Текст книги "От Данте к Альберти"
Автор книги: Мэри Абрамсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)
Гуманист Маттео Пальмиери в трактате «О гражданской жизни», с восторгом говоря о том, как с Джотто возродилась живопись, ранее «мертвая и достойная осмеяния», начался подъем скульптуры и архитектуры, до этого «забытых… надолго», продолжает: литература и свободные искусства «более чем на восемьсот лет были забыты в мире до такой степени, что не нашлось никого, кто бы знал их по-настоящему… так что все то, что нашли за это время написанным на бумаге или выбитым на мраморе, можно заслуженно назвать грубым невежеством… Всякий, одаренный умом, пусть благодарит бога за то, что он рожден в такие времена, когда сильнее процветают замечательные интеллектуальные искусства, чем за прошедшее тысячелетие»{58}. «Хвала нашему веку, который является золотым благодаря золотым дарованиям», – восклицает другой гуманист XV в. – Марсилио Фичино{59}.
Фичино был недалек от истины. Новая эпоха означала полное переосмысление всех представлений о человеке и мире, всех этических норм. Традиционному принижению человека гуманисты противопоставили убеждение в том, что он является высшей ценностью. «Бог… сделал человека прекраснейшим, благороднейшим, мудрейшим, сильнейшим и, наконец, могущественнейшим», – пишет в трактате «О достоинстве и превосходстве человека»– Джаноццо Манетти. Он восторгается тем, что человек овладел даром речи, создал письменность, орудия труда, искусства. Разум, заявляли гуманисты, возвышает человека над всеми живыми существами и дает ему возможность познать себя, основные проблемы бытия и вселенной. Человек рожден «для познания… как лошадь для бега, бык для пахоты и собака для выслеживания» (Манетти){60}. Но оно не является единственной целью человеческого существования. Творческий порыв реализуется в созидательной деятельности в любой сфере – практике, науке, искусстве. Человек, по словам Альберти, «явился на свет не затем, чтобы уныло влачить свою жизнь в праздности, а для того, чтобы стремиться к, славным и великим делам; этим он будет угоден богу и почитать его, а для себя [самого] достигнет как совершенной добродетели, так и плодов счастья»{61}.
Окружающая среда рассматривается как поле деятельности человека. Появляется мысль о возможности его активного воздействия на природу (получившая более широкое распространение в XVI в.). «Мир и его красоты, изначально созданные богом и предназначенные для пользования людей… были сделаны [людьми] гораздо более прекрасными и превосходными»{62}, – пишет Манетти. Гуманисты поставили человека в центре вселенной. От теологических проблем деятели Возрождения обращаются к комплексу проблем, связанных с человеком. Это дало основание писателю и ученому Леонардо Бруни назвать в первой половине XV в. новую светскую науку о человеке, его месте в мире и поведении в обществе liumanitas, stu-dia humanitatis (от латинского слова humanus – «человеческий», в противоположность «божественному» – divirius). Таков генезис термина «гуманизм». Впервые, насколько известно современным ученым, слово «гуманист» (по-итальянски humanista, umanista) встречается в пизанском тексте 1490 г. В середине XVI в. этот термин прочно вошел в обиход ученых: так стали называть знатоков и преподавателей философии, риторики, истории, поэзии (впрочем, в то время уже утративших оригинальность и превратившихся в эпигонов).
Нравственной нормой Возрождения было понятие virt* – доблести, добродетели, которой должен обладать человек и которая возвышает его. Она ничем не напоминает добродетель в ее средневековом понимании. Под добродетелью гуманисты подразумевали душевное благородство, высокую одаренность, а также жажду к познанию, неукротимую энергию, стремление к действию, смелость, в то время как теологи проповедовали смирение духа.
