Текст книги "От Данте к Альберти"
Автор книги: Мэри Абрамсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
В написанном незадолго до смерти «Домострое» Альберти говорит: «В человеческую душу природа заложила некие искры, способные осветить ум лучами разума. Ты не найдешь никого, кому не доставляло бы удовольствия прекрасное, кто не испытывал бы страстного тяготения к добру. Поистине нет ничего прекраснее добродетели, ничего… полезнее добра»{296}. Virt* играет важную роль в жизни как отдельных семей, так и целых государств. Судьба не может отнять у человека virt*, благодаря которой человек способен обрести вечную и бессмертную славу. Virt* столь же неотъемлема от него, как здоровье. Это слово, повторяющееся в его трактатах несчетное число раз, очень емко. Оно означает не только доблесть, добродетель, но и твердость духа. Наконец, для Альберти virt* заключается в деятельном добре – неустанной работе, которая лежит в основе взаимоотношений между членами общества.
Труд – не проклятие, на которое люди осуждены за грехи, а средство обрести славу и счастье, добиться совершенства – «стать чем-то большим, чем мы являемся». Эта мысль заключена, в трактате «Бегство от несчастий»: «И мы, подобно судну, которому следует не гнить в гавани, а бороздить море, – мы стремимся с помощью труда достигнуть похвальной и славной цели»{297}. Альберти имеет в виду труд созидательный, творческий, так как лишь человеку дано, пишет он в «Домострое», «исследовать причины вещей, постигать свои мысли и давать оценку своим деяниям»{298}. Активная деятельность во благо себе самому и обществу – такова, по мнению Альберти, жизненная цель. «Заранее зная, что мы смертны и что на нас могут обрушиться любые бедствия, мы тем не менее должны делать то, что так высоко ценили мудрецы: трудиться, чтобы прошлое и настоящее принесли пользу временам, еще не наступившим». Но при этом человеку следует гармонично сочетать собственные интересы с интересами общества – эта идея повторяется в его произведениях неоднократно. Человек должен вести такую жизнь, чтобы быть «довольным самим собой, ценимым другими и полезным многим»{299}. В этом и заключается счастье. Наивысшего почета заслуживает человек, который «посвящает себя тому, чтобы навеки прославить свою родину, своих граждан и свою семью»{300}. Более того, «безнравственно не оказывать сопротивления злу там, где вы можете это сделать; и тот, кто допускает несправедливость в других, неправеден сам», – говорится в «Домострое»{301}.
Человек возвышается над прочими смертными созданиями благодаря разуму, который делает его сопричастным не только земному, но и небесному. Наука, искусство, нравственность – таковы плоды разума: обладая разумом, человек уподобляется богу. Если стоик Сенека говорил о необходимости соразмерить свои силы с возможностями, Альберти настаивает на том, чтобы люди дерзали, отваживались на многое. Человек способен господствовать над внешним миром, но он должен считаться с законами природы, а для этого должен их познавать. «Человек рожден, чтобы быть угодным богу, чтобы познать истинную первопричину вещей»{302}. Разум и знание дают человеку возможность быть свободным в рамках естественного порядка вещей. В то же время разум рождает в человеке чувство ответственности перед собой и перед обществом. «Знание… приобретает в концепции Альберти и глубокий социальный смысл. Оно – достояние всего общества и важное условие раскрытия всех его потенций»{303}.
Человек, общество, мир, окружающий человека, должны находиться в гармоничном согласии. Гармония «охватывает всю жизнь человеческую, пронизывает всю природу вещей. Ибо все, что производит природа, все это соразмеряется законом гармонии. И нет у природы большей заботы, чем та, чтобы произведенное ею было вполне совершенно. Этого никак не достичь без гармонии, ибо без нее распадается высшее согласие частей»{304}.
Таким образом, источником деятельности человека является он сам; в себе, своем разуме черпает он необходимые силы, и поприщем этой деятельности служат окружающая его среда и общество. Высшее счастье заключено не в созерцании бога и мистическом слиянии с ним, а в созидательном труде, и именно такой труд угоден богу. Праздность же является корнем всех потоков. Перед человеческим духом, интеллектом ставятся чисто земные цели. Благочестивые размышления о религии встречаются в его трактатах, но на первый план, оттесняя традиционные идеи греха и искупления, ничтожности человека, выступает человек – прекрасный и благородный, приближающийся к богу благодаря своему разуму и творчеству.
