Текст книги "От Данте к Альберти"
Автор книги: Мэри Абрамсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
И еще один важный аспект ренессансного портрета: требование, предъявляемое эпохой к каждому художнику, – «умение видеть» (Леонардо да Винчи) – сочеталось с героизацией человека. Поэтому портретная живопись имела как бы два плана, сливавшихся воедино: изображая конкретного человека, художник одновременно передавал свое представление о ренессансном человеке как таковом, его страстях и заблуждениях, но прежде всего – о его мужестве и героизме. Каждый портрет, живописный или скульптурный (как и любое другое произведение искусства), – нечто большее, чем оригинал, в нем проступает гуманистическое начало.
Новое и важное значение приобретает жест. Повторявшиеся в иконе одни и те же традиционные жесты, имевшие определенное символическое значение, понемногу, начиная с Джотто, заменяются жестикуляцией, обладающей психологической значимостью, передающей душевное состояние персонажей и их взаимоотношения. Кроме того, жесты и позы нередко имели своей целью придать телу пластичность.
Фон, который на иконах был золотым, сменился находящимся в глубине картины или фрески архитектурным планом или стилизованным пейзажем: художники изображали холмы Умбрии или Тосканы, суровые скалы, купы деревьев или тростник, растущий по берегам Арно. Но этот пейзаж еще не имел самодовлеющего значения и служил лишь обрамлением для образа человека или сцен, развертывавшихся на его фоне.
Интерьер – внутреннее убранство комнат, пышные одежды богатого итальянца того времени, в которые были облачены евангельские персонажи, различные вещные детали – все это объясняется пристальным интересом живописцев к тому красочному миру, который открылся глазам людей Возрождения, но отнюдь не затемняет главного в картине.
Вместе с тем многие сюжеты и детали аллегоричны. Эти иносказания окончательно сложились во второй половине XV в. в связи с расцветом гуманистического неоплатонизма. Сюжеты, почерпнутые в античной мифологии, подчас приобретают особый смысл{131}, с определенными образами связано прославление красоты, высоких этических ценностей. Например, на дворцовых фресках или картинах, украшавших палаццо, Афина Паллада служила символом мудрости и искусств; Аполлон – музыки, поэзии, интеллекта; царство Венеры означало могущество, которым обладает природа, торжество самой жизни и т. п. Современным ученым трудно, а подчас невозможно раскрыть смысл большинства аллегорий. Но не вызывает сомнения, что содержание, вкладываемое в них, обусловливалось теми гуманистическими идеями, которые были присущи художнику (как, впрочем, и заказчику).
Таким образом, аллегоризм искусства Возрождения коренным образом отличался от аллегоризма средневекового искусства.
В дальнейшем Высокое Возрождение синтезировало находки предшествовавшего периода и вместе с тем явилось качественно новым этапом в истории искусства,
* * *
В средние века люди свободных профессий – преподаватели школ и университетов, нотариусы, врачи, аптекари, художники и др. – являлись членами корпораций, объединявших людей данной профессии (которую они, как правило, наследовали от своих отцов), строго регламентировавших не только их деятельность, но и другие стороны жизни. Каждая корпорация предписывала своим членам определенный стереотип поведения в обществе и, в известных рамках, даже систему взглядов.
Рождение гуманизма означало появление сравнительно широкой группы людей, которые были творцами новой культуры. Эти люди происходили из разных социальных кругов; среди них были сыновья богатых купцов, знатных людей, нотариусов, аптекарей и пр. Некоторые гуманисты заняли высокое положение в обществе благодаря своим личным качествам и прославленной учености. Впрочем, во Флоренции, по подсчетам современных ученых, из 45 самых известных гуманистов XV в. 39 были выходцами из богатых семейств. Гуманисты не принадлежали к какой-либо корпорации; они различались по своим занятиям: среди них были руководители школ, профессора университетов, переписчики книг, богословы и секретари папской курии, канцлеры республики и пр. Симптоматично, что связь ученых с церковью постепенно слабела, и в начале XVI в. уже половину итальянских ученых (более ста человек) со ста в л ял их миряне, жившие на доходы от профессиональной деятельности или от своего имущества.
