Текст книги "Фридрих Барбаросса"

Автор книги: Марсель Пако

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Такое разделение Папской области обусловливалось не только географическими факторами. Оно соответствовало также политической и социальной ситуации. В Приморской области, в Кампанье, Сабинии и всей южной части Тускулум феодальный строй держался довольно прочно. Здесь не было городов как таковых; укрепленные поселения с замками – Террачина, Ананьи, Тиволи, Сутри – были сравнительно мало заселены и не могли рассчитывать на экономический подъем; впрочем, эти местности были довольно бедны. Сеньоры-вассалы папы сохраняли здесь свою власть. Они происходили из семейств, сыгравших важные роли в истории Папской области, – Савелли, Франджипани, Колонна. Зато в остальной части Тускулум наряду с несколькими предприимчивыми помещиками, населявшими горный район Орвьето, города были богаче и следовали тем же путем общей эволюции, что и прочие итальянские города, а самыми развитыми среди них были Перуджа, Витербо и Орвьето.

Наконец, Рим тоже подвергся глубоким внутренним переменам, вызванным экономической перестройкой и той ролью, которую Вечный город играл на Западе в связи с борьбой за инвеституру, вернувшей прежний блеск и авторитет Святому престолу, а также возобновлением паломничеств, собирающих все более многочисленные толпы верующих. Аристократия, происходившая из старинных благородных семейств, более влиятельная здесь, чем купеческая знать, после крупного восстания захватила в 1143 году власть и провозгласила коммуну. Коммуной правило собрание, назвавшее себя Сенатом для возрождения античной традиции. Эта «революция» была направлена против власти пап, напрасно пытавшихся оказывать сопротивление (Иннокентий II, Селестен II и Лукиан II). В 1145 году Евгений III сделал попытку провести переговоры, но вскоре вынужден был бежать во Францию, откуда вернулся в конце 1149 года при помощи короля Сицилии.

Между тем в июне 1146 года в Риме появился ученый клирик Арнольд из Брешиа (Арнольд Брешианский), страстный приверженец реформы, пламенный критик церкви за ее стремление к обогащению и мощную иерархическую систему. Под его влиянием коммуна подорвала позиции церкви. Арнольд, раздосадованный тем, что не нашел понимания у папы, возобновил свои нападки на курию; он оспаривал право святого престола добиваться и осуществлять в стране политическую власть и напоминал римлянам о том, что они сами должны управлять своим городом. Поэтому сразу после возвращения Евгений III столкнулся с еще большими трудностями, чем в 1146 году. В 1150–1152 годах он стал добиваться императорского вмешательства против Арнольда, коммуны, некоторых сеньоров патримонии, пользовавшихся народными волнениями для установления собственной власти.

Действуя таким образом, он рисковал, так как мог тем самым предоставить императору – королю Италии нежелательные для себя аргументы в борьбе за власть в Церковной области. И в самом деле, трудно установить, входило ли это государство в состав Итальянского королевства. Карл Великий и его потомки, особенно Лотарь и Людовик II, никогда не уточняли юридическую сторону вопроса, но и не прекращали вмешательств в дела патримонии и Рима. Оттон Великий и многие из его преемников неоднократно добивались верховной власти, но папы так и не согласились явно и недвусмысленно признать правоту этих притязаний. По окончании борьбы за инвеституру, воспользовавшись возвышением церкви в Германии и видимым благоволением ее королей, папы привыкли считать себя суверенами.

Зато император мог претендовать на авторитет, опираясь на почти неопровержимый довод, не требующий толкования его прерогатив как короля Италии, ему достаточно было напомнить о своем титуле. Его империя, как преемница Римской империи, обеспечивала ему в Риме особый суверенитет, если не практическое правление. К тому же перед получением императорской короны, после своего избрания немецкими принцами, он признавался королем римлян. И наконец сама Папская область передавала императорам особый титул поверенных в делах римской церкви, делавших их естественными покровителями святого престола и дававший им право вмешиваться в дела патримонии, хотя сам факт передачи этой функции мог рассматриваться как доказательство высшего авторитета папы.

Эта деликатная в юридическом и практическом смысле ситуация осложнилась из-за территориальных конфликтов. Первый спор, сам по себе довольно незначительный, противопоставил первосвященника и императора в вопросе о принадлежности Церковному государству укрепленных городков Радикофани и Аквапенденте. Но за ним последовали другие, более серьезные, по поводу герцогства Романьи, герцогства Сполето и Анконской марки и наследства великой графини Матильды.