В теории искусства Альберти всегда чувствуется философ и политик, а в его этике – человек искусства. На гармонии – чувстве меры, пропорции, чувстве прекрасного основывается и описанный Альберти идеальный город, который должен быть построен по законам архитектуры. С эстетическим аспектом его устройства и утилитарным (водоснабжение и пр.) соседствует социальный.
Этот город по сути своей – итальянское государство того времени, т. е. государство, уже превратившееся в синьорию, но трансформированное воображением гуманиста. «В самой основе теории архитектуры Альберти лежит определенная философия общества, представление о социальных градациях внутри этого общества, распределение людей по различию их «достоинства» и соответственно по различию «подобающего» каждому из них», – писал советский ученый В. П. Зубов{305}. Любопытно предостережение гуманиста против опасности, которую таит в себе тяга к роскоши людей весьма скромного достатка: «Хорошо все соизмерять с достоинством каждого… Я предпочел бы, чтобы в частных домах у самых богатых лучше какое-нибудь украшение отсутствовало, чем у людей скромных и незначительных проявилась малейшая роскошь»{306}. Различая два типа государства – городскую республику и тиранию, Альберти полагает, что тиран должен иметь в городе крепость, чтобы можно было напасть «на врагов, на граждан и на своих солдат, если того потребует мятеж или измена»{307}. У сената должен быть укреплен вход, чтобы «бессмысленный народ, возбужденный каким-либо мятежным зачинщиком, в безрассудном неистовом смятении не мог беспрепятственно ворваться, угрожая отцам»{308}.
Общественная структура современного Альберти государства сопоставляется в «Домострое» со структурой семьи, в которой все члены и слуги обязаны подчиняться ее кормчему – главе семьи. Мудрый, доброжелательный и образованный кормчий обладает полной властью и по допускает у близких ему людей «разнузданной свободы». Так реальные контуры тирании проступают через изображение идеального города, т. е. государства. Сухо дидактически звучит заключение беспощадной сатиры «Мом»: герой оставляет Юпитеру трактат о государе, в котором даются следующие наставления: «Государю в его поведении следует [избегать крайностей]: он не должен ни уклоняться от всех дел, ни делать все сам… Он обязан позаботиться как о том, чтобы никто не владел чрезмерными богатствами, так и о том, чтобы не слишком много людей было бедными и находилось в безвыходном положении… Воздерживаться от перемен, – разве что к этому побуждает настоятельная необходимость сохранить достоинство государства или же твердая надежда увеличить его славу. Придерживаться пышности в публичной жизни и быть бережливым в частной… Добиваться спокойствия для своих [граждан] и славы для себя предпочтительнее мирными средствами, чем силой оружия. Терпеливо выслушивать просьбы и снисходительно относиться к недостойным поступкам людей низкого положения, если он желает, чтобы низшие смиренно переносили его роскошь»{309}. И снова в советах Мома Юпитеру отражены резкие контрасты времени Альберти, заметно его стремление сгладить их (при сохранении социальных различий), создать утопический образ государства устойчивого, не опасающегося внутренних бурь, основанного на разуме и гармонии – в соответствии с идеализированным образом человека, живущего в подобном городе.
Свои идеи Альберти стремился сделать достоянием широких пополанских кругов. Поэтому во многих произведениях он намеренно обращается к народному итальянскому языку. «Неужели кто-нибудь станет меня опрометчиво упрекать за то, что я пишу так, чтобы люди меня понимали? И не похвалит ли меня скорее человек благоразумный за то, что, пользуясь языком понятным, я больше стараюсь помочь многим, чем нравиться немногим? Ибо всем известно, что в наши дни образованных людей чрезвычайно мало»{310}. При этом Альберти немало способствовал развитию литературного итальянского языка. «Никто не прилагал больше усилий к тому, чтобы обогатить этот язык, чем Баттиста Альберти… Ему удалось придать нашему языку красноречие, характер и благородство латыни», – пишет младший друг Альберти – гуманист Кристофоро Ландино{311}.
