Текст книги "Грешник (ЛП)"
Автор книги: Матильда Мартел
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)
Матильда Мартел
Грешник
Глава 1
Нико
Дождь шепчет по витражному стеклу, как признание, которое мне не суждено услышать. Я вдыхаю знакомый аромат свечей из пчелиного воска и состаренного дерева, приводя в порядок кладовку, находя умиротворение в этом ритуале. Пока тяжелая церковная дверь со скрипом не открывается.
Катерина Бенетти входит внутрь, капли дождя цепляются за ее темные волосы, словно крошечные кристаллики, отражающие свет свечей. Мое горло сжимается. На ней простые черные леггинсы и свитер большого размера, и то, и другое потемнело от дождя и в пятнах, из-за чего ткань облегает ее стройную фигуру. Я замечаю ее очертания…
Я тут же отвожу взгляд, сосредоточившись на коробке с консервами передо мной.
– Добрый вечер, святой отец. – Ее голос звучит мягко в похожей на пещеру тишине церкви.
– Катерина. – Я киваю, благодарный тени, которая скрывает любое выражение лица, которое могло бы меня выдать. – Я никого не ждал сегодня вечером.
– Я обещала помочь рассортировать пожертвования. – Она снимает мокрую куртку и аккуратно вешает ее на вешалку. – Если только ты не предпочитаешь побыть один?
– Нет, вовсе нет. Компания желанна. – Слова вылетают слишком быстро.
Она проходит в кладовку, и маленькое помещение внезапно кажется намного меньше. Единственная лампочка бросает теплый свет на ее черты, смягчая острые углы скул. Несколько минут мы работаем в тишине, единственными звуками между нами являются шелест бумажных пакетов и позвякивание консервов.
Я тянусь за коробкой как раз в тот момент, когда это делает она. Наши пальцы соприкасаются, и я ощущаю, как между нами происходит электрический ток. Я слишком резко отстраняюсь, опрокидывая стопку банок с супом.
– Извините, – говорим мы оба одновременно.
Она тихо смеется, и я позволяю себе улыбнуться. Напряжение спадает, пусть и ненамного.
– Ваша организационная система... интересная, – говорю я, наблюдая, как она складывает, казалось бы, случайные стопки предметов.
Она выгибает бровь. – Это твой вежливый способ сказать, что здесь беспорядок, отец?
– Я бы не назвал это беспорядком. Скорее... творческим хаосом.
– По крайней мере, это креативно. – В ее глазах вспыхивает веселье. – В отличие от твоего метода одинаковых рядов. Очень... по-пастырски.
– Ты имеешь в виду предсказуемость?
– Я этого не говорила. – Уголок ее рта приподнимается. – Но если воротничок впору...
Я ловлю себя на том, что хихикаю, удивленный ее смелостью. – Туше, мисс Бенетти.
Мы попадаем в ритм, двигаясь друг вокруг друга в узком пространстве. Каждый раз, когда Катерина проходит мимо, я улавливаю аромат ее духов – чего-то тонкого и цветочного, что смешивается с церковным ладаном таким образом, что кажется почти кощунственным. Наши плечи соприкасаются, когда мы идем по тесному помещению, и каждое случайное прикосновение вызывает во мне дрожь, которую я отчаянно пытаюсь игнорировать.
– Не могла бы ты поставить это на верхнюю полку? – Я протягиваю ей коробку с детскими книжками, осторожно, чтобы не дотронуться еще раз.
Она кивает, вытаскивая из угла маленькую стремянку. Когда она взбирается, ее свитер слегка задирается, обнажая полоску кожи на пояснице. Мой взгляд задерживается на нежном изгибе ее позвоночника, изящной впадинке над бедром.
Прости меня, Отец, ибо я согрешил...
Я закрываю глаза, беззвучно читая молитвы, которые знаю с детства. Когда я открываю их снова, она смотрит на меня через плечо, застигнутая в момент спуска. Наши взгляды встречаются, и я знаю, что она заметила, как я наблюдаю за ней. Я должен отвести взгляд. Я должен извиниться. Я должен сделать что угодно, но не стоять здесь, застыв в этот момент невысказанного признания.
Но она не выглядит оскорбленной. Вместо этого уголок ее рта чуть приподнимается в подобии улыбки, от которой мое сердце колотится о ребра, как у заключенного, ищущего побега.