Притязания Папской области на Романью были законными, так как действительно герцогство, оставшееся после византийских владений, составлявших в раннем средневековье экзархат Равенны (область Болоньи, Феррары, Равенны), было включено в территории, пожалованные Каролингами при образовании Церковных государств. То же самое и с Анконской маркой, первоначально принадлежавшей – во всяком случае частично – святому престолу под наименованием Пятиградья; затем, связи с ослаблением папской власти присоединилась к герцогству Сполето, от которого вскоре была отторжена, чтобы образовать вместе с областью Фермо настоящую марку. Зато на территорию Сполето святой престол прав как будто не имел.

Но около 1150 года Папская область не слишком притязала на эти земли, скорее всего из-за римского восстания. Вопрос о владениях Матильды в Тоскане и соседних с ней областях, напротив, оставался животрепещущим. Впрочем, следует признать, что был он непростым. Владения великой графини фактически состояли из двух частей: с одной стороны, лены империи (Тосканский маркизат, графства Реджио, Модена, Мантуя и т. д.), которые после ее смерти естественно вернулись в имперскую казну, так как у графини не было наследников; с другой стороны, наследственные владения, расположенные почти целиком, как мы уже писали, в тех же областях, и которые графиня вновь получила от папы в качестве лена в 1102 году, оставив за собой право распоряжаться ими по своему усмотрению. Это наследство, превратившееся в лен святого престола, было завещано Матильдой в 1111 году своему дальнему родственнику Генриху V, который вступил во владение им в 1115 году и, будучи императором и на этом основании считая себя на особом положении, не пожелал принести за него присягу на верность римской церкви, что не исключало права церкви потребовать эти земли для себя. Более того, после смерти Генриха V (1125 г.) папа оказался вправе вновь завладеть управлением на Этих землях или по крайней мере вновь закрепостить их. К сожалению для него, бывшие вассалы Матильды предпочли обратиться к императору, дав понять, что император, кто бы им ни был, должен наследовать прерогативы Генриха V, который, в свою очередь, получил это наследство для себя лично. Итак, вопрос оказался очень тяжелым. Он осложнялся еще и тем, что прежние наследственные владения перемешались с ленными, право императора на которые не подлежало сомнению.

Как бы то ни было, Церковное государство было отдельной страной. Во всех планах – юридическом, политическом, экономическом и социальном – оно отличалось от королевства как такового или от остальной его части.

Однако никто не сомневался, что император имел более или менее теоретические и более или менее реальные права на это государство.

Прочие земли полуострова образовали две отдельные группы: Сицилийское королевство и Венецианскую республику. И то, и другое государства имели общую черту: они возникли из регионов, довольно долгое время находившихся под властью Византии.

Сицилийское королевство в 1152 году было в руках Роджера II, главы нормандской династии. В 1010 году несколько рыцарей из Нормандии, сыновья сеньора Отвиля, прибыли на юг Италии и остров Сицилию и поступили на службу местной знати, в принципе подчинявшейся Византии и выдерживавшей постоянный натиск мусульман, поселившихся здесь в 820—830-е годы. Мало-помалу эти рыцари изгнали часть захватчиков, а других подчинили себе. В то же время они выкроили сами себе владения-княжества, не считаясь с прерогативами Византии и подчиняя себе сеньоров, называвшихся «греками» (т. е. византийскими подданными – Прим. перевод.), и маленькие городские республики, в том числе Гаэту, Неаполь, Амальфи, ранее бывшие самостоятельными. В конце XI века здесь уже образовалось три крупных государства – герцогство Пулия и Калабрия, княжество Капуа, герцогство Сицилия. В 1127 году властелин двух последних из них Роджер II получил в наследство и Калабрию. В 1130 году он заставил своих вассалов дать себе королевский титул и короновался в Палермо. В том же году этот титул был утвержден антипапой Анаклетом в обмен на присягу королевства на верность римской церкви. В 1139 году папа Инокентий II поддержал это соглашение.