Альберти пишет о вопросах, живо интересующих состоятельных горожан: в книге «О семье» он останавливается на наилучшем, по его мнению, образе жизни, ведении хозяйства, взаимоотношениях между домочадцами, воспитании детей и пр.{312} Большое внимание уделяется в этом трактате роли денег в жизни человека и общества и способам их расходования. «Тот, кто никогда не испытывал, какую боль и разочарование причиняет необходимость из-за нужды обращаться за помощью к другим, не знает, насколько полезны деньги… Кто живет в бедности… испытывает в этом мире большую нужду и большие лишения, и, может быть, ему было бы лучше умереть, чем жить в нищете», – говорит участник одного из диалогов «О семье»{313} – Джаноццо. Деньги лежат в основе всех занятий и промыслов, являются нервом ремесел, дают возможность удовлетворять любые желания, иметь дом и виллу. Для того чтобы обеспечить достаток в доме, «следует быть рачительным и остерегаться излишних расходов как смертельного врага». Вместе с тем надо избегать скупости, поскольку скупые никогда не бывают счастливыми, никогда не наслаждаются хотя бы частью своего богатства – аргументация вполне в духе пополанов того времени. Альберти – сторонник умеренности. Как Джаноццо, так и его собеседник Лионардо убеждены в необходимости при расходовании денег «придерживаться середины между слишком малым и чрезмерным»{314}. Природа должна служить человеку образцом для подражания, а она являет собой пример не только красоты и плодородия, но и бережливости.
О том, что надо избегать излишней роскоши, говорится и в трактате об архитектуре. Здесь этот мотив обретает этическое и социальное звучание. Обращаясь к назидательному примеру Древнего Рима, Альберти пишет: «Итак, доброе старое время по доброму обычаю соблюдало умеренность и в общественном, и в частном. А впоследствии, при расширении империи, почти повсюду роскошь возросла». Богатство ценится гуманистом высоко, однако не превыше всего. «Тот, кто хочет найти верное и правильное украшение, тот понимает, что оно заключается не в размерах богатства, а более всего в дарованиях ума»{315}. Неизмеримо важнее для человека разум, талант. И, конечно, доблесть, столь много значащая для Альберти. «Я из тех, мои сыновья, – говорит Лоренцо в первой книге «О семье», – кто скорее предпочел бы оставить вам в наследство доблесть, чем все богатства, но это не в моей власти»{316}. Это – не простая риторика, а убеждение; именно такие идеи определяли его отношение к миру. В то же время понятно и широкое распространение трактата «О семье» (в особенности его третьей книги – о главе семьи и ведении хозяйства), ставшего настольной книгой в пополанской среде.
Мы до сих пор останавливались на той стороне творчества Альберти, которая снискала ему столь широкую известность в эпоху Возрождения и наиболее полно изучена исследователями. Однако его личность и творчество не столь гармоничны, как представлялось долгое время (в обнаружении этого – немалая заслуга Э. Гарэна){317}. В таких произведениях, как «Мом» и «Застольные беседы» (написанные в разное время), остроироничный взгляд на жизнь соседствует с гротеском, причудливой фантазией, кошмарными видениями. Мир изображается как скопище глупцов, жизнь теряет всякий смысл, успокоение дает только смерть. «О мы, находящиеся в крайне бедственном положении и испытывающие тягостные несчастия смертные… которые никогда не могут избавиться от бед и мучения и которым повседневно грозят новые горести, так что каждому приходится жить в вечной скорби…»{318} «Человек – самый слабый… из всех живых существ на земле… почти тень сна»{319}, – порой вырывается у Альберти, Природа находится в непрестанном изменении: «Ты видишь землю то покрытой цветами, то отягощенной плодами и фруктами, то нагой, лишенной листвы, то унылой и мрачной из-за льда и снега, убелившего землю и вершины гор… И так происходит всегда, в бесконечном разнообразии», – говорится в «Теодженио». Но человек, включенный в этот вечный круговорот природы, не только неуклонно движется к своему концу: он оказывается во власти фортуны, свирепствующей за пределами законов природы. Подчас Альберти изображает человека как врага природы, всех живых существ (которых он поедает), врага человеческого рода и даже врага себе, ибо он мучает и терзает также самого себя{320}. Страшные кошмары предстают перед читателем в некоторых «Застольных беседах»{321}. В одном из диалогов («Несчастья») герой говорит о несправедливости фортуны, которая ввергла его в очень тяжелое положение, одиночество и нужду, несмотря на его высокие достоинства, в то время как людей бесстыдных, недостойных и бесчестных она наградила богатствами, благами и властью{322}.
