Текст книги "Неожиданное Рождество (ЛП)"
Автор книги: Меган Холли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)
Меган Холли
Неожиданное Рождество
Информация
Это художественное произведение. Имена, персонажи, организации, места, события и происшествия либо являются плодом воображения автора, либо используются вымышленно.
• перевод – Elaine
• вычитка – Elaine
Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его на просторах интернета. Просьба, после ознакомительного чтения удалить его с вашего устройства.
Книга содержит нецензурную лексику и сцены сексуального характера. Строго 18+.
Каждому безнадежному романтику, который притворяется, что ему нужно только печенье…
Фрэнки
Гринч по соседству
Есть что-то безумно приятное в том, чтобы возвращаться домой, в свой маленький домик, украшенный рождественскими гирляндами. Холодный ночной воздух обжигает мои щеки, когда я выхожу из машины, но втайне мне нравится это чувство. Это то же самое, что проснуться и увидеть снег или влюбиться. Ладно, я не говорю, что влюблена в свой дом, но… ну, может быть. Я потратила годы на то, чтобы сделать это место своим. Ничто не может омрачить чистую, неподдельную радость, которая озаряет меня изнутри.
В этом году я постаралась на славу. Каждый сантиметр моего маленького дома украшен мерцающими огоньками, которые переливаются теплым белым и праздничными красным, зеленым, синим… даже розовым, но не судите строго, я люблю радугу. Гирлянды обрамляют окна, крышу и даже перила моего розового крыльца. Как будто грот Санты1 взорвался и решил обосноваться прямо здесь, в Холли-Крик.
Я не могу быть счастливее. И даже не важно, что я валюсь с ног от усталости после того, как сегодня приняла тройню – предрождественское чудо для родителей-новичков. Я была там, чтобы стать свидетельницей этого, помочь появиться на свет трем прекрасным деткам, и, как бы я ни любила свою работу, тот момент, когда я возвращаюсь домой, – это своего рода волшебство.
Мышцы на лице сводит от улыбки, когда я смотрю на все это. В этом году я, кажется, немного сошла с ума, и не только из-за дома, но и из-за газона. В моем дворе появилось новое украшение: сани, на которых сидит милый маленький Санта в красном костюме, запряженные такими же светящимися оленями. Это просто очаровательно, и, возможно, покупка обошлась дороже, чем хотелось бы, но кого это волнует?
Нужно ли было мне их приобретать? Определенно нет. Хотела ли я купить? Да. И ни капли не жалею об этом. Каждый раз, когда я выглядываю в окно и вижу эти сани, сверкающие под зимним небом, я словно снова становлюсь ребенком.
Какая разница, если следующие несколько ужинов мне придется есть лапшу быстрого приготовления? Зато я буду счастлива, сидя у окна и любуясь своим светящимся шедевром, пока уплетаю дешевый рамен. Этого будет достаточно.
У меня в кармане звонит телефон, и его гудки разрезают тишину улицы. Я достаю его, щурюсь, глядя на экран, и вижу мигающее имя Лейни. Моей лучшей подруги и любимой коллеги. Я нажимаю на кнопку ответа и прижимаю телефон к уху.
– Я что, забыла заполнить документы, или ты просто скучаешь по мне? – спрашиваю я без приветствия.
Она тут же усмехается, и этот звук такой теплый и знакомый.
– Ты забыла выписать вчерашнюю малышку. Крошку Ноэль. Так что это сделала Кэти. Но я скучаю по тебе. Ненавижу, когда мы работаем в разные смены. – Она делает паузу. – Ты уже дома?
– Да, – говорю я, поднимаясь на крыльцо и позвякивая ключами в руке. – И знаешь, Лейни, мой дом сейчас выглядит просто потрясающе. Как будто его взяли из рекламы «Холлмарк», и мне даже не стыдно.
– Пришли мне фотографии. Когда ты уезжаешь в Бостон? – спрашивает она.
– Послезавтра.