Таким образом, весь юг Италии, кроме Папской области и герцогства Сполето, оказался под властью Роджера II, который владел этими землями на правах папского ленника. Впрочем, этот юридический казус не привел к окончательному миру с Папской областью, которая могла в отдельных случаях (Евгений III в 1149 году) испрашивать и получать сицилийскую помощь. Однако она никогда не забывала о нормандских амбициях, предусматривавших более широкую территориальную экспансию и реальную власть над духовенством для своего монарха, добивавшегося своего избрания епископами. Несомненно, для того чтобы избежать такой опасности и сохранить для своего государства твердые гарантии, Иннокентий II признал Роджера II королем и своим вассалом. Но это не упрощало дела.

Византийская империя действительно могла напомнить о своих правах, которые были неоспоримы, так как Карл Великий и его преемники (кроме, пожалуй, Людовика II) не претендовали на господство над всем полуостровом. Около 1150 года император Мануил Комнин решил заявить свои претензии. Германскому же императору нечего было на это возразить; но в качестве поверенного в делах святого престола он мог править королевством от имени римской церкви и в собственных, интересах.

Наконец, и сама динамика развития империи вынуждала его добиваться фактического господства над всей Италией, при том что с IX века византийское господство было лишь теоретическим. Но если бы он действовал из этих соображений, то что осталось бы от сюзеренных прав папы? Папе пришлось бы опасаться одновременно и сицилийских действий, и имперских амбиций, и удерживать Сицилийское королевство вне империи.

То же самое могло произойти и с Венецианской республикой, лагунной и островной областью, чью принадлежность Византии Карл Великий официально признал в 812 году и которая затем добилась независимости под эгидой герцога. Резиденция его находилась на острове Риальто, и он – под титулом дожа – завладел тремя соседними островами. Так что здесь ситуация не была аналогичной тому, что происходило в Сицилии. Во-первых, Папская область никогда не проявляла интереса к Венеции. Во-вторых, если здесь и забыли о византийском господстве, то западные императоры никогда не пытались оспаривать ни правовое положение (византийская область), ни фактическое (независимость). Самое большее – мечтая о господстве над всей Италией, они логически должны были включать в это понятие и Венецию, и кое-кто из них мог бы об этом подумывать. Но это казалось им делом второстепенной важности из-за скромных размеров ее территории, а кроме того, они считали целесообразным оставить «свободу» этой купеческой республике, торговавшей с Германией, тем более, что с ней были связаны многие немецкие дельцы.

Если трудно четко определить права и возможности империи в отношении Сицилийского королевства и Венеции, то власть императора над Арлезианским и Бургундским королевством неоспорима, ибо она вытекает из законного и всеми признанного наследства.

В 888 году, при распаде империи Каролингов, вызванном поражением и смертью Карла Толстого, некто Рудольф I, сын герцога Осерского Конрада, получил титул короля Бургундии с правами на епископства Безансонское, Базельское, Лозаннское, Женевское и Сионское, то есть на территории, лежащие между Роной выше Лиона и Валлискими (Ленинскими) Альпами на юге, Рейсом на востоке, руслом Рейна от места впадения в него этой реки до Базеля, затем Воротами Бургундии и южными отрогами Вогезов на севере и, наконец, Соной на западе. Ему наследовал его сын Рудольф И (912–937 гг.); он даже попытался было надеть на себя корону Италии, ради чего вступил в борьбу с Гуго Прованским, но был побежден. В последовавшем за этим договоре взамен отказа от притязаний на трон в Павии победитель оставил ему Арлезианское королевство, специально для него созданное и простиравшееся между отрезком Роны (от озера Леман до моря, с несколькими анклавами на правом берегу в Виварэ) и Высокими Альпами. Так возникло Арлезианское и Бургундское королевство, иногда называвшееся просто Бургундским, а в дальнейшем также Арлезианским и Вьеннским, и правили им потомки Рудольфа II Конрад Миролюбивый (937–993 гг.) и Рудольф III (993-1032 гг.). Этот последний за неимением наследников согласился на переход его государства после его смерти под власть императора. В 1032 году немецкий монарх Конрад II стал королем Бургундии; в 1038 году ассамблея епископов и прелатов, собравшаяся в Солотурне, подтвердила законность этого акта, признав, что королевство Бургундия должно принадлежать императорам в соответствии с правилами императорского наследования. Итак, в 1152 году Бургундское королевство подчинялось императору.