Пожалуй, более всего окрашена горечью сатира «Мом». Сын ночи, злой и честолюбивый насмешник Мом вносит беспорядок в жизнь богов, которых он обвиняет в том, что из-за их пренебрежения делами на земле царит несправедливость. В результате интриги богов он был низвергнут на землю, где превратился в философа. Позднее Юпитер подвергает Мома за вносимые им раздоры суровой каре. Сам Юпитер, легкомысленный, неумный и тщеславный, желая исправить мир, все более запутывается в трудностях (что грозит нарушить разумный порядок в обществе), пока не решает оставить свой замысел, – идея, типичная для политической концепции Альберти, порицающего перемены. Самое сильное впечатление производит в «Моме» изображение людей: они обречены всю жизнь носить маски, которые сбрасывают только в момент смерти, когда Харон готовится переправлять их через Стикс. «Теперь я вижу притворство этого человека и то, что оно проистекает из обычая носить маску», – говорит умерший Геласт о своем бывшем друге Харону{323}.
Посвятив первую книгу «Застольных бесед» Тосканелли, Альберти пишет ему: «Ты, мой дорогой Пдоло, лечишь тела больных горькими и тошнотворными лекарствами, я же в этих моих сочинениях стремлюсь излечить болезни духа шуткой и смехом»{324}. Впрочем, Альберти намеревался исцелить человечество не смехом, а язвительной сатирой. Недаром «Мом», напечатанный в 1520 г. и до этого малоизвестный в Европе, близок по характеру «Похвале глупости» Эразма Роттердамского. Альберти пишет Паоло, что следует приучиться терпеливо переносить удары судьбы, если нельзя одержать верх над ней с помощью доблести. Представление о том, что человек – временами лишь игрушка в руках слепой судьбы, близко к концепции мыслителей XVI в. – Макьявелли и особенно Гвиччардини, полагавших, что не всегда людям удается благодаря своей доблести, смелости и упорству одолеть неблагоприятное стечение обстоятельств и воздействовать на ход событий.
Горечь сомнения, звучащая в некоторых трудах Альберти, а иногда даже полная утрата веры в людей – безумцев и лицемеров парадоксальным образом сочетается с оптимистическим звучанием других произведений гуманиста. Причину этого контрастного видения мира нельзя сводить к тягостным личным переживаниям, испытанным Альберти в юности. Мироощущение и мысль Альберти порой трагичны: он утрачивает свою уверенность во всемогуществе человеческого разума, будущее таит в себе угрозу чего-то неведомого, страшного, способного внезапно обрушиться на человека, каким бы стойким он ни был. Альберти временами ощущает невозможность находиться в том уравновешенном, безмятежно прекрасном мире, который создало воображение ранних гуманистов; может быть, он смутно чувствует несоответствие своих идеалов действительности: ему в меньшей мере присуща их счастливая способность не замечать дисгармонии между реальным миром и творимым гуманистами (и самим Альберти) мифом. Разлад, свойственный Альберти, не похож на душевное смятение Петрарки, лишь вступающего в новую эпоху. Это – скорее интуитивное предчувствие упадка Возрождения, который был, впрочем, пока далек; мир еще не обернулся для гуманистов своей трагической стороной, как это произойдет в период Позднего Возрождения и найдет свое выражение, к примеру, в творениях Микеланджело последних десятилетий его жизни. Отмеченная особенность мышления и мироощущения Альберти придает его произведениям особую глубину и напряженность.
Маттео Пальмиери записал: «1472 год. Леон-Баттиста Альберти, муж тонкого ума и редкой учености, умер в Риме, оставив превосходное сочинение об архитектуре»{325}. По мнению многих современников, он был «ученейшим, весьма красноречивым, по своему характеру прямодушным и щедрым, гордостью Флоренции и Италии, чей необычайный ум, божественный и всемогущий, достоин… восхваления и восхищения»{326}. С этой оценкой, если лишить ее характерных для того времени преувеличений, можно согласиться. Та роль, которую Альберти сыграл в истории итальянского Возрождения, обусловлена именно сочетанием его необычайно разносторонних талантов и гражданской направленностью его этики.