– О, черт. – На заднем плане слышна какая-то суматоха. – Мне нужно бежать. В тринадцатой палате снова нажали на кнопку вызова. Я напишу тебе позже.
Не успеваю я ответить, как она отключается. В этом году в больнице сумасшедший наплыв пациентов, такого бэби-бума еще не было, но после завтрашней смены у меня будет шесть замечательных выходных.
Я еду в Бостон, чтобы провести праздники с родителями. Моя сестра тоже живет там, и она привезет с собой моего племянника, который еще совсем маленький и очаровательный. Я планирую насладиться общением с малышом.
Я уже собираюсь зайти в дом, как вдруг слышу позади себя тихое, но отчетливое ворчание. Ах да. Это мой сосед, самый сексуальный и ворчливый мужчина в Холли-Крик: Сэм Николас.
Он закутан в длинное темное шерстяное пальто, которое выглядит дорогим, но поношенным. Такое можно увидеть на ком-то, кто идет по туманной английской сельской местности. На шее небрежно повязан шарф, концы которого развеваются на ледяном ветру. А темные и вечно растрепанные волосы выглядят так, будто он в отчаянии провел по ним руками, вероятно, из-за меня.
Мы обменивались колкостями последние несколько недель, с тех пор как я включила огоньки. Кажется, я случайно пробудила в нем Гринча. До этого он казался тихим, довольно приличным и очень сексуальным соседом.
Но теперь я понимаю, что Сэм просто придурок, который ненавидит Рождество и веселье.
Его карие глаза прищуриваются, когда он осматривает мой дом, и на мгновение мне кажется, что вся эта подсветка причиняет ему физическую боль, настолько мрачным выглядит его лицо. Он стоит, засунув руки глубоко в карманы пальто, слегка ссутулившись, чтобы защититься от холодного воздуха.
– Тебе это нравится? – наконец произносит он низким голосом с таким британским акцентом, что кто-нибудь мог бы упасть в обморок, если бы не сквозившее в нем раздражение.
Я моргаю, на секунду застигнутая врасплох – не его словами, а тем, как свет мягко очерчивает его острый подбородок и скулы. Для человека, который постоянно раздражен, он до раздражения красив.
– Что? – спрашиваю я, притворяясь невинной, и складываю руки, не выпуская ключи.
Сэм указывает на мой дом.
– Свет. Эта… штука на твоей лужайке.
– Это сани, – говорю я, мило улыбаясь. – И олени. Ну, знаешь, как у Санты.
– Да, я знаю, что это такое. Чего я не понимаю, так это почему здесь так… ярко. – Он щурится, как будто свет режет ему глаза.
– Ну, скоро же Рождество, – пожимаю я плечами. – Какой смысл в украшениях, если они не слишком яркие?
Он что-то бормочет себе под нос, и я улавливаю слова «чересчур» и «нелепо».
– Послушай, – говорю я, подходя на шаг ближе к крыльцу. – Я понимаю, что ты не любишь Рождество, но это всего на несколько недель. Неужели ты не сможешь потерпеть немного?
– Я бы не возражал, если бы это были несколько мерцающих огоньков, – говорит Сэм. – Но твой дом похож на Лас-Вегас-Стрип2.
Я фыркаю от смеха, что, по словам моей мамы, самое непривлекательное, что я совершаю, но это оправданно. Я просто ничего не могу с собой поделать. Образ моего маленького домика, конкурирующего с неоновыми казино, слишком забавен. Однако Сэму это, похоже, не кажется смешным. Шок.
– Прости, – говорю я, все еще посмеиваясь. – Но мне это нравится. Это празднично.
Он тяжело вздыхает и потирает переносицу.
– Я бы не сказал, что это празднично.
– Какое слово ты бы использовал? – бросаю я вызов, скрещивая руки на груди.
Сэм колеблется, а затем говорит: – Назойливо.
У меня отвисает челюсть, но лишь на секунду.
– Это Рождество, Сэм! Ты должен проникнуться радостью, духом…
– Ослепляющими огнями и громкой музыкой в любое время суток? – перебивает он.
