Текст книги "Мистические истории. Фантом озера"

Автор книги: Марк Твен

Соавторы: Эдвард Фредерик Бенсон,Джордж Элиот,Эдмунд Суэйн,Эдмунд Митчелл,Артур Грей,Уильям Харви,Ричард Барэм,Шарлотта Риддел,Людмила Брилова,Монтегю Джеймс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

– Дело практически улажено, – сообщил мне Хью, когда мы, проводив гостей, вернулись в холл. – Мистер Джеймсон снимает дом на год с правом продления аренды. А теперь скажи, что ты обо всем этом думаешь?

Мы толковали так и сяк, вдоль и поперек и шиворот-навыворот, перебрали и отвергли множество теорий. Если некоторые фрагменты вписывались в головоломку, то другим места не находилось. В конце концов после многочасовых бесед, сойдясь на том, что происшедшее необъяснимо, кое-какое толкование мы все же измыслили. Не знаю, понравится ли оно читателю, но оно берет в учет все факты и если не раскрывает загадки, то по крайней мере сглаживает острые углы.

Вспомним вкратце все по порядку. Фрэнсис Гарт, у которого – возможно, обманным путем – было отнято его поместье, проклял новых владельцев и, судя по всему, после смерти стал посещать дом в виде призрака. Потом призрак исчез и долгое время отсутствовал, а в то время, когда я впервые гостил у Хью, появился вновь. Сегодня в дом прибыл прямой потомок Фрэнсиса Гарта, живое подобие посещавшего нас призрака, а также, если верить портрету, и самого Фрэнсиса Гарта. Не побывав еще в доме, мистер Джеймсон уже был с ним знаком, знал его внутреннее устройство, лестницы, комнаты и коридоры и помнил, что часто бродил здесь, ощущая в душе враждебность (лицо призрака выражало то же чувство). Тогда что, если (по нашему робкому предположению) в лице Фрэнсиса Джеймсона мы видели новое воплощение Фрэнсиса Гарта, очищенного, так сказать, от своей застарелой враждебности, вернувшегося в дом, двумя веками ранее бывший его домом, и снова нашедшего там пристанище? Определенно, со дня его приезда сердитое привидение больше ни разу не заглянуло в окно и не прошлось по лужайке.

Размышляя о дальнейшем развитии событий, я поневоле обнаруживаю сходство между тем, что случилось сейчас, и тем, что произошло во времена королевы Анны, когда Хью Верралл завладел Гарт-Плейс. В наши дни я вижу, думается, оборотную сторону медали, отлитой давным-давно. Ибо на этот раз еще один Хью Верралл не пожелал расстаться со здешними краями (причина этого вскоре станет вам ясна), подобно предку, обосновался в деревне и с поразительным усердием принялся наносить визиты обитателям своего родного дома, отныне принадлежавшего тем, чьи предки жили здесь задолго до праотцев Хью. Я усматриваю сходство – и от внимания Хью оно, уж конечно, не укрылось – также и в том, что, подобно Фрэнсису Гарту, Фрэнсис Джеймсон имеет дочь. На этом, надо сказать, подобие кончается, поскольку если Хью Верралл первый сватался к дочери Фрэнсиса Гарта безуспешно, то Хью Верралла-второго ожидала куда большая удача. Собственно говоря, я только что возвратился с его свадьбы.

Уильям Фрайер Харви

Призраки и простаки

Перевод Н. Роговской

Задыхаясь от смеха, трое мальчишек вбежали под темные башенные своды.

Первые редкие, тяжелые капли грозового дождя застигли их посреди голого холма, на вершине которого, точно пика на шлеме, торчала старая башня – Гандерова руина. Едва они перемахнули через порог, хлынул ливень: словно какой-то брюзга, пресытившись сочным августовским пейзажем, сердито опустил дождевую завесу. Еще минута – и они вымокли бы до нитки.

– Ого, как полил! – выдохнул Вулли, плюхнувшись на низкую каменную скамью. – Сейчас бы сюда кувшин лимонного сквоша!.. А ты, Пипс, хорош: зачем сказал, что дойдем за два часа?