Главным содержанием своей жизни гуманисты считали изучение античных трудов и сочинение собственных трактатов. Петрарка написал Боккаччо: «Постоянный усердный труд питает мою душу. Если я начну меньше трудиться и искать отдыха, я сразу же перестану жить…», ибо «жизнь, лишенная деятельности, не является жизнью, а пустым и бесполезным прозябаниях»{132}. Несколько позднее Верджерио сообщает из Феррары во время эпидемии чумы: «Я… ревностно предаюсь своим занятиям. чтобы, если наступит смерть, которую каждый должен считать близкой в это гибельное время, не оказалось бы, что я прожил праздную и бесполезную жизнь»{133}. Однако, поскольку материальное положение гуманистов было разным, часть их вынуждена была зарабатывать себе на жизнь другими способами (если они не получали субсидий от мецената), отдавая гуманистическим занятиям лишь досуг. Иногда им удавалось внести гуманистическое содержание и в профессиональную деятельность: Салюта-ти и его преемники, являясь должностными лицами Флорентийской республики, сумели видоизменить свои прямые обязанности, превратив классическую латынь в язык государственных бумаг, развивая гуманистические идеи в дипломатической переписке. Учителя-гуманисты воспитывали в новом духе детей, а некоторые профессора читали лекции, не имеющие ничего общего с традиционным преподаванием.
Этим людям свойственно острое сознание собственной принадлежности к ренессансной культуре. Мерилом значимости человека они считают талант и образование. О своих знаменитых современниках Веспасиано да Бистиччи неизменно отзывается так: Аргиропуло – «грек и ученейший муж», Донато Аччаюоли – «знаток греческого и латыни, превосходно овладевший той и другой философией», и т. п.{134} Бруни в «Диалоге к Петру Павлу Гистрию» называет Салютати «человеком, несомненно, самым выдающимся в наше время и мудростью, и красноречием, и нравственностью», Марсильи – «обладающим острым умом и редкостным красноречием»{135}. Именно себя и своих друзей, поскольку они посвятили гуманистическим занятиям всю жизнь, они считают лучшими представителями человеческого рода. «Я один из тех, которые, красноречиво прославляя славные дела людей, делают бессмертными тех, кто по природе смертен», – гордо заявляет в одном из писем гуманист Франческо Филельфо{136}. Друг друга они называют в посланиях «божественными», «мудрейшими», наделяют именами античных героев. Подобная гиперболизация типична для них. Разумеется, это просто излюбленный риторический прием, но само наличие такого стиля, характер высокопарных обращений свидетельствует об их представлении о себе, о жизненном предназначении, возможностях важной функции, которую они выполняют в обществе.
Они чувствуют потребность в постоянном общении: регулярно встречаются и придают этим встречам большое значение. В первой половине XV в. во множестве городов появляются гуманистические кружки. Во Флоренции, Неаполе, Риме они получают позднее четкое оформление (имеют правила приема, уставы) и, по античному образцу, название академий. Таким образом, очагами нового знания становятся кружки гуманистов, а университеты, являвшиеся наряду с монастырями центрами схоластической учености, утрачивают значение.