Я прищуриваюсь.
– Знаешь, для человека, который выглядит так, будто сошел с экрана «Холлмарк», ты на удивление похож на Гринча.
Он хмурится, его брови сходятся на переносице.
– Что это значит?
Я машу ему рукой.
– Шарф, пальто, задумчивый взгляд. Ты просто воплощение «красивого героя праздника». Жаль, что ты такой ворчливый.
Его выражение лица остается непроницаемым. Затем, не говоря ни слова, Сэм разворачивается и уходит в свой дом на другой стороне улицы, хлопнув дверью.
Ну, тогда ладно.
– И вам счастливого Рождества, мистер Гринч, – кричу я, зная, что он меня услышал. Ему бы очень помогло, если бы он нашел кого-то – не меня – кто выбил бы из него всю эту тоску. Или просто, знаете, он мог бы поставить чертову елку, как все остальные.
Я поднимаюсь по деревянным ступенькам крыльца. Кем он себя возомнил? Я же не прошу его оплачивать мои грабительские счета за электричество. Все, что ему нужно сделать, – это потерпеть мое поведение несколько недель. Неужели это так сложно?
Я колеблюсь, глядя на газон, и в глубине души у меня закрадываются сомнения. Не слишком ли много украшений? Нет. Идеально.
Я открываю дверь и включаю свет в прихожей. От тепла в доме мои замерзшие щеки начинают оттаивать. Как только вхожу на кухню, я говорю: – Алекса, включи плейлист «Крисмэс Исэнчлз», – и из стереосистемы начинает греметь музыка, наполняя комнату знакомыми звуками песни «All I Want for Christmas Is You». Подпевая, я бросаю взгляд на дом Сэма через окно. Там темно, шторы плотно задернуты. Какой же он угрюмый. Не то что я. Я люблю Рождество и не меньше люблю раздражать ворчливых соседей.
– Алекса, сделай музыку погромче.
СЭМ
Рождественское веселье – это настоящая чума
Рождественское веселье – это настоящая чума, а Фрэнки Томпсон – ее самый преданный распространитель. Ее дом сверкает огнями, словно пытается привлечь низколетящие самолеты, и все цвета переливаются ритмичными узорами. Ее одержимость праздником готова проникнуть даже сквозь мои плотные шторы.
После нашей недавней перепалки она снова стоит на крыльце, фальшиво напевает «Rockin' Around the Christmas Tree», пытаясь закрепить дополнительную гирлянду. Я удивлен, что у нее еще что-то осталось. Смех Фрэнки заглушает музыку, когда она тянется к входной двери и чуть не теряет равновесие на стремянке, на которой стоит.
Я расхаживаю по гостиной, стиснув зубы, пока ее праздничное безумие проникает в мое убежище. Идеальное тихое место, куда я переехал полгода назад, разрушено одной чрезмерно жизнерадостной соседкой. Я выбрал Холли-Крик из-за его спокойствия, живописных улочек и возможности сбежать. Чего я не учел, так это рождественского мегафона через дорогу.
Не в силах противиться болезненному влечению, я опускаюсь в кресло, из которого мне открывается прекрасный вид, но меня при этом не видно. Вот она, поправляет оленя на лужайке. Стряхивает легкий снежок с его дурацкого красного носа и кивает ему, как будто разговаривает со старым другом.
Мы живем по соседству уже полгода, но ей все равно удается застать меня врасплох. Я говорю себе, что это из-за любопытства, но знаю, что лгу. Ее собственная шапка Санты сползает, обнажая темные кудри, и на мгновение я ловлю себя на том, что пялюсь на нее. Не потому, что Фрэнки красивая (хотя она и правда красивая), а из-за ее энергии. Меня бесит, с какой непоколебимой решимостью она ввязывается во всю эту ерунду. Ей плевать на холод, беспорядок и на то, насколько абсурдно тратить столько сил на что-то столь эфемерное. И это в ней меня интригует.