– Пошли бы напрямик через лес, так и дошли бы. Мне тоже охота пить, а еще больше – курить. Сейчас бы папироску… Но вас двоих даже спрашивать бесполезно про курево.

Не замеченный ими чужак в углу достал портсигар.

– Позвольте мне самовольно включить себя в круг опрашиваемых, – с улыбкой произнес он, пуская портсигар по кругу. – Вы хорошо знаете эти места?

– Только Пипс, сэр, – ответил Блэк, – он здешний. А мы у него в гостях. Он обещал, что, если поднимемся на вершину, увидим море. Пипс помешан на море.

– В ясную погоду отсюда такой вид – закачаешься! – восторженно подтвердил Пипс. – В ночь Бриллиантового юбилея видны были маяки в семи графствах.

– Тоже мне графства! – фыркнул Вулли. – Там даже в крикет толком играть не умеют – ни одного первоклассного спортсмена…

– Ну, это как посмотреть, в чем-то они получше профессионалов, которые думают только о личном рейтинге. Интересно, в Тонтоне сейчас тоже ливень? Йоркширцам повезет, если сыграют там вничью. При нормальной погоде Сомерсет как пить дать разделал бы их под орех.

Следующие пять минут обсуждали крикет.

– Ну что, дождь-то не утихает? – зевнув, спросил Вулли.

Блэк высунул голову наружу из-под арочного проема.

– Пока не похоже. Ни единого просвета на небе. У кого-нибудь есть при себе ножик? Попробую что-нибудь нацарапать.

– Вам не кажется, что в башенной книге почетных посетителей уже достаточно имен? – с укоризной заметил незнакомец. – Имейте сострадание к старушке-руине. Давайте лучше сыграем в игру. Кто-нибудь из вас играл раньше в «Призраков и простаков»?

Трое сорванцов признались в своем невежестве, однако горячего желания узнать побольше не выразили.

– Игра интересная, и правила очень простые. Для начала кто-то один называет букву, а дальше каждый по очереди добавляет свою, так чтобы слово закончилось не на нем, а на другом игроке. Тот, кто назовет конечную букву слова, считается проигравшим жизнь. У каждого по три жизни, и когда все три жизни проиграны, ты становишься призраком.

– А где тут простаки? – не понял коротышка Блэк.

– Простаки – это те, кто пока еще жив. Но если простак заговорит с призраком – одна его жизнь сразу долой, потому что общаться с мертвецом запрещается. Вот и все правила. Да, чуть не забыл, имена собственные тоже можно использовать. Вы быстро сообразите, что к чему, стоит только начать.

– Как насчет форы, сэр? – поинтересовался Вулли. – Мы не очень сильны в правописании, и вообще, у нас каникулы.

– Что ж, справедливо, новичкам следует дать фору. Скажем, одна моя жизнь против ваших трех. Блэк, начинайте. Можете выбрать любую букву, а вы двое будьте внимательны: конец слова – это и ваш конец.

Первым перешел в царство мертвых Пипс.

– А что, побыть призраком не так уж и плохо, – рассмеялся он. – Слазаю наверх, посмотрю, что там, хотя все двери, наверное, заперты. Услышите шум – не пугайтесь! – Громко топая, он полез вверх по винтовой лестнице.

Затем все свои жизни растерял по буквам коротышка Блэк.

– Пипс, эй, Пипс! – крикнул он. – Спускайся к нам, давай вместе смотреть, как бедный Вулли бьется за свою жизнь. Поспеши, скоро он присоединится к нам с тобой.

Фора оказалась маловата. В два счета Вулли влился в ряды призраков.

– Ну-с, – сказал незнакомец, – пожалуй, я пойду. Через пять минут дождь прекратится – мой макинтош явно не успеет промокнуть насквозь. До свидания, дети. Надеюсь, когда-нибудь мы снова встретимся в Гандеровой руине, и день будет ясный, и Пипс покажет мне море и семь окрестных графств.

– Неплохой малый, – заметил Вулли вслед незнакомцу. – Как думаете, кто он такой?

Блэк предположил, что это переодетый епископ, любитель пеших прогулок.

– Хотя священник не стал бы угощать нас куревом, – прибавил он.