Идеал человека – всесторонне развитая личность, которой присущи гармония души и тела, мысли и чувства. Этот идеал основан на признании человеческой природы нравственной. Вопреки церковному учению о греховности всех естественных влечений человека ренессансные деятели заявили о его праве на удовлетворение своих стремлений. Такое представление о природе человека сложилось не сразу. Петрарка, например, признается: «Порою… горько сожалею, зачем я не родился бесчувственным. Я предпочел бы быть неподвижным камнем, нежели игралищем многочисленных влечений моего тела»{63}. Вслед за ним и Колюччо Салютати склонен иногда писать об «испорченной природе Адама», о непрерывной борьбе тела и души. Однако тот же Петрарка в других трудах признает присущую человеку добродетель, а Салютати, говоря о необходимости подчинения чувств разуму, считает, что таким путем чувства и страсти становятся орудиями добродетели{64}. Он полагает, следовательно, что нужно не подавлять естественные чувства и желания в соответствии со средневековыми аскетическими воззрениями, а направлять их на моральные цели.
В 30-х годах XV в. Лоренцо Валла в трактате «О наслаждении» пишет о гармоническом единстве души и тела{65}. Манетти восхищается тем, «как велико и сколь удивительно достоинство человеческого тела…насколько благородна и совершенна душа человека… как велико и как славно превосходство самого человека, составленного из этих двух частей»{66}. По поводу традиционного взгляда на человека и его жизнь Манетти замечает: «Все приводимые выше авторитеты многочисленных поэтов, ораторов, философов, рассуждавших и писавших о тщете человеческой жизни, фальшивы, вздорны и пусты»{67}.
Чувственная природа человека одухотворяется, его стремления, по мнению творцов новой культуры, не ограничиваются овладением материальными благами; немалое место занимают духовные ценности. Гуманисты признавали естественной – а следовательно, оправдывали – тягу человека к счастью. Они не сомневались в том, что человек, обладая неисчерпаемыми возможностями, способен добиться желаемого – счастья, совершенства. Инстинктивная радость жизни была, разумеется, свойственна людям и в средние века, но в эпоху Возрождения она становится осознанной целью, «программным утверждением»{68}. Вопрос, в чем же заключается счастье, становится одним из самых жизненно важных. Излагая учение стоиков, последователей Эпикура и перипатетиков, Леонардо Бруни спрашивает: «Достаточна ли добродетель сама по себе для блаженной жизни? Не препятствуют ли ей пытки, заключение, изгнание, бедность? А если это случается со счастливым, не становится ли он несчастным? Кроме того, заключается ли человеческое счастье в наслаждении и отсутствии страдания, как думал Эпикур, в чести, как у Зенона (стоика. – М. А.), или в добродетельной жизни, как у Аристотеля?»{69}. Бруни считает, что такое ознакомление с античными учениями поможет «при выборе жизненного пути», т. е. имеет практическое значение – облегчает достижение счастья.
Из гуманистической концепции человеческой личности естественно вытекает отрицательное отношение к сословно-иерархическому строю средневековья, который в Италии к этому времени уже был подорван. Значение человек ка, с точки зрения гуманистов, определяется не принадлежностью к определенному сословию и корпорации, а его личными достоинствами, его деятельностью. Так новые условия жизни и изменившаяся психология горожан нашли идейное обоснование в учении гуманистов. Однако источником этих учений, разумеется, нельзя считать только взгляды ранней буржуазии и богатых пополанов, складывавшиеся в процессе их практической деятельности. Если буржуазия и пополаны оценивали человека по накопленным им богатствам или видному положению, которое он сумел занять в обществе и государстве, то для философов и ученых в соответствии с их идеализированным представлением о человеке главными достоинствами являлись творческая одаренность, приобретенные знания и т. п. «Благородство» зиждется на таланте, учености, нравственном достоинстве. «Очевидно, что истинное благородство проистекает лишь из подлинной добродетели души. Следовательно, изобилие богатств или длинный ряд предков не могут ни дать благородства, ни лишить его», – говорится в трактате, написанном около 1400 г. гуманистом Монтеманьо{70}. Уже у Петрарки появился этот типично ренессансный мотив: человек, заявляет он, сам делает себя благородным своими делами.
В письмах и дневниках пополанов, непосредственно отражавших их взгляды, отчетливо проявлялся индивидуализм, который оборачивался эгоизмом. Гуманисты трактуют индивидуализм иначе: в их представлении побудительным мотивом действий человека должен являться не личный интерес, часто приходящий в столкновение с интересом других людей, а общественный или же личный, но способствующий духовному обогащению личности и не вступающий в конфликт с общественным. Учение о самоценности личности, созданное гуманистами, было «действительно важным моральным приобретением нового времени и его весны – Возрождения»{71}.