Эпилог
ЧЕЛОВЕК И ВСЕЛЕННАЯ
С 60–70-х годов XV столетия итальянский, и прежде всего флорентийский, гуманизм вступает в новую стадию развития. Вызвано это разнообразными причинами как внешнего, так и внутреннего характера. Прежде всего изменяется социальная и политическая обстановка. Республика Флоренции – главного оплота политических свобод – перерождается в синьорию. «Гражданский гуманизм» постепенно лишается основы, на которой он вырос. В творчестве отдельных мыслителей еще звучат характерные для него мотивы. Еще жив в 60-х годах Альберти; Аламанпо Ринуччиии в своих трудах призывает к активной жизни в обществе, политической деятельности, имеющей целью общее благо. Однако все отчетливее обнаруживается беспочвенность этих идей. Поэтому у многих гуманистов понятие деятельности, ее целей трансформируется: это уже не общественная деятельность, а только творческая – занятие наукой. Некоторые важные вопросы ренессансной философии либо были исчерпаны, либо утратили в изменившихся условиях свою актуальность. Вместе с тем перед гуманистической философией встают новые, более широкие проблемы, которые еще не могли ставить гуманисты предшествовавших поколений. Речь идет об основных проблемах бытия, о месте человека в космосе. Закономерно наступление следующего этапа в развитии гуманистической мысли – широкого философского обоснования гуманизма в плане онтологическом и дальнейшего возвеличения человека.
Средством этого возвеличения стала философия Платона, истолкованная в духе неоплатоников, с трудами которых Европу познакомили в XV в. византийские ученые и философы самой Италии, в том числе Марсилио Фичино (1433–1499).
В 1462 г. под покровительством Козимо Медичи сформировался кружок ученых, основателем и главой которого являлся. Фичино.
Марсилио Фичино, сын врача, поселившись после завершения медицинского образования во Флоренции, посвятил себя – по предложению Козимо Медичи – изучению платоновской философии и переводу на латинский язык трудов Платона и неоплатоников (Плотина, Прокла и др.). В вилле Кареджи (в окрестностях Флоренции), которую вскоре подарил ему Козимо, стала систематически собираться группа философов, поэтов, риторов, юристов, музыкантов, обсуждавших философские, литературные и политические вопросы. Подражая древним, члены кружка называли его Академией. Позднее, при Лоренцо Великолепном, этот кружок превратился в так называемую Платоновскую академию. Ее участники собирались то при дворе Лоренцо, то по-прежнему в Кареджи, то в Камальдоли, то во флорентийском соборе Санта Мария дель Фьоре, где Фичино читал лекции.
Идеалистическая философия Фичино, которую он сам называл «благочестивой философией» или «ученой религией», представляла собой своеобразный синтез платонизма и христианства. Однако само христианство у Фичино – это христианство беспредельно расширенное, включающее в себя все предшествующие религии и утратившее ортодоксальный характер. Фичино пишет, что по воле божественного провидения «благочестивая философия родилась некогда у персов с Зороастром и у древних египтян с Гермесом Трисмегистом{327}, вскармливалась далее у фракийцев с Орфеем… затем достигла расцвета у греков и италийцев с Пифагором и получила свою окончательную форму в Афинах у божественного Платона»{328}. Пифагор, Сократ и Платон являются, по убеждению Фичино, предтечами христианства. Некоторые античные философы, кончая Платоном, «окутывали святые тайны божественных истин покровом математических чисел и фигур или поэтическим вымыслом», для того чтобы к ним но имели доступа непосвященные. «Наконец, Плотин совлек с теологии эти покровы и первым и единственным… истолковал с помощью божественного света тайны древних»{329}.
Вера уже не может основываться на чудесах, полагает Фичино, она нуждается в философском рациональном обосновании. Платоновский Разум поможет укрепить основы христианской религии, пролагая ей путь к сердцам людей, и будет способствовать тому, что все народы признают ее истинной верой.