Пипс высказал мнение, что это толстосум-капиталист и в Рингленде у подножья холма его наверняка ждет автомобиль.

– А я, – изрек в свою очередь Вулли, – отнес бы его к юристам. Видали, как ловко он загнал нас в угол и обвел вокруг пальца? Где он только откопал такие слова! Не нравится мне его каверзная игра. Вот ты, Пипс, на чем сыграл в ящик?

– На слове «Коронель». Отродясь его не слыхал. Но этот тип сказал, что есть такой город где-то в Южной Америке, не то в Перу, не то в Чили. Обидно. Я уже думал, он попался на мою «Корону»… Ну, ты знаешь, – сигары, их рекламируют в «Панче». Он и Блэка подловил на какой-то несусветной географии. Как хоть оно называется, это место, а, Блэк?

– Галлиполи. Я задумал слово «галлипот»… это такая смола… и тогда он бы закончил слово на «т». Но, если честно, я проиграл дважды, потому что еще раньше закончил слово «галл», просто Вулли это проморгал.

– А меня сгубила Месопотамия, – признался Вулли. – Не повезло так не повезло. Потерять жизнь из-за клочка земли, о котором никогда и не слыхивал, где-то за тридевять земель, чуть ли не за Тибетом… Боюсь, в этой дурацкой игре мы все сели в лужу. Пипс, ты что там затеял?

Стоя на каменной скамье, Пипс старательно выводил какие-то слова огрызком химического карандаша на редких, еще свободных от каракуль пятнах выцветшей штукатурки.

– Я пишу наши имена, – пояснил он, – и названия мест, которые нас прикончили.

ОЛИВЕР ФИЛИПС ФИЛИПС – КОРОНЕЛЬ

АЛЕКСАНДЕР ИРВИНГ БЛЭК – ГАЛЛИПОЛИ

УИЛЬЯМ ФРЕДЕРИК ВУЛЛИ – МЕСОПОТАМИЯ

– Ну и кто тут что поймет, когда прочитает? – прокомментировал Вулли. – Ладно, пошли отсюда, ребята. Дождя, считай, уже нет, а в этой тухлой башне продрогнешь до костей.

Выходя, они на мгновение застыли в арочном проеме. Внизу, в лощинах, над густо-зелеными августовскими лесами еще висела влажная дымка. От скошенной луговины впереди поднимался запах сырой земли – английской земли. Полнеба очистилось и сияло ослепительной лазурью. Только на западе фиолетовые облака напоминали о недавней грозе, и на их фоне развевался белый плюмаж дыма от Валлийского экспресса, пробегавшего меж холмами.

– Глядите, море! – вскричал Пипс. – Ура, старая добрая Англия! Скорей к яичнице с беконом и чайникам с чаем! Если повезет, завтра наловим форели.

Хохоча во все горло, три призрака выскочили из мрачной тени Гандеровой руины на яркий солнечный свет.

Последователь

Перевод Л. Бриловой

«Говорят, что чудес больше не бывает; и есть у нас философы, которые стараются сделать обыденным и естественным все сверхъестественное и не имеющее видимых причин. Вследствие этого мы превращаем ужасные вещи в сущие пустяки, загораживаясь мнимым знанием, тогда как следовало бы покоряться неисповедимому страху».

Затратив на поиски чуть ли не целый час, Лин Стантон обнаружил наконец нужную цитату из «Все хорошо, что хорошо кончается». Он придвинул кресло к камину и набил трубку. Вот бы изобрести сюжет для рассказа – что-нибудь пострашнее да посверхъестественней. Шел только десятый час апрельского утра, однако у Стантона созрело настроение испытать неисповедимый страх. Рассказ сидел внутри его, а может, витал снаружи, в воздухе. Стантон знал, чего ему хочется, но где сам сюжет? Почему он не обретает форму, не выявляется хотя бы как расплывчатый контур – или скорее скелет, который можно будет потом облечь какой вздумается плотью?