Понимание времени гуманистами и богатыми горожанами нового толка также было различным. Если для купца или предпринимателя время, наполнившееся новым содержанием, является одним из параметров его хозяйстве венной деятельности, то для гуманиста оно имеет боль-шую ценность потому, что может быть использовано для гражданской деятельности или ученых занятий, которые способствуют совершенствованию человека. Даже длительность жизни определяется тем, насколько она насыщена интеллектуальной деятельностью. На склоне лет Петрарка педантично вычисляет, сколько месяцев он потерял на протяжении своей долгой жизни из-за поездок, связанных с политическими поручениями: «Посланный однажды в Венецию с тем, чтобы вести переговоры о мире между этим городом и Генуей, я потерял там зимой из-за этого дела целый месяц»{72} и пр. Когда он подводит итоги сделанного им, даже краткие периоды, выключенные из творчества, представляются ему напрасной тратой времени. «Могу и осмеливаюсь утверждать следующее, – заявляет Пьеро Паоло Верджерио, – чем больше времени мы посвятим добрым наукам, тем меньше у нас ускользнет времени в жизни и тем более долгой будет наша жизнь»{73}.
Обостренное чувство новизны проявляется в гуманистических трактатах в четком противопоставлении своей эпохи, времени расцвета культуры, – предшествующей, «варварской». История теряет свои сакральный смысл и превращается в историю, которую творят сами люди. Они, а не божественное провидение, определяют ее ход. Если в средние века «именно в будущее перемещалась цель истории, и поэтому прошлое и настоящее только в будущем получали объяснение и оправдание»{74}, то внимание ренессансных деятелей сосредоточилось на настоящем; оно составляет главное содержание их писем, посланий и, что еще существеннее, теоретических трактатов. Впрочем, будущее также представляло для них немалый интерес, но не потустороннее, а реальное, земное будущее каждого отдельного индивида и самого общества. И прошлое, и будущее получали свой смысл и оправдание лишь в их обращенности к настоящему. «Познавать вновь открытые деяния древности, говорить с прошлым в настоящем и делать нашим и прошлое, и будущее (курсив наш. – М. А.). Что может быть более радостным и более полезным?» – восклицает Верджерио в трактате «О благородных нравах и свободных науках»{75}.
Будущее имеет еще один аспект: у гуманистов возникает желание жить в веках, в памяти человечества, иными словами – прославиться. Этот мотив, который намечается уже у Данте, начиная с Петрарки становится одним из важнейших стимулов творчества. «Человек старается сохранить свое имя в памяти потомства. Он страдает от того, что не мог быть прославляемым во все прошлые времена, а в будущие не может иметь почести от всех народов», – пишет Марсилио Фичино{76}.
Наконец, гуманисты и пополаны по-разному относятся к материальному достатку. В гуманистической среде оценка богатства претерпела эволюцию и к тому же не была одинаковой даже у гуманистов, творивших в один и тот же период. Взгляд Петрарки близок (как и в трактовке многих проблем) к взгляду стоиков: человек должен мужественно переносить удары судьбы, в том числе бедность. Более того, «те, кто кажется богатым, являются самыми бедными, так как им недостает многого… Ибо поистине беднее всех те, кто, не довольствуясь тем, что достиг желаемого, стремится к другому»{77}. Богатство приносит лишь вред и является причиной несчастий. Тот же мотив звучит и в его старческих письмах: «Добродетельный человек не должен предаваться жалобам на нужду»; «То, что толпа называет богатством, истинные философы не считают ни благом, ни предметами, достойными уважения»{78}.