Гуманисты, живущие в разных городах, часто обменивались письмами. Эти письма, тщательно продуманные и полные изысканных риторических оборотов, содержали мало сведений личного характера: в основном гуманисты рассуждали о вопросах этических, эстетических и т. п. Их письма, начиная с посланий Петрарки, были рассчитаны не столько на адресата, сколько на широкий круг современников и даже на потомков. Поэтому авторы тщательно редактировали их и нередко переписывали во многих экземплярах. Впрочем, письма не всегда были дружественными. Гуманисты нередко враждовали между собой и направляли противникам инвективы – обличительные послания, в которых столь же эмоционально – вполне в духе своего времени – осыпали друг друга яростными оскорблениями, так же не зная в этом меры, как и во взаимных восхвалениях. Леонардо Бруни написал инвективу против Никколо Никколи, с которым его ранее связывала длительная дружба. Поджо Браччолини на протяжении многих лет составлял безжалостные инвективы против Лоренцо Валлы и некоторых других гуманистов. Инвектива стала особым жанром, также характерным для той эпохи.
Тем не менее, несмотря на все расхождения, гуманисты представляли собой единую группу с общим самосознанием, и именно так воспринимали их современники. Треченто и Кватроченто изобиловали драматическими коллизиями, но эти коллизии лишь изредка находили отражение в произведениях гуманистов. Впрочем, и их собственная жизнь не была, разумеется, лишена теневых сторон. Однако в сфере творчества их внимание было сосредоточено на другом: они создавали модель идеального человека и старались следовать подобному образцу в своей жизненной практике (всегда ли это им удавалось – другой вопрос). Стремясь утвердить себя в обществе с помощью своей интеллектуальной деятельности, гуманисты придавали ей особое значение: они – носители новой культуры, благодаря которой, по их глубокому убеждению, Италия вышла из тьмы варварского средневековья.
Впрочем, и среди лиц свободных профессий имелось немало врагов гуманизма, всеми нитями связанных с мировоззрением, уходящим в прошлое.
Гуманисты еще не стали единой социальной прослойкой, занимающей особое положение в обществе. Такая прослойка – интеллигенция, представители которой, выполняющие общую социальную функцию, превратили бы умственный труд в свою профессию, являющуюся единственным источником их доходов, находилась еще в стадии формирования.
Глава IV
В ПРЕДДВЕРИИ РЕНЕССАНСА
Один из величайших поэтов в истории мировой культуры – Данте Алигьери (1265–1321) – был предтечей Возрождения. Его творчество представляло собой поразительный синтез средневековых идей; вместе с тем Данте гениально предугадал многое из того, что послужило в следующую эпоху материалом для создания новой культуры.
Данте родился во Флоренции в семье мелкого дворянина, человека среднего достатка, не занимавшего в городе сколько-нибудь значительного положения. Его отец принадлежал к партии гвельфов. Флоренцию раздирали партийные распри: с 1250 по 1260 г. власть принадлежала гвельфам, с 1260 по 1266 г. – гибеллинам, затем снова гвельфам. В «Божественной комедии» Данте с горечью говорит, обращаясь к своей родине:
Тончайшие уставы мастеря,
Ты в октябре примеришь их, бывало,
И сносишь к середине ноября.
За краткий срок ты столько раз меняла
Законы, деньги, весь уклад и чин
И собственное тело обновляла! (Чистилище, VI, 142–147)
В молодости Данте принимал участие в военных походах и битвах. Он сблизился с поэтами «нового сладостного стиля» (dolce Stil nuovo). Основателями этого литературного направления в 60–70-х годах XIII в. являлись болонский юрист Гвидо Гвиницелли и знатный флорентиец Гвидо Кавальканти (старший друг Данте). Развивая традиции провансальской и сицилийской лирики, они придали поэзии философский характер: рассуждали о происхождении и сущности любви, о силе ее воздействия на людей, рассматривали любовь как средство совершенствования человека. Однако культ Прекрасной дамы был абстрактным, и порой трудно понять, идет ли речь о реально существующей женщине или о символе. И все же в стихотворениях поэтов этой школы, уподоблявших женщину ангелу, иногда даже мадонне, ощущается рост самосознания человека, а подчас и живое чувство.