Она ничего не говорит, возвращаясь к сортировке, но что-то изменилось в воздухе между нами, такое же осязаемое, как пылинки, танцующие на свету. Тишина теперь кажется заряженной возможностью – опасной, опьяняющей возможностью.
Я возвращаюсь к своему занятию, но ощущаю ее присутствие как физическое прикосновение. Каждое движение, каждый вздох, каждое едва уловимое смещение ее тела фиксируется моим сознанием, как будто мои чувства обострились сверх человеческих возможностей.
Да поможет мне Бог, я никогда в жизни так не осознавал присутствие другой души.
– Думаю, это последняя, – говорю я, ставя последнюю коробку на полку.
Мы стоим в стороне, рассматривая нашу работу. Складское помещение выглядит преображенным – аккуратные ряды товаров, помеченных и упорядоченных, готовых к раздаче нуждающимся семьям. Я испытываю странную смесь удовлетворения и разочарования от того, что наша задача выполнена.
– Кофе? – Предлагает Катерина, заправляя прядь волос за ухо. – Мне бы не помешало что-нибудь теплое после такого дождя.
– Это было бы... – Я колеблюсь, зная, что должен отказаться, должен найти оправдание и удалиться в дом священника. – Здорово. Спасибо вам.
Она ведет нас в маленькую кухню, спрятанную за приходским залом. Я следую за ней, наблюдая за плавностью ее движений, за тем, как она со знакомой легкостью ориентируется в затемненной церкви. Кухня освещена так же тускло, как и все остальное здание, – только маленькая лампа на стойке отбрасывает на все мягкий янтарный оттенок.
Древняя кофеварка с бульканьем оживает под ее опытными руками. Она двигается с грациозной эффективностью, отмеряя гущу и наполняя резервуар для воды. Я неловко стою в дверях, не доверяя себе, что смогу занять то же место.
– Ты можешь сесть, Отец, – говорит она, не оборачиваясь. – Я не кусаюсь.
Игривость в ее голосе заставляет что-то перевернуться у меня внутри. Я подхожу к маленькому столику, но остаюсь стоять, вместо этого хватаясь за спинку стула.
– Если только меня об этом настойчиво не попросят, – добавляет она, оглядываясь через плечо с той же призрачной улыбкой.
Жар приливает к моему лицу. Я благодарен тусклому освещению, которое скрывает румянец.
Кофеварка шипит и фыркает, заполняя тишину между нами. Откуда-то издалека я слышу слабые звуки музыки – должно быть, брат Томас играет на органе в часовне. Мелодия навязчивая, неземная, парящая сквозь стены, как дух.
Катерина прислоняется к стойке, свободно скрестив руки на груди. Она достаточно близко, чтобы я мог разглядеть тонкую пульсацию на ее шее, сосчитать отдельные реснички, обрамляющие ее глаза. Так близко, что сделай я хоть шаг навстречу...
Я крепче сжимаю спинку стула, костяшки моих пальцев белеют.
– Ты когда-нибудь сомневался? – внезапно спрашивает она.
– Сомневался в чем?
– Твоем призвании. – Ее взгляд прямой, непреклонный.
Вопрос застает меня врасплох. Это слишком личное, слишком опасное – особенно сейчас, особенно с ней. Я должен отклониться, предложить какую-нибудь банальность о вере и уверенности.
– Да, – вместо этого признаюсь я, и правда выплескивается из меня прежде, чем я успеваю ее остановить. – Думаю, все сомневаются. Сомнение – это... по-человечески.
Она наблюдает за мной, ожидая продолжения. Кофеварка булькает в последний раз.
– Бывают моменты, – продолжаю я, понизив голос, – когда я задаюсь вопросом, может я неправильно истолковал Божий план. Возможно, я услышал то, что хотел услышать, а не то, что Он говорил на самом деле.
– А откуда ты знаешь разницу? – Она поворачивается, чтобы налить кофе, теперь ко мне спиной.
Я смотрю на изгиб ее шеи, на то, как волосы ниспадают на плечи. – Вера – это не знание. Это способность верить, вопреки неизвестности.
Она протягивает мне кружку, наши пальцы соприкасаются при обмене. На этот раз никто из нас не отстраняется сразу.
– Звучит одиноко, – тихо говорит она.