Я отворачиваюсь и провожу рукой по волосам, чувствуя, как во мне снова поднимается раздражение. Дело не в освещении, не в музыке и даже не в самой Фрэнки. Дело в том, что все это символизирует. Праздник, который я раньше любил. Праздник, на который я не могу смотреть. Такое ощущение, будто кто-то продолжает давить на синяк. Логически я понимаю, что она не виновата в том, что я так себя чувствую, но отпустить это не получается.
Я сжимаю кулаки, пытаясь загнать воспоминание обратно в коробку, где ему и место. Прошло столько лет, а оно все еще не хочет там оставаться. Вот почему я приехал сюда – чтобы сбежать. Чтобы начать все сначала. Чтобы забыть. И, надеясь, найти что-то, что заглушит плохие воспоминания.
Еще один крик снаружи заставляет меня обернуться, и я снова смотрю в окно, наблюдая за тем, как Фрэнки, пошатываясь, спускается по складной лестнице. Она просто ходячая катастрофа.
Уголок моего рта дергается, прежде чем я успеваю это остановить. Черт бы ее побрал.
Заставив себя отвернуться и покачав головой, я встаю, отхожу от кресла и опускаюсь на диван в другом конце комнаты. Ноутбук на журнальном столике сверлит меня взглядом, а пустой документ словно подначивает попробовать еще раз. Я перебрался из своего кабинета на чердаке в надежде, что смогу найти вдохновение в других частях дома… К сожалению, этого не произошло. Здесь, внизу, это лишь отвлекает, потому что я ближе к кухне, и уже выпил столько чая, что хватило бы, чтобы потопить корабль.
– Да ладно тебе, – бормочу я, проводя рукой по волосам. – Раньше ты мог делать это во сне.
Курсор мигает, как сердце, ровно и неумолимо, пока я смотрю на экран. Для начала можно придумать заголовок. Или первую строку. Или даже связную мысль. Но в голове у меня так же пусто, как на странице.
Я тянусь за кружкой, стоящей на столе, и обнаруживаю, что она пуста. Ну конечно. Ставлю ее обратно с большей силой, чем нужно, и снова сосредотачиваюсь на экране, желая, чтобы появились слова.
Последнее электронное письмо от моего редактора до сих пор стоит у меня перед глазами: «Мы понимаем, что тебе нужно время, Сэм, но прошло уже столько лет. Люди начинают забывать твое имя».
Забывать мое имя. Верно. Потому что раньше мое имя что-то значило. Потому что когда-то я писал истории, которые имели значение. Истории, которые люди читали и о которых говорили.
Я закрываю глаза, пытаясь призвать ту часть себя, которая умела облекать чувства в слова. Но в ответ лишь тишина. В какой момент я смирюсь с тем, что я больше не писатель? Уже много лет я не писал ничего нового. Четыре года, если быть точным. Четыре года, почти день в день, прошло с той катастрофы, которая оставила меня одиноким, без друзей и без возможности написать хоть что-то.
Фрэнки
Рождества много не бывает
Моя рука слегка дрожит, когда я аккуратно намазываю глазурью последнюю партию печенья. На моей кухне пахнет так, будто это лучшая в мире пекарня: сахаром, сливочным маслом, ванилью и чуть-чуть корицей. На столешнице беспорядочно расставлены миски для смешивания, сахарная пудра и полупустые бутылочки с пищевыми красителями, но я разберусь с этим позже. Сейчас я в ударе.
Я напеваю под аккомпанемент тихо играющей на заднем плане песни «Jingle Bell Rock» и сосредоточенно добавляю крошечные ягоды падуба в рождественское печенье в форме елки. Это кропотливая работа, но она того стоит. Каждое печенье в этой партии должно быть идеальным: снеговики в ярких шарфах, олени с маленькими красными носиками и, конечно же, множество сверкающих елок.
Закончив, я отступаю на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. Глазурь блестит в свете кухонных ламп, и я не могу сдержать улыбку. Выпечка всегда была для меня своего рода терапией, способом превратить праздничное волнение в нечто осязаемое. Миссис Клайн с нашей улицы сказала, что это лучшее, что было в ее году, так что я приняла это как комплимент. Кроме того, это печенье будет служить очень важной цели.