Поэзия Данте скоро переросла рамки этой школы. Его дервое крупное произведение – «Новая жизнь» – представляет собой сонеты и канцоны, включенные в более позднее (начала 90-х годов) прозаическое повествование. Частично оно является комментарием к поэзии, разъясняющим, по выражению Данте, ее «настоящий смысл», а частью содержит описание реальных эпизодов жизни Данте. В этом сочинении, которое поэт назвал «книгой моей памяти», он рассказывает об истории своей любви к юной флорентийке Беатриче. Впервые Данте встретил ее, когда ему было девять лет, а Беатриче– восемь, и «с этого времени Амор (любовь. – М. А.) стал владычествовать над моею душой, которая вскоре вполне ему подчинились»{137}. Когда девять лет спустя Данте вновь увидел Беатриче, его любовь вспыхнула с новой силой:
О столько лет мной бог любви владел!
Любовь меня к смиренью приучала,
И если был Амор жесток сначала,
Быть сладостным он ныне захотел.{138}
Данте рассказывает о встречах с нею в церкви и на улице, на свадебном пиру другой флорентийки, о своем горе, когда она, поверив ложным слухам о нем, перестала отвечать на его приветствия, о смерти подруги Беатриче, ее отца и, наконец, самой Беатриче (умершей в 1290 г. в возрасте 25 лет). На протяжении всех этих лет Данте даже не помышляет о сближении с ней. Герой остается пассивным, он довольствуется блаженством, заключенным «в словах, восхваляющих госпожу». Беатриче изображается как источник благодати для всех окружающих.
Еще при жизни Беатриче Данте посетило видение ее смерти, которую он воспринимает как космическую катастрофу, заимствовав образы помрачения солнца и землетрясения из Апокалипсиса:
Мерцало солнце, мнилось, все слабей,
И звезды плакали у небосклона,
Взойдя из ночи лона.
И птиц летящих поражала смерть,
И задрожала твердь{139}.
Когда же Беатриче действительно умерла, Флоренция стала «градом скорбей», и «всех людей пленила скорбь моя, печали их – увы! – неутолимы»{140}.
Гиперболизм образов «Новой жизни» – дань поэтической традиции. Но в то же время это произведение – по сути своей первое повествование о духовном мире человека, о глубоком смятении, смене надежды печалью, радости – скорбью. Само действие – описание конкретных событий – оттесняется на задний план изображением переживаний поэта. «На фоне неясно очерченного внешнего мира вырисовывается мир внутренний. Вместо достоверности пейзажа, обстановки, внешности – достоверность переживаний во всем их разнообразном проявлении. Идеализация сочетается с реальностью изображения, но реальностью не бытовой, а психологической»{141}. Главная проблема «Новой жизни» – «решение основных вопросов бытия – любви и смерти, отношение к ним человека, их воздействие на него и его приобщение через них к человечеству и миру»{142}. Решение еще в значительной мере средневековое… И все же процесс индивидуализации чувства начался.
Предвосхищением гуманистического возвеличения человека является уверенность в своих силах, которая звучит в торжественном заверении Данте в конце повести: в будущем он надеется «сказать о ней (Беатриче. М. А.) то, что никогда еще не было сказано ни об одной женщине»{143}, – обещание, которое он выполнил в «Божественной комедии».