Кофе обжигает мне язык, но я приветствую боль – небольшое покаяние за мысли, которые меня посещают. – Может быть. Но в одиночестве тоже есть красота.
– Это то, что ты говоришь себе по ночам, отец? – В ее вопросе нет насмешки, только искреннее любопытство с оттенком чего-то, что могло бы быть грустью.
Я смотрю на темную жидкость в своей чашке. – Порой то, чего мы жаждем сильнее всего, и есть то, что мы обязаны принести в жертву.
– А чего ты хочешь больше всего? – Ее вопрос повисает в воздухе между нами, опасный и искушающий.
Я встречаюсь с ней взглядом, задерживая его дольше, чем следовало. – Мир, – говорю я наконец. Это не ложь, но и не полная правда.
Она медленно кивает, как будто слыша то, о чем я умалчиваю. – Мне пора. Уже поздно, и папа будет волноваться.
– Конечно. – Я ставлю свой почти нетронутый кофе на стойку. – Спасибо за вашу помощь сегодня вечером.
– В любое время, отец. – Она берет свою куртку, уже почти сухую, и надевает ее. – Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, Катерина. Будь осторожна.
Я провожаю ее до двери, наблюдая, как она выходит в ночь. Дождь прекратился, улицы стали скользкими и блестящими в свете уличных фонарей. Она останавливается у подножия лестницы, оглядывается один раз с выражением, которое я не могу расшифровать, прежде чем исчезнуть за углом.
Я стою в дверном проеме, уставившись на пустое место, где она была, прислушиваясь к затихающему эху ее шагов. Холодный ночной воздух обдувает меня, но он никак не остужает тепло, разливающееся по моей груди. Я остаюсь там, наблюдая еще долго после того, как она уходит, как будто какая-то ее частичка может вернуться.
В конце концов, я закрываю дверь, прижимаясь лбом к прохладному дереву. Церковь кажется еще более пустой из-за ее отсутствия. Я возвращаюсь на кухню и выливаю ее нетронутый кофе в раковину, наблюдая, как темная жидкость уплывает прочь.
– Дай мне сил, – шепчу я пустой комнате, не уверенный, я прошу силы сопротивляться или силы терпеть.
Ответа не последовало, а если и последовало, я не уверен, что у меня хватит сил выслушать.
Глава 2
Катерина
Я встаю до рассвета, в воздухе все еще витает та особенная утренняя прохлада, когда я одеваюсь для последнего дня осенней гастрономической акции Святого Франциска. Мне кажется важным выглядеть красиво, но не слишком – это тонкий баланс заботы без того, чтобы не показаться, будто я пытаюсь произвести на кого-то впечатление.
Особенно не на него.
Церковная парковка почти пуста, когда я приезжаю, только несколько машин, которые я не узнаю, и его скромный седан. Задние двери прихожей открыты, и я слышу скрежет картонных коробок, которые волокут по бетонному полу.
Я разглаживаю руками свою простую белую блузку, заправляю прядь волос за ухо и захожу внутрь.
Отец Моретти стоит в центре зала, указывая двум мальчикам-подросткам, куда складывать стопки пустых коробок. Он снял свой церковный воротничок, надев вместо него простую черную футболку с закатанными до локтей рукавами. Он поднимает тяжелую коробку с консервами, мышцы его предплечий напрягаются от усилия, под загорелой кожей проступают вены.
У меня пересыхает во рту. Я отворачиваюсь, к моим щекам приливает жар. Что за человек обращает внимание на предплечья священника? Какой грешницей я стала?
– Катерина! – Его голос разносится по комнате, теплый и довольный. – Ты рано.
Я заставляю себя встретиться с ним взглядом, молясь, чтобы мое лицо не выдало меня. – Я подумала, тебе может понадобиться помощь с подготовкой.
– Как раз вовремя. Мы распределяем всё по местам. – Он ставит свою коробку и подходит ко мне, указывая на комнату. – Консервы здесь, продукты там, хлеб и хлебобулочные изделия вдоль той стены.
Он теперь достаточно близко, чтобы я могла почувствовать его запах – чистого мыла, кофе и еще чего-то, присущего только ему. Я сосредотачиваюсь на планшете в его руках, а не на том, как натягивается его футболка на плечах.
– Где ты хочешь меня видеть? – Слова вылетают прежде, чем я осознаю, как они могут звучать.