Операция «Убей Сэма добротой».
Моя рабочая неделя закончилась, а мой рейс в Бостон только завтра днем, так что у меня есть немного времени, чтобы попытаться растопить его ледяное сердце.
Я выглядываю из окна в сторону дома напротив. Его шторы плотно задернуты, но в этом нет ничего нового.
– Что ж, – говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь, – даже у Скруджа3 появился второй шанс.
Десять минут спустя я стою на крыльце дома Сэма, неуверенно держа в руке банку с печеньем. Ветер сильнее, чем я ожидала, он треплет мои волосы, когда я нажимаю на кнопку звонка. Внутри раздается слабый звон, а затем слышны шаги.
Дверь со скрипом открывается, и вот он, во всей своей вечно раздраженной красе. На нем темный свитер, который облегает его высокий силуэт, а волосы, как всегда, растрепаны. Его карие глаза сужаются, когда он смотрит на меня, и на его лице мелькает подозрение.
– Фрэнки, – говорит Сэм, глядя на праздничную жестянку в моих руках. – Что… это?
– Привет, сосед, – щебечу я с улыбкой. – Я принесла праздничные угощения.
– Зачем?
– Потому что скоро Рождество, – говорю я, стараясь не пялиться и не утонуть в этих зелено-карих глазах. Могут ли глаза загипнотизировать? Потому что его, наверное, могут. И, черт возьми, я пялюсь. Прочистив горло, я опускаю взгляд на печенье. – А ты выглядишь так, будто тебя не помешала бы поддержка.
Эти великолепные брови хмурятся.
– Мне не нужна поддержка.
– Она нужна всем, – возражаю я и сую коробку ему в руки, прежде чем он успевает возразить. – Это научно доказано. Что-то там про эндорфины, сахар и, не знаю, магию.
Сэм смотрит на банку так, словно это бомба, которая вот-вот взорвется.
– Я не ем печенье.
От такого богохульства у меня отвисает челюсть.
– Ты не ешь печенье? Что за монстр не ест печенье?
– Дисциплинированный, – сухо отвечает он, но в его глазах мелькает что-то – веселье?
– Давай, – говорю я, легонько толкая его локтем. – Всего одно. Ради науки.
Сэм вздыхает, слегка опустив плечи, как будто это общение уже истощило его силы.
– Хорошо. Одно.
Я с едва скрываемым восторгом наблюдаю, как он открывает жестянку и берет печенье в форме снеговика. Какое-то время разглядывает его, словно пытаясь понять, безопасно ли оно, а затем осторожно откусывает, впиваясь зубами в голову, прежде чем прожевать.
– Ну? – спрашиваю я.
Он жует медленнее, но выражение его лица по-прежнему невозмутимое.
– Все… хорошо.
– Хорошо? – повторяю я, скрещивая руки на груди. От этих двух слов все мое влечение к нему улетучивается. – И это все? Я несколько часов потела над раскаленной духовкой, а в ответ слышу «все хорошо»?
Его губы дергаются, и на долю секунды мне кажется, что Сэм вот-вот улыбнется.
– Лучше, чем просто хорошо, – неохотно признает он.
– Ух ты, а я-то думала, что британцы знают все слова, – вздыхаю я. – О, я должна была тебя предупредить, что они тоже пропитаны рождественским волшебством. – Я сияю.
Сэм закатывает глаза, но не спорит. Затем он перестает жевать.
– Погоди, это что, ты только что дала мне печенье с наркотиками?
– Что? – вскрикиваю я. – Нет. Боже, за кого ты меня принимаешь?
– За того, кто любит меня мучить.
Он прав. Очень маленькая – на самом деле не такая уж и маленькая – часть меня любит его раздражать. Но большая часть любит доставлять ему радость.