В середине 90-х годов Данте стал принимать участие в политической жизни Флоренции. Являясь гвельфом, он выступал против магнатов и притязаний папы Бонифация VIII, стремившегося поставить Флоренцию в зависимость от себя. В 1300 г. он был избран в приорат (правительство). Именно с этого времени раскол в партии гвельфов на черных (в своем большинстве – магнатов) и белых (в основном – пополанская группировка) привел к кровавой распре между ними. Борьба завершилась изгнанием белых в 1302 г. из Флоренции. Данте, принявшего сторону белых гвельфов, переворот застал за пределами Флоренции. Он был приговорен по ложному обвинению сначала к двухлетнему изгнанию с конфискацией имущества, а затем, поскольку он не вернулся для судебного расследования (что отдало бы его в руки врагов), – к казни. Пусть его «жгут огнем, пока не умрет», гласил приговор. Так начались годы изгнания, когда Данте в полной мере познал,
…как горестен устам
Чужой ломоть, как трудно на чужбине
Сходить и восходить по ступеням. (Рай, XVII, 58–60)
Данте скитался по Италии, вынужденный искать приюта у того или иного синьора – правителей Вероны, Лукки и других городов. Поразителен отрывок из трактата «Пир», в котором Данте, прерывая абстрактные философские рассуждения, неожиданно пишет: «После того как гражданам Флоренции, прекраснейшей и славнейшей дочери Рима, угодно было извергнуть меня из своего сладостного лона, где я был рожден и вскормлен вплоть до вершины моего жизненного пути… – я как чужестранец, почти что нищий, исходил все пределы, куда только проникает родная речь… Поистине, я был ладьей без руля и без ветрил; сухой ветер, вздымаемый горькой нуждой, заносил ее в разные гавани, устья и прибрежные края…»{144}.
Вскоре после изгнания Данте отошел от белых гвельфов, в среде которых начались бесконечные свары и предпринимались различные авантюры. «Безумство, злость, неблагодарность их ты сам познаешь», – пишет о них Данте (Рай, XVII, 64–65). Он остро осознает гибельность гражданских распрей, обагряющих кровью городские улицы и поля Италии.
Италия, раба, скорбей очаг,
В великой буре судно без кормила,
Не госпожа народов, а кабак!..
…………………………………………
А у тебя не могут без войны
Твои живые, и они грызутся,
Одной стеной и рвом окружены.
Тебе, несчастной, стоит оглянуться
На берега твои и города:
Где мирные обители найдутся? (Чистилище, VI, 76–78, 82–87)
В «Божественной комедии» имеется такой эпизод: Данте встречает в аду обжору Чакко, который говорит ему о Флоренции:.
…Твой город, зависти ужасной
Столь полный, что уже трещит квашня. (Ад, VI, 49–50)
Данте спрашивает его с горечью:
Но я прошу: скажи, к чему придут
Враждующие в городе усобном;
И кто в нем праведен; и чем раздор
Зажжен в народе этом многозлобном? (Ад, VI, 60–63)
Данте убежден в том, что без мира, прекращения междоусобных распрей невозможно и счастье людей. Но в самой Италии он не находит той силы, которая могла бы объединить страну. И Данте возлагает надежды на германского короля Генриха VII, явившегося в 1310 г. по примеру своих предшественников в Италию, чтобы венчаться в Риме императорской короной. Данте обращается с письмом к правителям и народу Италии, заявляя, что настало время, «несущее многообещающие признаки утешения и мира… ибо взойдет титан-миротворец»{145}. На «негоднейших флорентийцев», отказавшихся подчиниться Генриху, он обрушивается со всей свойственной ему страстью, называя их «нарушителями божьих и человеческих законов»{146} и предрекая разрушение города Генрихом (это письмо лишило его впоследствии возможности вернуться на родину на приемлемых для него условиях).
В 1312 или 1313 г. Данте пишет трактат «Монархия». В мировой империи он видит единственную возможность навсегда покончить с раздробленностью Италии. Он мечтает не о средневековой германской империи (которая и раньше имела реакционный характер, а в это время стала анахронизмом), а о возрождении античной, с центром в Риме, ибо «римский народ по праву, без узурпации, стяжал над всеми смертными власть монарха, именуемую империей»{147}, итальянцы – законные преемники древних римлян. Монархия, которая обеспечит миру справедливость, свободу и благосостояние, должна быть светской; «власть империи вовсе не зависит от церкви»{148}. Итак, Данте – противник верховенства папства над светской властью. Но борьба с папской теократией не была чем-то новым: она велась на протяжении долгого времени. Важно другое обстоятельство – то, что Данте представлял себе мировую монархию как объединенную Италию, стоящую во главе других пародов, а ее монарха – преемником античных цезарей. Утопия Данте сформировалась под влиянием двух факторов: увлечения античностью, в чем Данте предвосхищал гуманизм, и мечты об объединении Италии, для того времени неосуществимой. Данте убежден, что счастье можно обрести в земной жизни (об этом он пишет в трактате «Пир») и именно империя должна помочь человеку – и человечеству в целом – достичь его. «Для благоденствия мира по необходимости должна существовать монархия…»{149} – как рефрен повторяется в первой книге трактата.