В своем главном труде «Платоновская теология о бессмертии души» Фичино изображает мир в духе платонизма. Этот мир представляет собой гармоничное целое. Высшей ступенью является бог. Он – первопричина всего сущего и в то же время включает в себя всю вселенную. Ниже бога – ангелы, или небесные Духи. Срединное положение во вселенной занимает человеческая душа. Опа двоякой, небесной и земной, природы, существует и в вечности, и во времени, находится между божественным и материальным началом. Поэтому душа может возноситься к богу. В то же время только душа, наделенная разумом, способна быть творческим и созидательным началом в телесном мире. Следующую ступень составляют качества, которые придают форму пассивному, низшему аморфному началу – телесности, простой первичной материи. Эта бесформенная материя «далее всего отстоит от творца и ближе всего к ничему»{330}. Таким образом, центральное место в мироздании принадлежит душе, являющейся связующим звеном, посредником между высшими и низшими субстанциями, по выражению Фичипо, «скрепой вселенной» (copula mundi). В комментарии на «Пир» Платона Фичино так рисует картину мира: «Божественная сила, все превосходящая, породив ангелов и души, тотчас же милосердно вливает в них, как в своих сыновей, сияние свое, в котором заключена плодоносная сила всего создаваемого. В ангелах и душах, как наиболее близких к божественной силе, она начертала гораздо более тщательно, чем в мире материи, строй и порядок всего мира. По этой причине та картина мира, которую мы видим, отчетливее всего сверкает в ангелах и душах. В них заключена форма каждой небесной сферы, солнца, луны и прочих светил, стихий, камней, деревьев, каждого из животных. Картины этого рода называются у платоников в ангелах прообразами и идеями, в душах – логосами (логос – разум. – М. А.) и понятиями, в материальном мире – формами и образами; ясные в материальном мире, они более ясны в душе и наиболее ясны в уме ангела. Таким образом, один лик божий сияет в трех по порядку расположенных зеркалах: в ангеле, в душе, в теле мира»{331}. В отличие от средневекового взгляда на человеческую природу как на нечто недостойное, орудие сатаны, Фичино и в ней видит частицу и отражение божества, получающую от него сияние и являющуюся частью гармоничного мироздания.
«Бог, оставаясь замкнутым в себе, вместе с тем находится везде». Материальная вселенная вращается вокруг него, чтобы воспринять бога каждой своей частицей. «Нет ничего другого, кроме всеобщей природы вещей, которая и является богом»{332}, – заявляет Фичино. У Фичино «не бог растворяется в мире, а скорее мир заключен в боге. И однако, пусть еще иерархически понятое, единство мира и бога свидетельствует о принципиально иной по сравнению с ортодоксальным креационизмом диалектической картине мира, исходящей из признания глубочайшей внутренней взаимосвязи природы и бога»{333}.
Бог является воплощением блага, добра, красоты, которые он изливает на вращающееся вокруг него: душу, природу, материю. Это неразрывное целое, состоящее из бесчисленного множества частиц, проникнуто любовью. Враждебность духа и плоти исчезает.
Незримый свет бога служит источником света, пронизывающего вселенную и проявляющегося в красоте, любви, тепле, которое «ведет свое происхождение от света». «Душа, воспламененная любовью, тем ярче светит, тем глубже видит и ощущает тем большее блаженство, чем сильнее она пылает». Счастье людей заключается в отдаче себя тому, кто олицетворяет высшую красоту, и путем полной самоотдачи люди вновь обретают себя. «Солнце притягивает к себе цветы и листья, луна движет водами и Марс – ветрами… Так каждого притягивает то, что доставляет ему радость»{334}.
Высшее счастье заключается в мистическом созерцании бога и слиянии с ним. Тем не менее – и это также отличает Марсилио Фичино от средневековых богословов – наслаждение красотой земного мира не отрицается, а признается ступенью на пути к высшему счастью. «Красота есть некая прелесть, живая и духовная, влитая сияющим лучом бога сначала в ангела, затем в души людей, в форумы тел и звуки, которая посредством разума, зрения и слуха движет и услаждает наши души, услаждая, влечет, и, увлекая, воспламеняет горящей любовью»{335}. Любовь, которая познает красоту мира, занимает, по Фичино, огромное место в жизни людей. Именно она дает душе человеческой возможность и силу воспарить ввысь, «превращает душу в бога»{336}. Но душа питает любовь и к телу, о котором она повседневно заботится. С помощью естественного света душа взирает на себя и тело, посредством сверхъестественного света, побуждаемая любовью (которую Фичино называет «божественным безумием»), она созерцает высшие ступени иерархии мироздания.