В сущности подобные мысли являются в XIV – начале XV в. топикой (общим местом). Насколько, к примеру, схожи с мыслями Петрарки те, которые содержатся в трактате Монтеманьо «О благородстве»: «Нужда не лишает его (бедняка. – М. А.) благородства»; «Перестань презирать мою бедность, которая делает мою доблесть еще более славной»{79}. Однако сама по себе эта топика не случайна (впрочем, она никогда не бывает случайной), отражая не христианский идеал бедности и отнюдь не по-традиционному связывая бедность с ренессансной доблестью. Такое же отношение к богатству свойственно и Салютати. У Бруни оценка большого состояния уже меняется: гуманист пишет о пользе, которую приносит обладание богатством владельцу, – оно открывает доступ к должностям, способствует обретению личного блага. Богатство не толкает к греху, а, напротив, «предоставляет возможность укреплять добродетель», – утверждает Бруни{80}. Ту же мысль развивает Маттео Пальмиери: «Богатство и большие средства служат орудиями, с помощью которых влиятельные люди поступают добродетельно… Истинная похвала каждой добродетели заключена в деятельности, а для деятельности необходимо имущество, пригодное для нее. Поэтому не может быть ни щедрым, ни великодушным тот, кто лишен возможности расходовать средства»{81}. Правда, Пальмиери оговаривает возможность обогащения безнравственными средствами и противопоставляет таким людям (которых он осуждает) тех, кто не попирает при этом нравственных устоев: «Заслуживает посрамления тот, кто ради увеличения собственного имущества наносит вред другим. Те же, кто, не вредя никому, увеличивают свое достояние честными средствами, заслуживают похвалы»{82}. По мнению Бруни, богатство полезно обществу и по той причине, что богатство частных лиц служит основой могущества государства. Эта мысль о социальной роли богатства получает дальнейшее развитие у Поджо Браччолини, рассматривающего его как силу, которая способствует процветанию общества.
Итак, богатство приносит пользу и отдельным людям, и обществу в целом. В этом идейном оправдании богатства присутствует моральный критерий (способ обогащения должен быть нравственным), а подчас – и гражданский. Как первое, так и второе Отличает гуманистическую концепцию богатства от жизненной практики пополанов. «Создателям нового мировоззрения важно было включить богатство как социальный фактор, роль которого была уже очевидна для них, в свою этическую систему»{83}.
Таким образом, гуманисты, опиравшиеся на те тенденции, которые трансформировали городское общество Италии, создали новую, антифеодальную этику.
* * *
Один из важных аспектов ренессансной культуры составляет отношение ее мыслителей и художников к античной цивилизации. О влиянии античности на этих людей свидетельствует само название культуры – «Возрождение», данное ей не историками, а современниками.
Философы, писатели, скульпторы, живописцы увлеченно и настойчиво искали античные рукописи, статуи, монеты, геммы, медали, сосуды. Гуманисты предпринимали длительные и трудные путешествия, чтобы разыскать в монастырях древние книги, этих «благородных узников», находившихся там обычно в полном пренебрежении. С восторгом сообщает Поджо Браччолини своим флорентийским друзьям, как он разыскал в Сен-Галленском монастыре (Швейцария) труд Марка Фабия Квинтилиана «Об ораторском искусстве»: «Там, в большой груде книг, которые долго было бы перечислять, я обнаружил Квинтилиана, сохранившегося целым и невредимым, хотя и заплесневелого и покрытого пылью. Ибо эти книги лежали в библиотеке не так, как того требовали их заслуги, а словно в некой омерзительной мрачной темнице, на дне башни, Куда не стали бы ввергать даже осужденных на казнь»{84}.
Почитание античности получило такое широкое распространение, что в Мантуе чеканилась монета с изображением Вергилия (родившегося вблизи этого города). Доктор богословия, монах августинского ордена и вместе с тем блестящий гуманист XIV в. Луиджи Марсильи, по словам Леонардо Бруни, «владел не только науками, имеющими отношение к религии, но и теми, которые мы называем языческими. С его уст не сходили имена Цицерона, Вергилия, Сенеки и других древних писателей; он не только приводил их мнения и мысли, но весьма часто произносил сказанные ими слова таким образом, что они казались не заимствованными у других, а принадлежащими ему самому»{85}.