Смерть Генриха в 1313 г. нанесла сокрушительный удар надеждам Данте{150}. Однако и в дальнейшем он не переставал ожидать событий, которые чудесным образом привели бы к воплощению его мечты.
Политическая страстность, горечь изгнания, чаяния, не осуществленные, но тем не менее не отвергнутые им окончательно, обширнейший круг философских, нравственных, политических, религиозных проблем, волновавших Данте, – все эго нашло отражение в гениальной «Божественной комедии», о которой сам поэт сказал, что она «отмечена и небом и землей» (Рай, XXV, 2).
Данте начал писать свою поэму в изгнании. Он успел завершить ее перед самой смертью, когда жил в Равенне у ее синьора Гвидо делла Полента. Данте назвал свой труд «Комедией», потому что так было принято именовать произведения, имеющие радостный конец. «Божественной» назвал комедию Боккаччо в знак высшей похвалы. «Божественная комедия» написана на народном итальянском языке, который Данте еще в «Пире» назвал хлебом простым, ячменным (т. е. доступным всем), а не пшеничным, и позднее, в трактате «О народном красноречии», – «блистательной… народной речью». «Ведь ею пользуются в Италии, – писал он, – блистательные мастера поэтических творений на народном языке – сицилийцы, апулийцы, тосканцы, романьолцы, ломбардцы и мужи обеих Марок»{151}. Поэтому Данте и избрал итальянский язык для поэмы, с помощью которой он хотел воздействовать на умы и чувства самых широких кругов итальянского общества.
«Комедия» рассказывает о путешествии Данте в 1300 г. по загробному миру: аду, чистилищу и раю. Форма' была традиционной: странствия по аду и раю описывались и в предшествовавшие века. Но у Данте эта форма наполнилась необычайно емким содержанием: она вместила в себя, с одной стороны, всю духовную жизнь итальянского общества того времени, с другой – мысли, чувства и взгляды самого Данте, в которых унаследованное от средневековья органически сплелось с удивительными прозрениями. Это побудило Энгельса сказать, что Данте «последний поэт средневековья и вместе с тем первый поэт нового времени»{152}.
Основываясь на средневековой символике чисел, Данте разделил поэму на три части – «Ад», «Чистилище» и «Рай». Каждая часть состоит из 33 песен. Всего в поэме 100 песен (1-я песнь – вводная). Эти числа считались священными: 3 означало святую троицу, 100 – совершенство, 9 (3*3) – число небесных сфер.
Во вводной песни Данте рассказывает:
Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины. (Ад, I, 1–3)
Из этого леса (аллегория земных страстей и заблуждений) он пытался подняться на спасительный холм, озаренный солнцем, но ему преградили дорогу рысь, лев и пантера, символизировавшие, по-видимому, сладострастие, гордость и корыстолюбие. На помощь Данте пришел его любимый поэт – Вергилий, который стал его проводником. Если в средние века Вергилия высоко чтили, видя в нем мага, провидца, якобы предсказавшего в языческие времена сошествие на землю Христа, то для Данте Вергилий олицетворяет также просвещенный разум, поэзию, человеческую мудрость.