Что-то мелькает в его глазах – так быстро, что мне, возможно, показалось, – прежде чем выражение его лица обретает обычную доброту. – Как насчет регистрационного стола? У тебя есть навыки обращаться с людьми.
– Конечно.
Прибывает все больше волонтеров, наполняя пространство болтовней и движением. Приходской зал превращается в оживленную площадку благотворительности. Отец Моретти проходит через все это с непринужденной грацией, направляя, благодаря и подбадривая. Я наблюдаю за ним со своего поста у входа, за тем, как он опускается на колени, чтобы поговорить с детьми на уровне их глаз, за нежностью, с которой он помогает пожилой женщине найти место.
Когда наши взгляды встречаются в переполненном зале, между нами проходит что-то электрическое – ток узнавания, общих секретов. Я отвожу взгляд первой, занимаясь бумагами, которые не требуют моего внимания.
Часы проходят в мелькании лиц и имен, проверке списков и раздаче номеров. В зале становится тепло от тел и разговоров. Я объясняю процесс молодой матери, когда чувствую его присутствие позади себя.
– Извините, – говорит он, его голос звучит у самого моего уха, когда его рука легко ложится мне на поясницу, слегка отводя меня в сторону, чтобы он мог протянуть руку за стопкой бланков.
Его прикосновение обжигает сквозь тонкую ткань моей блузки. Пять пальцев, растопыренных чуть выше изгиба позвоночника, задерживаются на мгновение дольше, чем необходимо. Когда он уходит, я ощущаю его отсутствие как физическую силу.
Молодая мать все еще говорит, но я потеряла нить ее слов.
– Извините, – говорю я, – не могли бы вы повторить?
В полдень кто-то приносит пиццу для волонтеров. Мы собираемся на кухне, бумажные тарелки балансируют на коленях и примостились на столешнице. Я оказываюсь рядом с отцом Моретти, наши плечи почти соприкасаются в переполненном пространстве.
– Ты сегодня была просто находкой, – говорит он достаточно тихим голосом, чтобы слышала только я. – Я не знаю, как мы справлялись с этими мероприятиями до того, как ты начала работать волонтером.
– Я уверена, ты прекрасно справлялся, – отвечаю я, но от его слов в моей груди расцветает удовлетворение.
Миссис Абернати, вдова лет семидесяти с ясными глазами и более острым язычком, наклоняется к нам через стол. – Боже мой, отец, я не видела, чтобы ты так улыбался со времен Пасхальной мессы. – Она подмигивает мне. – Эта юная леди творит чудеса с нашим серьезным священником.
Я смеюсь, нервный звук, который кажется слишком высоким в моем горле. – Миссис Абернати, вам мерещится.
– О, может, я и старая, но мои глаза работают просто отлично. – Она постукивает себя по носу. – Отец, эта юная леди заставит тебя забыть свои клятвы, если ты не будешь осторожен.
На кухне воцаряется тишина. Кто-то кашляет.
Смех отца Моретти снимает напряжение – глубокий, теплый звук, который, кажется, исходит из глубины его груди. – Я думаю, мои клятвы в безопасности, миссис Абернати, но я ценю твою заботу о моей бессмертной душе.
Все смеются, и момент превращается в очередную шутку на счет священника. Но под столом у меня дрожат руки. И когда я смотрю на отца Моретти, улыбка не достигает его глаз.
Мы возвращаемся к работе, но что-то сдвинулось. Теперь каждое мимолетное столкновение, каждое случайное касание рук, когда мы оба тянулись к одной коробке, обрело вес после слов миссис Абернати. То, что было невысказано, теперь повисло в воздухе между нами, признанное даже в своем отрицании.
– Ты можешь помочь мне со складом? – спрашивает он ближе к вечеру, когда большинство волонтеров расходятся и последние получатели выходят со своими коробками с едой.
Я следую за ним по узкому коридору в ту же комнату, где несколько дней назад мы работали вместе в промокшей под дождем темноте. Теперь, в резком свете флуоресцентных ламп, это кажется одновременно и более интимным, и более незащищенным.
– Нам нужно провести инвентаризацию того, что осталось, – говорит он, избегая встречаться со мной взглядом. – Для поездки в следующем месяце.
– Конечно.
Мы считаем банки и коробки в тишине, моя ручка царапает по бумаге, пока я записываю цифры. Пространство между нами кажется напряженным, опасным.