Откуда взялось, спрашивал он себя, это, отчасти даже приятное, ощущение бегающих по спине мурашек? Ну да, он провел беспокойную ночь: около двух пробудился от дурного сна и добрый час лежал и разглядывал через незанавешенное окно свет, который горел в старом викариатском доме Уинтон-Парбло, по ту сторону долины, в полумиле. По слухам, там жил каноник Ратбоун, ученый-востоковед, с другом, доктором Курциусом из Германии. Свет горел и горел, и Стантон не мог уснуть. Каноник Ратбоун и доктор Курциус не давали ему уснуть, даром что находились по ту сторону долины, в полумиле.

«Есть у нас философы, которые стараются сделать обыденным и естественным…» – повторил он и замолк. Сюжет начал вырисовываться. Перед глазами возникал его туманный контур. Скелет рассказа.

Спустя полчаса Стантон вынул из стола чистую тетрадь, обозначил на обороте «Последователь» и проставил дату. Потом медленно, но без помарок, стал набрасывать краткое содержание:

«Старый ученый путешествует по монастырям Малой Азии в поисках манускриптов. Ему попадаются на глаза несколько очень необычных палимпсестов. В обычной жизни он кротчайший и честнейший из людей, но тут страсть к коллекционированию берет над ним верх, и с помощью одного из монахов он приобретает документы – способом, который кто угодно назовет сомнительным. Когда ученый собирается обратно в Англию, монах просит взять его с собой, поскольку без его содействия расшифровать манускрипты будет невозможно. Вместе они поселяются в деревенской глуши. Ценой величайших усилий добираются до смысла написанного: оказывается, это не обрывки утраченного священного текста, а нечто существенно иное. Ученый заинтригован и продолжает расшифровку. Монах, которого в округе считают доктором богословия, держится при нем в качестве „последователя и неизменного сопроводителя“».

Стантон довольно потирал руки. Замысел был хорош. Сойдет за основу целой повести, но, наверное, лучше будет ограничиться коротким – три-четыре тысячи слов – рассказом. Концовку он пока не придумал, но это его не беспокоило. Вполне возможно, она сложится сама. Самое главное – создать нужную атмосферу. Мнимое знание и неисповедимый страх.

Зерно замысла заронили каноник Ратбоун, конечно, и доктор Курциус. Не проснись Стантон в два часа ночи и не заметь огонек в старом викариатском доме по ту сторону долины, в полумиле, никакого рассказа бы не было. «Да и Шекспир тоже помог, – сказал про себя Стантон. – Если бы я не отыскал тот пассаж, не возникло бы нужное настроение».

Приступая к ланчу, Лин Стантон ощущал, что утро проведено нехлопотно и в то же время не без пользы. Днем хорошенько покопаюсь в саду, решил он, а между чаем и ужином поработаю над романом. Рассказ пусть созревает. Завтра или послезавтра посмотрю, как идет процесс.

Но тут его безмятежное расположение духа было нарушено: сестра объявила, что к чаю придут миссис Брамли и мисс Ньютон. Жена священника, особа прямая и искренняя, не вызывала у него неприятия. Она вполне гармонировала с Уинтон-Парбло. А вот мисс Ньютон всегда действовала Стантону на нервы. Внештатная журналистка с ядовитым пером – не самое удачное соседство. Он терпеть не мог ее литературные сплетни, главным образом потому, что знал: обронишь случайное замечание, и она не постесняется раздуть из него целый абзац в каких-нибудь очередных «Беседах библиофилов». Скорее всего, она нацелилась выдоить у него сведения насчет нового романа. Опасная женщина, с такой шутки плохи.

Стантон схватил лопату, скинул пиджак и, дабы выместить на чем-то досаду, принялся перекапывать участок каменистого грунта. Чуть позднее половины четвертого он увидел, как явились гостьи, дал им четверть часа на предварительное обсуждение приходских сплетен, а потом, надежно скрыв свое недовольство, присоединился к ним в гостиной. В конце концов, он высоко ценил знания миссис Брамли по части разведения роз. Вскоре подали чай, Стантон как раз подыскивал уклончивый ответ на вопрос мисс Ньютон о месте в литературе одного особенно им нелюбимого современного поэта, но тут стукнула садовая калитка и на длинной гравийной дорожке показались двое посетителей.

