основное внимание уделяется новой эпохе – тому времени, когда, по мнению гуманистов, вновь засиял свет после долгих сумеречных столетий. Восемь книг из двенадцати посвящены истории Флоренции XIV столетия (Бруни успел дойти до 1402 г.). Впервые проводится четкая грань между античностью и средними веками, эта грань – падение Римской империи.
Рассказывая о конкретных событиях, Бруни исключает легенды и чудеса. В источниках, главным образом хрониках, он пытается отобрать наиболее достоверный материал и выявить внутренние связи между событиями. С тем, что движущей силой исторического процесса становится сам человек, связана и своеобразная форма, заимствованная Бруни у Тита Ливия и других античных историков. Драматизируя историю, он включает в повествование вымышленные длинные речи, которые якобы произносили те или иные исторические деятели. Этот прием, широко применявшийся и последующими гуманистическими историками (так называемой риторической школы), в основном объяснялся стремлением Бруни ярче выразить индивидуальность людей, выявить мотивы и побуждения, лежавшие в основе их деятельности. В конкретном описании политической истории Флоренции Бруни по-прежнему проявляет приверженность республике. Поведение грандов, как и тех влиятельных пополанских родов, которые с конца XIV в. постепенно устанавливали во» Флоренции олигархический строй, вызывает у гуманиста решительное осуждение. Крайне враждебно – как время анархии, насилия и грабежей – описывает он восстание чомпи в 1378 г., делая характерный вывод об опасности захвата «чернью» хотя бы небольшой власти, ибо в таком случае не удастся помешать им решиться на большее.
Если Петрарку история интересовала лишь в культурном и этическом аспектах, то для Бруни содержание его исторических трудов и применяемый им метод – орудие непосредственного воздействия на политические и социальные отношения современности. «История флорентийского народа» получила такую широкую известность, что во время пышных похорон Бруни на грудь ему положили именно этот труд.
Весьма типичен для Бруни его «Диалог к Петру Павлу Гистрию»{248}. В эпоху Возрождения диалог, в котором реальные персонажи – современники автора произносили вымышленные речи (правда, обычно соответствовавшие их философской концепции), стал весьма распространенной формой литературных сочинений. Это объясняется специфическим способом мышления гуманистов, обусловленным переходным характером культуры Ренессанса, совмещавшей предшествовавшие культуры, усваивавшей идеи разных философских школ, которые перетолковывались на иной лад. «Ренессансный индивид впервые сталкивал внутри себя разные культурные позиции, не становясь полностью ни на одну из них и становясь тем самым их творцом, вырабатывая при этом самого себя, свою собственную индивидуальность…»{249}. Отсюда – диалогичность мышления. В диалоге рассматриваются разные позиции (включенные в ту же культуру этого времени), и «истинный синтез – в самой возможности сопоставления… а не в конечном выводе»{250}.
Главный предмет спора в «Диалоге к Петру Павлу Гистрию» – творчество так называемых триумвиров – Данте, Петрарки и Боккаччо. Один из участников диалога, Никколо Никколи, в первый день спора нападает на них. На следующий день Никколи опровергает собственные обвинения, стремясь убедить слушателей в величии триумвиров. Таким образом, диалог содержит и высокую оценку творчества триумвиров, и признание их недостатков (главный из них – неглубокое знание античной культуры); следовательно, критическое отношение к современной культуре соседствует с прославлением этого времени.
В творчестве Бруни нашли выражение культурные и этические устремления гуманизма, уже сформировавшегося как целостная система идей. Пополанская республика представляется Бруни наиболее совершенной и единственно законной формой правления. Разумеется, реальная Флоренция, и ранее не схожая с изображаемым им городом, в котором царят равенство, правосудие и свобода, в период утверждения олигархии и позднее, при усилении власти Козимо Медичи, все более отклонялась от этого идеала. И тем не менее идеи Бруни оказывали сильное воздействие на умы современников. Популярность его была огромна» «В это время мессер Лионардо приобрел такую известность, что его слава широко распространилась в Италии и за ее пределами… – пишет его друг Бистиччи. – Могу сказать, что я видел многих, которые приехали во Флоренцию из Испании и Франции лишь из-за его славы; их побудило к тому только желание увидеть мессера Лионардо»{251}.