Культу античности был подчинен весь уклад жизни Никколо Никколи (1364–1437). Унаследовав значительное состояние от отца, занимавшегося торговлей, он тратил большие средства на приобретение античных медалей, статуй и других «достойных вещей», а также древних рукописей, которые он охотно давал читать «всем тем, кто занимался греческой или латинской словесностью». Этот гуманист пользовался столь широкой популярностью, что «все чужеземцы, которые приезжали в то время во Флоренцию, не считали, что они побывали в ней, если они не посетили Никколи в его доме»{86}. Никколи прославился не трудами (он написал, кроме множества писем друзьям, лишь небольшое пособие по латинской грамматике), а широкой образованностью и той атмосферой античности, которую он сумел воссоздать в своем доме. «Когда он бывал за столом, он пользовался прекраснейшими античными блюдами, и весь его стол был обставлен великолепно изукрашенными сосудами. Пил он из хрустальных или других драгоценных кубков. Видеть его за столом, такого античного, было возвышенным удовольствием», – рассказывает его друг Веспасиано да Бистиччи, владелец мастерской по переписке книг{87}. У него всегда собирались его друзья, «выдающиеся люди», которые, беседуя с ним на изысканной латыни, как бы переносились в древние времена. К концу жизни Никколи полностью разорился и вынужден был жить на пособие, которое ему выдавал Козимо Медичи. 800 томов древних рукописей, собранных Никколи, порлужили, согласно желанию гуманиста, основой одной из первых в Европе публичных библиотек.
«В спасенных при падении Византии рукописях, в вырытых из развалин Рима античных статуях перед изумленным Западом предстал новый мир – греческая древность; перед ее светлыми образами исчезли призраки средневековья…»{88}
Чем же объясняется столь сильное увлечение античной культурой в эпоху Возрождения?
Гуманистам во многом были близки мироощущение людей древнего мира и их культура. Греки, эти, по выражению Маркса, «нормальные дети», и римляне периода расцвета их цивилизации были полны веры в возможности человека, свободного, деятельного, политически активного гражданина. Античный герой – человек мужественный, преодолевающий на своем жизненном пути препятствия, стремящийся к познанию. Таков, к примеру, Одиссей. Гармоничное развитие физических и умственных способностей человека было идеалом античности.
В греческой и римской религиях (а римляне восприняли не только культуру эллинов, но и пантеон их богов) боги антропоморфны не только по своему внешнему виду. Им присущи человеческие достоинства и слабости; они влюбляются (зачастую – в простых смертных), ревнуют, завидуют, ссорятся, занимаются интригами. Им, как и людям, не чужды радости бытия, но в то же время они олицетворяют красоту и мощь, они выше людей, и их страсти более неистовы. Радостное, чувственное восприятие жизни нашло отражение и в античном искусстве. В скульптуре Древней Греции и Рима боги и люди отличаются красотой, ставшей для многих поколений (после средневековья) эталоном. Классической античной культуре свойственно стремление к совершенству. Скульптура и архитектура пластичны, пронизаны ритмом и гармонией. Строгая простота придает образам особую выразительность.
Гуманисты воспринимали искусство Древней Греции и Рима как искусство, имеющее и этическое содержание: его объектом представлялся им человек, не только прекрасный физически, но и выдающийся благодаря своей доблести. Недаром изваяния античных героев они рассматривали как образец для подражания. На гуманистов большое влияние оказала и античная этика (особенно Аристотеля и стоиков), представление о гражданском долге человека как члена общества.
Современные ученые доказали, что античная культура вовсе не была так основательно забыта в средние века, как представлялось раньше.
В Европе хорошо знали ряд римских прозаиков и поэтов (и прежде всего – Вергилия и Овидия); от их произведений средневековье, сохранившее латынь как язык науки, литературы, дипломатии, богослужения, не было отделено языковым барьером. Античная поэзия повлияла на песни вагантов – бродячих студентов и монахов. Изучались отдельные труды Цицерона, Сенеки, Боэция, поэта Лукана. Греческий язык на Западе почти не был известен. Однако со второй половины XJ в. появилась возможность хотя бы ограниченного приобщения к греческой культуре, главным образом при посредничестве арабов, широко воспринявших античную цивилизацию, путем переводов с арабского языка. Европейцы постепенно познакомились с некоторыми сочинениями греческих философов и ученых – Аристотеля, Платона, Прокла и других неоплатоников, математика Евклида, астронома и географа Птолемея, врачей Гиппократа и Галена и др.