Оно занимало довольно большую территорию, но суверен не мог осуществлять на ней власть во всей своей полноте, так как у него не было никакой администрации (разве что почетная функция архиканцлера Бургундии) и он никогда там подолгу не жил. Более того, монархи редко интересовались своим королевством. Поэтому области эти пользовались довольно большой свободой под властью сеньоров-вассалов империи. Самыми влиятельными среди них были маркизы Прованса и графы Воклюзские (Венессен), графы Прованские (в XII веке принадлежавшие к династии графов Барселонских), графы Форкалье и Ниццы, севернее – графы Вьеннские, Морьенвальские и Савойские, а также графы Бургундские, хозяева так называемого графства (ныне – Франш-Конте). Рядом, в долине Роны и на морском побережье, города Арль и Марсель начинали переход к самоуправлению, чего не было еще в городах внутри страны, таких как Безансон и Лион.

Такими в то время были итальянские, альпийские и приронские страны, составлявшие одну из частей империи, хоть и не самую важную, но благодаря Италии наиболее интересную и привлекательную. Они отличались природным разнообразием, значительной площадью, своеобразными экономическими и социальными структурами. В 1152 году они с динамикой своего развития и традициями, преимуществами и трудностями достались тому, кому немецкие принцы доверили самую главную корону Германии, – Фридриху Барбароссе.

ГЛАВА IV
Избранник и его программа

15 февраля 1152 года в Бамберге умер император Конрад III; 4 марта его племянник Фридрих, герцог Швабский, был избран королем Германии и через несколько дней коронован. Между этими двумя датами самые влиятельные принцы, от решения которых зависело избрание, не прекращали своих переговоров.

Кто были эти люди? Прежде всего те, кто принадлежал к клану покойного императора – Штауфенам, – глава которого являлся человеком, чей голос поддержат все остальные электоры.

Семейство это происходило от сеньора среднего достатка, Фридриха фон Бойрена, умершего в 1094 году, имевшего владения в швабской Юре (Бойрен) и владения жены в Эльзасе (область Зельц). Семья обязана была своим состоянием сыну Фридриха, тоже Фридриху, построившему неподалеку от замка Бойрен в области Гёппинген, на восток от Штутгарта, возле Лорша, замок Гогенштауфен (от которого и пошла сокращенная фамилия Штауфен).

Будучи верным сторонником Генриха IV во время восстания против него принцев, он получил в жены дочь императора Агнессу и в качестве лена – герцогство Швабское. Этот Фридрих умер в 1105 году, оставив двух сыновей. Младший стал императором Конрадом III, а старший, Фридрих Одноглазый, который в 1125 году являлся кандидатом на королевский трон против Лотаря Суплинбургского, умер в 1147 году. Он и был отцом избранника 1152 года.

Наравне с ним главным представителем династии считался его двоюродный брат, сын покойного императора, еще один Фридрих, владевшей герцогством Ротенбург; в 1152 году ему исполнилось семь лет. Клан Штауфенов мог также рассчитывать и на поддержку давних своих союзников – семейства Бабенбергов из Бамберга, глава которого, Леопольд, в начале XII века был маркграфом Австрии, после смерти Фридриха Гогенштауфена женился на Агнессе и таким образом стал отчимом Конрада II и Фридриха Одноглазого.

У Леопольда и Агнессы было три сына, которые стали сводными дядями Барбароссы. Старший из них, Леопольд, был одним из самых активных помощников Конрада и за это получил в лен герцогство Баварию, которым правил, сохраняя при этом Австрийскую марку.

Он умер в 1141 году, и его титулы герцога Баварского и маркграфа Австрии перешли к его младшему брату Генриху, прозванному Язомирготтом (из-за его манеры чертыхаться). И, наконец, самый младший из братьев, Оттон, избрал духовную карьеру: он стал епископом во Фрейзинге (Фрейзингене), мы уже ссылались на хронику этого прелата, бывшего одним из самых просвещенных людей своей эпохи; примиренец по натуре, он являлся верным сторонником Штауфенов. Генрих Язомирготт был несколько умереннее в своих привязанностях, особенно после того как женился на Гертруде, вдове Генриха Гордого.