– Насчет того, что сказала миссис Абернати... – начинает он.
– Она просто одинокая пожилая женщина, которая смотрит слишком много мыльных опер, – перебиваю я, стараясь придать своему голосу легкость. – Никто не воспринимал ее всерьез.
Он кивает, но его глаза – эти пронзительные голубые глаза, которые, кажется, видят меня насквозь – говорят совсем о другом. – И все же я бы не хотел, чтобы ты чувствовала себя неловко.
– Все в порядке, – лгу я.
– Хорошо. – Он возвращается к пересчету коробок с макаронами, его плечи под футболкой напряжены. – Потому что ваша помощь здесь бесценна. Я имею в виду, для прихода.
– Я рада помочь. – Я колеблюсь, затем добавляю: – Церковь кажется мне... чем-то вроде дома.
Что-то в выражении его лица смягчается. – Я понимаю это чувство.
Мы заканчиваем инвентаризацию в тишине, но теперь это тишина другого рода – скорее созерцательная, чем напряженная. Когда мы выходим из кладовки, солнце начинает садиться, отбрасывая длинные тени на пустой приходской зал.
– Мне пора, – говорю я, беря сумочку. – Папа ждет меня к ужину.
Отец Моретти кивает. – Конечно. Пожалуйста, передайте от меня привет вашим родителям.
Я почти смеюсь при мысли о том, чтобы передать благословение священника моему отцу, на руках которого больше крови, чем святой воды. Вместо этого я киваю и поворачиваюсь, чтобы уйти.
– Катерина, – зовет он меня вслед, и его голос эхом отдается в пустом зале.
Я оборачиваюсь.
– Спасибо тебе, – просто говорит он. – За все, что было сегодня.
В его словах есть многослойность, смысл, который я одновременно стремлюсь понять и боюсь признать. Я слегка улыбаюсь и выскальзываю в сгущающиеся сумерки, чувствуя на себе его взгляд еще долго после того, как за мной закрываются двери церкви.
В тишине машины я прижимаюсь лбом к рулю и шепчу молитву – не о силе, руководстве или прощении, а о понимании того, что растет между нами, этой опасной, невозможной связи, которая больше похожа на судьбу, чем на грех.
Дорога домой размывается в уличных фонарях и тенях. Я едва замечаю знакомые повороты улиц Бруклина, мой разум все еще заперт в той кладовке с ним – то, как его голос становится глубже, когда он произносит мое имя, как лампы дневного света выхватывают серебристые пряди в его темных волосах.
Впереди маячит папин особняк, окна которого светятся янтарным на фоне сумерек. Я паркуюсь на другой стороне улицы, чтобы взять себя в руки перед встречей с семьей. Семья Бенетти требует выступлений от всех, и сегодня мне нужно быть особенно убедительной.
Аромат чеснока и помидоров окутывает меня, когда я переступаю порог. Из столовой доносятся голоса —властный баритон папы, более мягкие ответы мамы, случайный смех одного из моих братьев. Я вешаю пальто в прихожей, приглаживаю волосы и щиплю себя за щеки, чтобы придать им румянец.
– Вот и она, – объявляет мой отец, когда я вхожу в столовую. – Наша маленькая святая, кормящая голодных.
Папа сидит во главе стола с бокалом красного вина в руке, на его золотых кольцах отражается свет хрустальной люстры. В шестьдесят два года он по-прежнему командует каждой комнатой, в которую входит, его волосы с проседью зачесаны назад, сшитая на заказ рубашка расстегнута у горла, обнажая золотое распятие на фоне серебристых волос на груди.
– Прости, я опоздала, папа. – Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его в щеку, вдыхая знакомый аромат дорогого одеколона и сигарного дыма. – Доставка еды заняла больше времени, чем ожидалось.
– Отец Моретти слишком много с тобой работает, – говорит мама, передавая мне тарелку с макаронами. – У молодой женщины должны быть свободны субботние вечера.
Жар пробегает по моей шее при упоминании его имени. – Это ради благого дела, мама.
– Добрые дела не согревают ночью, – добавляет Марко с ухмылкой. В свои тридцать пять он правая рука отца во всех его делах – как законных, так и тех, о которых никто не говорит.
– Марко, – ругается мама, осеняя себя крестным знамением. – Только не за обеденным столом.