Но дело, разумеется, не в том, много ли античных авторов было доступно образованным людям средневековья. Важно, как они приобщались к античности, а это определялось обстановкой, духовной средой, в которой они находились, их; мироотношением. Для этих людей при их почитании античных поэтов и философов, которых они часто цитировали в ученых трудах, культура Древней Греции и Рима была по существу глубоко чуждой. Античность для них – невозвратное прошлое; в центре их внимания находились совсем другие проблемы – греха и благодати, возможности спасения души и пр. Отчетливее всего это видно в их отношении к трудам Аристотеля. Его «Логика», «Физика» и «Метафизика», переведенные в XII в. на латынь, получили в Западной Европе более широкое распространение, чем произведения других античных авторов. В 1209 г. Парижский собор запрещает под угрозой отлучения переписывать, читать и хранить труды Аристотеля, «хитроумные идеи» которого казались церкви опасными. Однако всего несколько десятилетий спустя положение меняется: философы стремятся примирить идеи языческого ученого с христианством, препарировав соответствующим образом его учение. Они видят у Аристотеля (как и у других древних мыслителей) лишь то, что их интересует, и по-своему: у них не только узок угол зрения, но и объекты предстают в искаженном виде. Аристотеля объявляют «Учителем», «Философом», «предтечей Христа в делах природы», а его труды Альберт Великий, Фома Аквинский и другие схоласты привлекают для подкрепления «истин» теологии, заменив аристотелевское понятие первого двигателя представлением о боге как первопричине всего сущего. Правда, логические трактаты Аристотеля сыграли положительную роль, так как легли в основу разработанной схоластикой формальной логики. Но в целом, как отмечал Ленин, «поповщина убила в Аристотеле живое и увековечила мертвое»{89}.
Возрождение открыло античность как бы заново. Вначале все внимание гуманистов было обращено на розыски древнеримских текстов, в первую очередь тех классических авторов, которые не были известны средним векам или находились в небрежении. Уже первый гуманист – Петрарка обнаружил несколько писем Цицерона, по-новому осветивших облик этого писателя и политического деятеля. Позднее нашли другие его письма, трактат «Брут» и многие речи. В XV в. были «открыты» сочинения поэта и философа Лукреция, историка Тацита, архитектора Витрувия, ритора Квинтилиана, писателя Петрония, агронома Колумеллы, врача Корнелия Цельса и др.
Наибольшее влияете на развитие гуманистических идей оказали авторы, мало или совсем неизвестные в средние века: Цицерон, Лукреций, изложивший в своей поэме «О природе вещей» учение Эпикура, Сенека, неоплатоник Плотин. Но и произведения широко читаемых в средние века Аристотеля и Вергилия, а также труды Платона получили иное звучание.
Особое значение для восприятия античного наследия имело освоение греческого языка. В качестве разговорного языка он сохранился в Калабрии (Южная Италия) и Сицилии. Еще Петрарка пытался обучиться греческому у приглашенного им калабрийца Леонтия Пилата, но безуспешно. По существу начало знакомству гуманистов с греческим языком положил приезд из Константинополя во Флоренцию в 1396 г. широко образованного ученого Ма-нуила Хрисолора. Четыре года он преподавал во Флорентийском университете, а затем два года – в Павии и сумел обучить греческому многих гуманистов. Леонардо Бруни красноречиво описывает причины, побудившие его стать учеником Хрисолора: «С юношеской живостью часто говорил я себе: представляется возможность созерцать Гомера, Платона, Демосфена, беседовать и с прочими поэтами, философами и ораторами, насытиться их чудесным учением. Неужели ты лишишь себя этого?.. Какую пользу для знания, какой доступ к славе, какую массу наслаждений извлечешь ты из знакомства с греческим языком!.. Побуждаемый этим, я вполне предался Хрисолору с таким жаром к учению, что даже ночью во сне занят был тем, что выучил за день»{90}.
Хрисолор был первым из плеяды ученых, которых натиск турок на Византию, усилившийся с начала XV в., побудил поселиться в Италии. В то же время немало итальянцев стало приезжать в Константинополь, чтобы изучить язык и приобрести древнегреческие рукописи. Иногда им удавалось вывезти целые библиотеки (так, в 1423 г. Джованни Ауриспа вывез 238 рукописей). Один из итальянских ученых писал, что посещение Константинополя рассматривалось в Италии как свидетельство о завершении образования. «Те, кто не пропитан греческими доктринами, блуждают во тьме как слепые»{91},– заявил гуманист Франческо Филельфо, проживший в византийской столице семь лет. Лекции Гуарино да Верона, Джованни Ауриспы и других побывавших в Византии гуманистов привлекали не только итальянцев, но и французов, немцев, испанцев.