Фичиновская картина мира необыкновенно поэтична. Она полна возвышенной красоты. Мир находится в непрерывном движении. Участник Платоновской академии – поэт Анджело Полициано прославляет Фичино за возрождение платоновской философии: «Марсилио Фичино, флорентиец, чья кифара намного успешнее, чем [кифара] фракийца Орфея, вернула к жизни подлинную Эвридику, а именно – мудрость Платона»{337}.
Философия Фичино приводит его к гуманистической концепции высокого достоинства человека. Присутствие в человеке божественного начала возвышает его над животным. В душе человека заключено естественное влечение к бесконечному, что придает ему силу с помощью духа господствовать над телесными побуждениями и тем содействовать торжеству души. Фичино подразумевает под этим не аскетическое подавление естественной природы человека: он говорит о тесном родстве между его ощущениями и разумом. Однако разум он считает неизмеримо более высоким по сравнению с ощущениями: своими телесными нуждами человек в состоянии пренебречь, как это делал Диоген, ходивший зимой босиком по снегу.
Поскольку душа бессмертна и обладает способностью приближаться к богу, созерцая с высоты вселенную, человек обретает свободу и мудрость. Это делает его господином своей судьбы. «Дурным людям и благая фортуна причиняет зло, добрым же злая фортуна приносит добро»{338}.
Человеку свойственна тяга к познанию, небо не кажется ему слишком высоким, центр земли – слишком глубоким, для него не существует непреодолимых препятствий. Но поскольку человек не может существовать вечно, он стремится создать творения, память о которых сохранится в веках. Своим творчеством он в состоянии соперничать с природой, заставляя служить себе животных. Превосходство человека над ними заключается в умении говорить и писать, разнообразной сознательной деятельности, занятиях науками, искусствами и поэзией. Наконец, человек отличается от животных тем, что только он способен жертвовать собой ради общего блага. Разум, интеллект порождает творческие способности, его созидательная активность и мощь безграничны, он сопри-частей вечности.
Это гуманистическое представление о человеке влекло за собой стремление повелевать силами природы, используя сверхъестественные средства. Фичино, который перевел свод герметических книг, пытался достигнуть этого с помощью «натуральной магии» (magia naturale), пользуясь, в частности, пифагорейской символикой чисел. Его перевод сразу же приобрел широкую известность в Италии.
В своем стремлении к познанию человек уподобляется богу. Правда, «присущая нам способность познания исходит от бога»{339}, и познание, согласно концепции Фичино, является не результатом опыта, а даром божественного откровения. Подлинное знание о мире находится не в самом мире, а в боге, который хранит идеи (образы) сотворенного им мира.
Поскольку Фичино считал, что познание высшей истины было доступно, хотя и в ограниченной форме, египтянам, персам, евреям, грекам, римлянам, арабам, а приверженцам христианской религии оно открылось в наиболее полной форме, его философия и в этом аспекте по сути своей была обращена против церковной догматики.
Таким образом, видоизмененный платонизм Фичино – не просто узкая доктрина: это целостное мировоззрение, приближающееся к пантеизму. С помощью философских категорий Платона были поставлены кардинальные проблемы гуманизма. В силу этих причин философия Фичино оказала сильное воздействие на культуру конца XV и следующего столетия в самых различных ее аспектах.
Учеником и другом Фичино был один из самых блестящих гуманистов XV столетия Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494), человек необыкновенных способностей и учености. Несмотря на то, что он умер в возрасте 31 года, он оставил неизгладимый след в истории гуманистической мысли, Сын одного из знатных сеньоров, человек очень богатый, Пико с ранней юности посвятил себя интенсивным занятиям философией и другими пауками. Кроме латинского и греческого, он овладел также халдейским, древнееврейским и арабским, а в общей сложности изучил около 20 языков.
Пико резко критикует гуманистов-филологов, которые к этому времени стали превращаться в ограниченных истолкователей стиля Цицерона и других риторов. В письме к гуманисту Эрмолао Барбаро Пико заявляет: «Мы будем обретаться не в школах грамматиков, а в академиях философов и кружках мудрецов, где ведутся споры не о матери Андромахи, детях Ниобы и прочих ничтожных вопросах, а о сути человеческих и божественных предметов»{340}. Следовательно, он осуждает не филологию вообще: в этом письме Пико подчеркивает, что его презрение вызывают «лишь те грамматики, которые похваляются своей филологической ученостью и не знают философии»{341}.