Я накладываю макароны в тарелку, благодарная за то, что отвлеклась. Тяжесть руки отца Моретти на моей спине ощущается, как призрачное прикосновение. Я делаю глоток вина, надеясь, что жжение притупит воспоминания.
– Как поживает отец Моретти? – спрашивает мой отец, его темные глаза изучают мое лицо. – Все еще ведет добрую борьбу с бедностью в нашем районе?
Что-то в его тоне заставляет меня чувствовать себя неловко. Публично Паоло Бенетти уважает церковь – он щедро жертвует, посещает мессу по большим праздникам, – но в частном порядке он рассматривает религию всего лишь как инструмент.
– С ним все в порядке, – осторожно отвечаю я. – Продовольственная акция помогла более чем двум сотням семей на этой неделе.
– Восхитительно, – говорит он, разрезая телятину. – Хотя мне интересно, знает ли он, откуда на самом деле берется часть этих пожертвований.
Мои братья хихикают. Я смотрю в свою тарелку.
– Вчера твой отец сделал еще одно существенное пожертвование в фонд строительства Святого Франциска, – с гордостью говорит мама. – Десять тысяч долларов. Отец Моретти, должно быть, очень благодарен.
Я чувствую иронию – кровавые деньги финансируют добрые дела церкви. Все за столом знают, что настоящее состояние поступает из других источников.
– Он упомянул о пожертвовании, – вру я. – Он был очень благодарен.
– Хорошо, хорошо. – Отец удовлетворенно кивает. – Я всегда говорю: делай священников счастливыми, и Бог посмотрит в другую сторону.
За столом снова раздается смех. Я заставляю себя улыбнуться, жую макароны, отвечаю, когда ко мне обращаются, и все это время мои мысли возвращаются к той кладовке, к голубым глазам отца Моретти, к электричеству, которое пробежало между нами.
Что бы подумал отец, если бы узнал, что я думаю о приходском священнике? О человеке, который благословлял наши пожертвования теми же руками, что касались сегодня моей спины?
После ужина я помогаю маме убрать со стола, пока отец и мои братья удаляются в кабинет выпить бренди и поговорить о делах. На кухне тепло и ароматно – это убежище от напряженности столовой.
– Ты сегодня тихая, cara1, – говорит мама, протягивая мне тарелку, чтобы я вытерла. В пятьдесят восемь лет она все еще красива – темные волосы искусно окрашены, фигура поддерживается благодаря интенсивным упражнениям и правильному питанию. – Все в порядке?
– Просто устала, мама. – Я вытираю тарелку, сосредоточив внимание на круговых движениях полотенца. – Тяга к еде отнимает у меня так много сил.
Она изучает меня. – В последнее время в тебе что-то изменилось. В твоих глазах появился блеск. – Ее голос смягчается. – Есть кто-то особенный?
Тарелка чуть не выскальзывает у меня из рук. – Нет, мама. Кто бы это мог быть?
– Тебе двадцать девять, bella2. Это естественно – хотеть общения.
– У меня есть близкие. Семья, друзья, церковь…
– Церковь – это не муж, Катерина. – Ее слова мягки, но тверды. – Она не подарит тебе детей и не составит тебе компанию в старости.
Мое сердце колотится от иронии: говорить о браке, в то время как я питаю запретные чувства к священнику. Я вешаю полотенце, избегая ее проницательного взгляда.
– Мне пора. У меня завтра ранняя встреча.
Мама вздыхает, но не настаивает. – Возьми остатки. Ты становишься слишком худой.
Я целую ее на ночь, извиняюсь перед папой и выскальзываю на прохладный ночной воздух. Моя квартира всего в пятнадцати кварталах отсюда, но сегодня вечером расстояние кажется огромным.
На улицах тихо; большинство витрин закрыты, только из винного магазина или бара на тротуар льется свет. Я иду быстро, стуча каблуками. Район изменился – местами облагороженный, в других упрямо сопротивляющийся. Собор Святого Франциска стоит в его сердце, неизменный среди перемен.
Проходя мимо церкви, я сбавляю скорость. В окне дома священника горит единственная лампочка. Там будет отец Моретти, возможно, читающий или готовящийся к завтрашней проповеди. Одинок, как и я скоро буду.
От этой мысли меня пробирает дрожь, которая не имеет ничего общего с осенним холодом. О чем он думает, когда остается один?