Штауфенам, которых стали также называть Вайблингенами по одному из их замков (итальянцы произносили «гибеллины»), противостояли Вельфы (гвельфы) родом из Баварии, получившие это герцогство в лен от Генриха IV в 1070 году и с 1125 года не перестававшие бороться со своими соперниками с переменным успехом. В 1152 году их предводителем стал Генрих Лев, рядом и почти равный с ним – его дядя Вельф VI. Льву исполнилось двадцать два года (он родился в 1129 или 1130 году), он являлся сыном Генриха Гордого и Гертруды, дочери императора Лотаря III Суплинбургского, бывшего до своего избрания герцогом Саксонским. После кончины Лотаря в 1137 году Генрих Гордый, наследовавший герцогство Баварское, получил благодаря женитьбе герцогство Саксонское; он умер во цвете лет в 1139 году. Тогда Конрад III воспользовался бунтом Генриха Льва и Вельфа VI, младшего брата Генриха Гордого, и конфисковал оба герцогства. В 1142 году он согласился вернуть Саксонию Льву, но Баварию отдал Леопольду Австрийскому, который, в свою очередь, передал ее Генриху Язомирготту. Несмотря на это партия Вельфов оставалась сильной, они сохраняли большие владения не только в Саксонии, но и в Баварии – наследные и ленные поместья, не входящие в герцогство; кроме того, у них были владения в Италии. Впрочем, в 1151 году Генрих Лев не только сопротивлялся Конраду, он был очень опасен и как глава своих вассалов и сторонников анти-Штауфенов.

Помимо этих двух кланов были и другие влиятельные принцы, примыкающие попеременно то к одному лагерю, то к другому, например, герцог Бертольд фон Цэринген (имевший герцогский титул, потому что одному из его предков была пожалована Швабия), владевший Брисгау, Цюрихом и Берном, а также довольно обширными поместьями в Бургундском королевстве, где он официально был «ректором» (наместником короля – Прим. перевод.); а рядом с ним – представитель младшей ветви той же семьи, возглавлявший Веронскую марку и хозяин замка в Бадене. Хотя Генрих Лев и женился на сестре первого из этих лиц, они не были решительно настроены против Штауфенов; они старались получить выгоду и от тех, и от других.

Пфальцграф Баварии Оттон фон Виттельсбах, напротив, держался лагеря анти-Вельфов, так же как и герцог Генрих фон Рацебург. Зато понять отношения некоторых других принцев трудно. Альберт фон Балленштедт, маркграф Бранденбургкий, когда-то оказал большую поддержку Конраду, за что получил Саксонию, конфискованную у Генриха Льва. Но в 1142 году он ее тоже потерял. Граф Гольштейнский, Адольф II фон Шауэнбург, был очень независимым человеком и не доверял ни одной из враждующих партий. Что касается герцога Богемского Владислава II, то о его поведении сведений очень мало; то же самое можно сказать о герцоге Верхней Лотарингии, отпрыске династии, происходящей от Жерара де Шатенуа, герцоге Каринтийском, маркграфе Мисьненском и Лужицком из семьи Веттинов, пфальцграфе Рейнском Германе фон Шталеке и т. д.

Если мы обратимся к электорам-священникам, то увидим, что они больше были озабочены проблемами внутригосударственного мира. Конечно, некоторые из них склонялись в сторону Вельфов, но были и другие, возведенные в сан при Конраде III, приверженцы Штауфенов. Такими были и архиепископ Кельна Арнольд фон Вид, архиепископ Трира Хиллин, епископ Пассау Конрад (потомок Леопольда Бабенберга) и, конечно же, Оттон Фрейзингенский.

Они и вели переговоры во второй половине февраля. Переговоры эти проходили относительно гладко. В достижении соглашения помогли три момента. Во-первых, все устали от борьбы, которая давно потеряла первоначальный смысл: ведь ссору спровоцировали папские легаты, ускорившие в 1125 году избрание Лотаря в пику Штауфенам и несомненно благоприятствовавшие браку дочери монарха с Генрихом Гордым; за ссорой последовал бунт отстраненного клана, затем конфискации, сражения и разрушения, которые в конечном счете не принесли пользы никому. Во-вторых, некоторые принцы опасались власти Вельфа, не пользовавшегося особой симпатией, который, став королем, мог бы круто обойтись со знатью, так как из-за жестокого характера он был способен на жесткие меры. Наконец, большинству электоров было трудна отвлечься от созданного ими же самими прецедента, когда в 1147 году они согласились еще при жизни Конрада III выбрать королем его сына Генриха. Но вскоре Генрих умер, и было логично оставить корону в семье Штауфенов, тем более, что император на смертном одре обратил внимание принцев на своего племянника Фридриха Барбароссу, вручив ему при всех знаки королевской власти. К тому же. Фридрих был родственником Вельфов по материнской линии, так как его отец женился на Гедвиге, сестре Генриха Гордого и Вельфа VI в тот момент, когда появилась надежда на примирение обоих кланов. Таким образом, Фридрих, двоюродный брат Генриха Льва, был, как пишет Отгон Фрейзингенский, «краеугольным камнем, способным скрепить вместе две расходящиеся стены».