В структуре Дантовой «Комедии» отражена в основном средневековая картина мира (в которую была включена система Птолемея): Земной шар является неподвижным центром Вселенной, а Солнце – одной из планет, вращающихся вокруг Земли. В северном. полушарии, в представлении Данте, находится Ад в виде постепенно сужающейся воронки (возникшей в результате низвержения с небес Люцифера), ее острие является центром и Земли, и Вселенной, «где гнет всех грузов отовсюду слился» (Ад, XXXIV, 111). Отсюда ход в камне ведет на поверхность южного полушария, где расположена гора Чистилища, которую окружает океан{153}. Ее вершина представляет собой земной Рай – Эдем. Небесный Рай находится на девяти небесах – это сферы Луны, Меркурия, Венеры, Солнца, Марса, Юпитера, Сатурна, неподвижных звезд и девятая сфера – перводвигателя, который передает полученные от Эмпирея свет и движение всем остальным небесным сферам.
Однако в поэме этот мир, в отличие от традиционных, сухих, назидательных загробных видений, предельно насыщен человеческими страстями. Особенно неистовы они в Аду. В его девяти кругах терпят страшные муки грешники. Они помещены в круги Ада в соответствии с тяжестью своей вины: во втором круге казнятся сладострастники, в третьем – обжоры, ниже их – скупцы и расточители, в пятом круге – гневные. Далее, за Стигийскими болотами, в пылающем городе Дите находятся эпикурейцы, отрицавшие бессмертие души, в седьмом – убийцы и те, кто «насилье ближнему нанес». К последним относятся тираны античного и современного поэту мира, самоубийцы и люди, погрешившие против своего естества. В восьмом круге Ада мучаются сводники, льстецы, симониаки (торговавшие церковными должностями), прорицатели и волшебники, взяточники, лицемеры. Ниже всех, в девятом круге, подвергаются каре виновные в самом страшном, по мнению Данте, преступлении – те, кто предал родину, единомышленников и друзей или же своих благодетелей. Здесь, в самом средоточии Земли и Вселенной, находится Люцифер, ставший господином Ада, «мучительной державы властелин». В своих трех пастях он терзает Иуду, предавшего Христа, а также Брута и Кассия, предавших Цезаря.
Далее Данте восходит, «чтоб зренье обрести», на гору Чистилища, На ней расположены Предчистилище и, выше, семь кругов, где «обретают очищенье», прежде чем попасть в Рай, души тех грешников, которые раскаялись еще при жизни. В этих кругах находятся «гордые сердцами», завистники, гневные, виновные в «любви к добру, неполной и унылой», жадные и расточители, те, кто «угождал безмерно чреву», и сладострастники.
Плоская вершина горы представляет собой земной Рай – «господень лес, тенистый и живой», где прекрасная юная девушка, танцуя, собирает на лугу алые и желтые цветы. Здесь, в Раю, навеки утраченном людьми из-за грехопадения Адама и Евы, Вергилий исчезает, так как язычнику закрыт доступ в небесный Рай. На смену ему «предстала женщина, облачена в зеленый плащ и в платье огнеалом» (Чистилище, XXX, 32–33). Это Беатриче, первая любовь Данте, символизирующая божественную мудрость, откровение. Вместе с ней Данте возносится на небо, где, как гордо возвещает поэт, «не бывал никто по эту пору». Увлекаемый силой своей любви, освобожденный от всего земного, он минует одну за другой сферы, где находятся души праведников, утратившие человеческие очертания и превратившиеся в яркие огни. Последнее – девятое небо – кристальное. На пути Данте обратил свой взор на землю и увидел «этот шар столь жалким, что не мог не усмехнуться» (Рай, XXII, 134–135). Данте достигает предела Вселенной – Эмпирея. Пространство пронизано пламенеющим светом и музыкой. Здесь, «в мир вечности из времени вступив» (Рай, XXXI, 38), Данте видит сияющую райскую белую Розу, в центре которой находится бог, окруженный праведниками и ангелами. Таков апофеоз поэмы.