Я смотрю мимо него в дом и замечаю, что там нет никаких украшений. Ни гирлянд, ни елки, даже маленького грустного венка. Только голые стены и слабое свечение единственной лампы. У меня немного щемит сердце за него.
– Только не говори мне, – произношу я, склонив голову набок, – что ты вообще ничего не украсил.
Сэм пожимает плечами.
– Какой в этом смысл?
– Смысл в том, о, Гринч, что нужно праздновать, – говорю я, слегка повышая голос. – Чтобы в твоем доме было тепло, уютно и… живо.
Он прислоняется к дверному косяку, зажав банку с печеньем под мышкой.
– В моем доме и так хорошо.
Я качаю головой, и во мне смешиваются неверие и решимость.
– Ты правда не понимаешь, да?
– Чего не понимаю?
– Рождество – это не только украшения, печенье или подарки, – говорю я, размахивая руками. – Это про… связь. Про напоминание себе, что даже когда все плохо, есть что отметить. Разве тебе не с кем провести праздники?
Его лицо омрачается, но Сэм не отвечает, и я понимаю, что перешла черту. Но чего он не знает обо мне, так это того, что я болтушка. Хроническая болтушка, которая не умеет и не хочет молчать. А может, он и знает, и поэтому у него такое выражение лица.
– Ну, я имею в виду… я не хотела, чтобы это прозвучало так осуждающе. Конечно, если у тебя никого нет, это не так уж плохо. Я просто имела в виду… ну, с точки зрения логистики. Не с эмоциональной или даже романтической точки зрения. А теперь я говорю как психопатка.
Сэм моргает, и я продолжаю.
– Я просто хотела сказать, что ты можешь поехать со мной в Бостон. Мои родители любят бездомных, но не из жалости. А из чувства общности, как в фильмах «Холлмарк». И не потому, что ты бездомный. Я просто имела в виду – блин. В общем. Я отзываю свое предложение.
Ради всего святого, Франческа, замолчи. Сэм поднимает бровь.
– Наверное, так будет лучше.
– Но теперь я кажусь монстром, который тебя не пригласил. Я не это имела в виду. Просто… моя мама точно решит, что мы встречаемся, и мне придется объяснять, что ты не мой парень, а потом она начнет доставать лучший фарфор и спрашивать, как мы назовем ребенка. А мой папа – о боже, он попытается сблизиться с тобой на рыбалке и подарит тебе один из своих отвратительных праздничных галстуков…
– Фрэнки, – перебивает Сэм, поднимая руку. – Хватит болтать.
Я закрываю рот, чувствуя, как к шее приливает кровь.
– Верно. Да. Заткнуться.
Мы на секунду замираем в тишине, от которой веет смущением (полностью моим), а потом я делаю шаг назад и едва не теряю равновесие, зацепившись каблуком за деревянный пол. Он инстинктивно двигается, гораздо быстрее меня, и его свободная рука ложится на мою руку сквозь плотную ткань пальто. Это едва заметное прикосновение, скорее рефлекторное, чем что-то еще. Но то, как Сэм замирает после этого, когда наши взгляды встречаются, заставляет меня почувствовать нечто совершенно иное. Я прочищаю горло, делая вид, что не забыла на секунду, как дышать, и он опускает руку.
– Э-э, в общем. Печенье – это примирительный жест, это рождественское волшебство, а не наркотики. Приятного аппетита.
Сэм смотрит на меня, не отрываясь, а затем кивает.
– Спасибо.
Это короткое слово, но оно значит больше, чем я ожидала. Может быть, это потому, что я действительно не была уверена, что он его произнесет.
Уже поворачиваясь и собираясь уйти, я смотрю вниз, на землю, чтобы снова не споткнуться. Дойдя до его ступенек, я не могу удержаться, поэтому оглядываюсь через плечо и ухмыляюсь.
– Кстати, у тебя глазурь на губе.
Сэм слегка расширяет глаза и вытирает рот тыльной стороной ладони, бормоча что-то неразборчивое.
– До встречи, Скрудж, – бросаю я, сбегая по ступенькам, прежде чем он успевает ответить.