И еще один факт сгладил трудности. Пока герцог Саксонский прикидывал, на сколько электоров он может рассчитывать при голосовании, глава клана Штауфенов заявил о своей готовности компенсировать побежденному неудачу на выборах. Притом, на выборах не присутствовало ни одного папского легата, и все принцы, в свое время оскорбленные до глубины души поведением Лотаря в отношении святого престола, понимали, что не следует тянуть с решением до прибытия представителя папы. Все это объясняет, почему Фридриха Барбароссу так быстро и единогласно избрали королем Германии и королем Римлян. 9 марта он был коронован в Ахене.

Ему шел тогда двадцать седьмой или двадцать восьмой год, так как он родился в 1125 или 1126 году. Это был человек среднего роста, широкоплечий, очень мускулистый, с немного вытянутым лицом и светлой, чуть рыжеватой бородой – отсюда прозвище, данное ему итальянцами (Барбаросса по– итальянски «рыжебородый» – Прим. перевод.); это был подвижный молодой человек, полный задора, любитель спортивных занятий (верховая езда, охота, плавание), пылко отдающийся своим увлечениям; короче, это был человек, который несмотря на молодость уже имел богатое прошлое.

О его детстве и воспитании почти ничего не известно. Естественно, он получил самую лучшую «военную» подготовку, которая была доступна немецкому принцу в те времена, и прошел ее с энтузиазмом. Несомненно, он имел некий рудиментарный интеллектуальный багаж, больший, чем многие другие юные сеньоры в его эпоху, но любознательность все же не довела его до изучения латыни. Наиболее основательным было его политическое образование не столько благодаря теоретическим занятиям, которые проводили с ним клирики из Королевской капеллы вроде Вибальда, аббата из Кобея, а потом из Ставело, передавшего, быть может, ему немного своей культуры, сколько из-за того, что с самого раннего детства он оказался замешанным в важные события: можно сказать, наглядное обучение в сочетании с практикой.

Его отец был изгнан из своих поместий почти в самый момент его рождения за то, что не подчинился решениям Лотаря III, а через два года (в декабре 1127 года) бросил в адрес монарха самый дерзкий вызов – требование избрать другого короля в лице его брата Конрада, но очень скоро потерпел неудачу и с горечью обнаружил, что не так уж трудно вызвать бунт, гораздо труднее помешать знати переметнуться в другой лагерь, когда победа перестает вам сопутствовать, и был вынужден покориться вместе со всеми своими соратниками – таковы были воспоминания, которые молодой человек хранил всю жизнь и каждый раз переживал заново, слушая рассказы об этом в кругу семьи или истинно верных ему людей.

А потом, когда его дядя Конрад взошел на трон, наступили десять лет видимого спокойствия, за которые он приобщился к административным и политическим делам сначала при своем отце, поселившемся у себя в герцогстве Швабском и занятом увеличением семейных владений, а затем уже по собственной инициативе, начиная с того момента, когда Фридрих Одноглазый поставил его управлять своими владениями и герцогством, чтобы самому удалиться в один из монастырей в Эльзасе. То были годы накопления опыта, когда будущий император прочувствовал и понял – независимо от извлеченной им от этого выгоды – все несовершенства и опасности феодальной системы. Действительно, это было время, когда анархия, порожденная гражданскими распрями, облегчала осуществление планов знатных сеньоров, когда междоусобные войны и сведения счетов – не было ли это в каком-то смысле одним и тем же? – разоряли всю Германию. Барбаросса, воспользовавшийся этим, сражаясь в Баварии против Конрада фон Цэрингена и часто сопровождая своего дядю, достаточно насмотрелся всего этого, чтобы убедиться, насколько такие раздоры опасны для королевской власти в будущем, и что монарх, не сумевший упрочить свою власть в Германии, не сможет вести большую политику. Фридрих хорошо затвердил этот урок и никогда его не забывал.