Загробный мир, особенно Ад, изображены с поразительной силой художественной убедительности. Не случайно многие современники Данте верили, что поэт действительно посетил Ад, Чистилище и Рай. Фантастические описания самым причудливым образом переплетаются с жизненными наблюдениями.
Потом я видел сотни лиц во льду,
Подобных песьим мордам; и доныне
Страх у меня к замерзшему пруду, —
(Ад, XXXII, 70–72)
говорит Данте о всем нисхождении в девятый круг Ада, где казнят предателей.
Его сравнения неожиданны и образны. В «подобном стеклу» озере предатели, вмерзшие в лед по шею, напоминают ему лягушку, которая
…выставить ловчится,
Чтобы поквакать, рыльце из пруда. (Ад, ХХХ11, 31–32)
Дьяволы, следящие за тем, чтобы взяточники но всплыли из смолы, кипящей во рву восьмого круга, сравниваются с поварами:
Так повара следят, чтобы их служки
Топили мясо вилками в котле
И не давали плавать по верхушке. (Ад, XXI, 55–57)
Войдя в дикий и сумрачный лес, Данте ломает сучок терновника; «в надломе кровью потемнел росток», ствол просит его прекратить мученья. Оказывается, это самоубийцы, превращенные в деревья.
И как с конца палимое бревно
От тока ветра и его накала
В другом конце трещит и слез полно,
Так раненое древо источало
Слова и кровь… (Ад, XIII, 40–44)
Мировоззрение Данте, творившего в эпоху, непосредственно предшествовавшую Возрождению, было противоречивым и в то же время целостным в своей противоречивости. И все же особый интерес представляют те идеи, которые предвещали будущее, несмотря на то, что вычленение их из общего комплекса является в известной степени искусственным.
Отношение поэта к грешникам, поправшим нормы божественного правосудия, подчас резко расходится с тем, которое предписывалось ортодоксией. Пожалуй, самым прославленным в «Комедии» является эпизод с Паоло и Франческой да Римини. Данте встречается с этими героями во втором круге, где адский ветер мчит души тех, «кого земная плоть звала». Среди них – Франческа, жена синьора Римини Джанчотто Малатесты, полюбившая его младшего брата Паоло и убитая вместе с ним своим мужем. Данте выслушивает патетический рассказ Франчески.
Любовь сжигает нежные сердца,
И он пленился телом несравнимым,
Погубленным так страшно в час конца.
Любовь, любить велящая любимым,
Меня к нему так властно привлекла,
Что этот плен ты видишь нерушимым.
Любовь вдвоем на гибель нас вела… (Ад, V, 100–106)
Ее рассказ потряс Данте.
Дух говорил, томимый страшным гнетом,
Другой рыдал, и мука их сердец
Мое чело покрыла смертным потом;
И я упал, как падает мертвец. (Ад, V, 139–142)
Таков трагический конфликт между воззрениями и чувством Данте. Помещая Паоло и Франческу в Ад, он вместе с тем полон сострадания к ним. Это – не средневековая добродетель (misericordia); чувство Данте не столь абстрактно: это – живое сочувствие. Для него земная любовь не представляет собой чего-то низменного, недостойного людей; она – благороднейшее из чувств, подвигающее человека на великие деяния. Вергилий говорит ему о том, как святая Лючия обратилась к Беатриче со словами:
О Беатриче, помоги усилью
Того, который из любви к тебе
Возвысился над повседневной былью. (Ад, II, 103–105)
Речь идет о самом Данте.
Жажда знания, даже если ее удовлетворение сопряжено со смертельной опасностью, – таков еще один из мотивов, предвещавших Ренессанс. Гимном жизни, направленной на высокую цель – познание, звучит рассказ Улисса (Одиссея), заключенного в Аду в язык огня. Улисс после длительных странствий, состарившись, все же не мог преодолеть тяги к путешествиям.