Крупнейшие византийские ученые Георгий Гемист Плифон и его друг и ученик архиепископ Никейский Виссарион сблизились с итальянскими гуманистами во время пребывания во Флоренции на церковном соборе 1438–1439 гг. (вскоре Виссарион окончательно переселился в Италию и, приняв католичество, стал кардиналом). Виссарион и особенно Плифон сыграли очень важную роль в распространении в гуманистической среде учения Платона и неоплатоников. «Дом кардинала на Квиринале в Риме стал своеобразным. эпицентром платонической экспансии… И тем не менее именно Плифон своей яростной борьбой за Платона, своей теоретической и практической деятельностью внес наибольший вклад в дело распространения платонизма»{92}. Во второй половине XIV – первой половине XV в. происходило массовое переселение византийских ученых на Запад – не только вследствие усилившейся угрозы турецкого завоевания, но и потому, что интеллектуальный климат ренессансной Италии «оказался для них гораздо более пригодным, нежели нетерпимая идеологическая атмосфера… в Византии»{93}. Множество византийских философов, писателей, учителей, спасаясь от османского ига, бежали в Италию после захвата Константинополя турками (1453).
Византийские ученые, как и итальянские гуманисты, знакомили европейцев с древнегреческими авторами, переводя их сочинения на латынь. Благодаря им Запад узнал Гомера и Софокла, Геродота и Фукидида, Демосфена и Эпикура, Архимеда, Плутарха и Лукиана, а также те произведения Платона и Аристотеля («Евдеменова этика», «Механика» и др.), Евклида, Гиппократа и Галена, Птолемея, Плотина, которые не были известны в средние века. В сущности большинство греческих и римских философов, ученых и писателей, творения которых дошли до нашего времени, были возвращены человечеству в эпоху Ренессанса.
Заслугой гуманистов явилось не только обнаружение и перевод античных произведений, но и неустанное переписывание рукописей – единственный способ их размножения до изобретения в середине XV в. книгопечатания, благодаря которому сочинения античных авторов, как и труды самих гуманистов, стали доступны гораздо более широким кругам населения.
Не всё, однако, в античном мышлении и культуре было близко гуманистическим кругам. В основе античной философии, искусства и поэзии лежало непосредственное восприятие действительности: человек не вычленял себя из вселенной, ощущал себя частью окружающего мира и общества. Древнегреческая классическая цивилизация не знает индивидуализации. Лишь позднее, в философии, литературе и искусстве периода эллинизма и в эпоху Римской империи, находит в определенной степени выражение самосознание индивида. И все же индивидуализм в полном смысле этого слова связан с Возрождением.
Однако, чтобы это стало возможным, понадобился длительный период. Именно средневековье разорвало первичные связи между человеком и космосом и в то же время – между телом и духом, создавая дуализм тела и высшего начала – духа. Обращаясь к богу, человек средневековья должен был углубиться в собственный душевный мир. «Бесконечные поколения аскетов, изо дня в день занятых исключительно попытками привести свою психику в желательное состояние, усердно и дотошно замечавших, какие внешние предметы оказывают на душу то или иное воздействие, как влияет на психическое состояние поза, речь, пребывание среди природы и т. п., накопили неисчерпаемый опыт психологического самонаблюдения. Кроме всего прочего, следует иметь в виду, что в этой культуре самоанализа средневековые люди были, в общем, пионерами… в этом отношении Ренессанс, наполнивший достижения веков монашеской мистики Новым, мирским содержанием, ближе к средневековью, чем к своим грекоримским образцам»{94}.
Средневековое представление о том, что каждый индивид несет нравственную ответственность за все человечество и обязан активно содействовать его спасению, сам драматизм неразрешимого противоречия между плотским и духовным началом, между наклонностью к греху и тягой к божественному, хотя и были со временем преодолены гуманизмом, послужили стимулом к формированию разных философских школ, каждая из которых преодолевала это противоречие по-своему.