В 1147 году после смерти отца он стал герцогом Швабским. Но еще до этого жизнь его была отмечена двумя важными событиями.

Во-первых, он женился (точная дата не установлена) на юной немке Адельгейде фон Фобург; во-вторых, вскоре после кончины отца он принял участие в крестовом походе, который организовали его дядя Конрад и французский король Людовик VII для освобождения Святой земли и проживающих в ней христиан Запада от турок.

Этот поход, плохо подготовленный, непродуманный, не согласованный с византийским императором Мануилом Комнином, завершился неудачей. Германское воинство, отправившееся первым, до выступления в поход подданных королевства Капетингов, испытало ряд трудностей сначала со стороны балканских народов, затем византийских властей и, наконец, французского авангарда. По прибытии в Малую Азию оно бросилось на турок и потерпело сокрушительное поражение возле Дорилеона (Эски-Шехир – Прим. перевод.) в октябре 1147 года. Тогда Конрад и его рыцари вернулись в Византию и оттуда морем достигли Акры, в то время как пехота во главе с его сводным братом Оттоном Фрейзингенским подверглась кровавой бойне возле Лаодикеи (Латакия – Прим. перевод.). В Сирии немцы вновь встретились с французами; они вместе осадили Дамаск, но взять его не смогли. Павший духом Конрад вернулся в Германию осенью 1148 года.

Это предприятие, требовавшее если не настоящего успеха, то, по крайней мере, славных подвигов, закончилось самым жалким образом. Оно тоже послужило уроком юному Фридриху и показало ему, какой выправкой должен обладать военачальник, чтобы на поле брани сохранять дисциплину в рядах феодального войска. Участие в походе предоставило ему возможность как следует потереться среди прочих немецких принцев, установить свои первые «личные» связи вне семейного клана и занять подобающее место в ряду немецкой знати. Именно в эти месяцы он ближе сошелся с Оттоном Фрейзингенским и Генрихом Язомирготтом, а также с епископом Генрихом Ратисбоннским, познакомился с герцогом Богемским Владиславом и маркграфом Штирии и оказался рядом со своим дядей Вельфом VI. И, наконец, именно там благодаря своей храбрости и доблести он завоевал всеобщее уважение и особенно доверие Конрада.

Похоже, что именно тогда и зародилась в сознании императора идея о том, чтобы указать электорам на своего прославленного племянника, а в душе молодого человека родились императорские амбиции. Следующие два года, отмеченные новым разрывом между королем и Генрихом Львом при очень тягостных обстоятельствах, пролетели быстро. А потом мечта стала реальностью, реальностью мрачной и горькой, в которой существенным элементом оставалось разобщение немецких принцев.

Перед лицом этой реальности Фридрих Барбаросса являл собой воплощение замечательных качеств.

Этот принц, физически крепкий и сильный, исключительно выносливый, приятный и даже очаровательный собеседник, когда он того желал, был прежде всего превосходным рыцарем, воодушевленным высоким идеалом, то есть убежденным, что он должен быть полезен и что служба его должна быть направлена на благие цели. Храбрость для силы и сила для права и правоты – таким мог бы стать его девиз. Это объясняет участие его в двух крестовых походах, заботу о справедливости, желание мира, даже если все эти дела были вызваны настоятельной необходимостью. Получив аристократическое воспитание и приняв требования этого общества, Фридрих всегда был честен, во всяком случае честнее своих современников, даже если порой должен был как глава государства уступать юридическим ухищрениям. Он был щедрым, с готовностью отдавая и личные средства, любил поддерживать дружбу между окружавшими его людьми и мирить ссорившихся, даже если ему приходилось иной раз, как любому могущественному монарху, быть расчетливым в снисходительности и умерять свои симпатии.

Эти душевные качества имели и обратные стороны. Храбрость может обернуться наглостью, сила стать насилием, обманутая честность и разочаровавшаяся щедрость могут переродиться в жестокость. В такие моменты гнева Фридрих бывал крайне суров, можно было даже задаться вопросом, не казались ли ему совершаемые им тогда деяния (разрушение Милана, повинности, налагаемые на некоторых итальянцев и т. д.) единственным средством для достижения поставленной перед собой цели. Это не мешает нам думать, что таков был очевидный человеческий недостаток, часто встречающийся в ту эпоху, без которого средневековый принц не мог бы считаться крупным сеньором и который во Фридрихе проявился меньше, чем в других его современниках.