Первым был пожилой священник, чисто выбритый и довольно непритязательно одетый, который шел быстрой, хотя и шаркающей, походкой. За ним следовал его спутник – рослый, с длинной черной бородой, одетый в старомодный сюртук.

Звякнул колокольчик, и служанка доложила о приходе каноника Ратбоуна и доктора Курциуса.

– Боюсь, мисс Стантон, – произнес каноник, когда с церемонией знакомства было покончено, – наш визит не вполне укладывается в рамки этикета. Мы не так давно в вашей прелестной деревне, бо́льшую часть своей жизни я провел в далеких краях, поэтому не всегда в ладу с обычными правилами приличия. Мы в старом викариатском доме живем почти что затворниками; боюсь, сам того не желая, я отпугиваю возможных гостей. Но мы стремимся быть добрыми соседями, – уверяю вас, стремимся быть добрыми соседями.

Старый джентльмен приметно волновался, но мисс Стантон как никто умела снимать нервное напряжение, а новые люди, тем более выдающиеся, не часто баловали Уинтон-Парбло своими визитами.

Впрочем, не обошлось без ложки дегтя от миссис Брамли.

– Сожалею, каноник Ратбоун, – сказала она, – что мы не имели удовольствия видеть вас в церкви.

Старик, вздрогнув, удивленно вскинул брови, но первым заговорил доктор Курциус.

– Астма, – подсказал он, – ваш астма.

– Да-да, – поспешно подхватил каноник Ратбоун. – Удивительное дело, ужасная досада, но я обнаружил… я обнаружил, что от ладана у меня всякий раз случается приступ. Приходится беречься.

– А доктор Курциус? – не унялась миссис Брамли. – У него тоже астма?

– Доктор Курциус не принадлежит к Англиканской церкви, – пояснил каноник Ратбоун.

Здесь Хильда Ньютон сменила тему беседы:

– Я бы хотела послушать что-нибудь о ваших открытиях, каноник Ратбоун. Знаю, вы пережили на Востоке самые захватывающие приключения. Мы тут в Уинтон-Парбло ведем скучное существование, охотимся только на лисиц и, сами понимаете, с трудом представляем себе, как щекочет нервы выслеживание драгоценного старинного манускрипта.

Каноник Ратбоун опустил свою чашку на стол.

– Вы совершенно правы, моя дорогая юная леди, – кивнул он, – эти переживания особенные, ни с чем не сравнимые переживания.

И тут он, к удивлению Стантона, принялся рассказывать. Щуплый нервный священник исчез: его место занял энтузиаст, безмерно увлеченный своим предметом. Речь шла о монастырях Греции, Малой Азии и Синая, о библиотеках, не единожды полностью перерытых учеными, о грудах хлама, где могут скрываться ценнейшие документы, о монахах – вроде бы простецких и невежественных, а на самом деле просвещенных и себе на уме, прекрасно понимающих, какие сокровища они хранят в своих тайниках.

– Доктор Курциус мог бы рассказать вам куда больше, – добавил каноник. – Мой опыт не сравнится с его опытом, но, к сожалению, он неважно говорит по-английски.

– Оно есть так, – вторично прервал молчание доктор Курциус. – Гречески – да, латински – да, армянски – да, сириски и арамейски; но англиски – еле-еле.

– Загадочные языки отживших тайн, – восхитилась мисс Ньютон, – слова для обозначения предметов и понятий, которые нам, прозаическим смертным, ни о чем не говорят. До чего же я вам завидую!

– То есть как? То есть как? – заволновался каноник Ратбоун. – Я говорил уже, расшифровка этих самых палимпсестов – крайне сложная задача. Имейте в виду, что…

Но Стантон не сводил взгляда с доктора Курциуса. Тарелка его осталась нетронутой, он медленно помешивал чай. Почему его движения выглядели такими неуклюжими? Во-первых, ложечкой он водил слева направо, а во-вторых, как большой черный кот, не спускал глаз с дивана, где сидел, похожий на малую пичужку, его друг-каноник. До чего же густая у этого человека борода, подумал Стантон, невольно поднял глаза выше, стараясь разглядеть тонзуру, но поспешно отвел их в сторону, когда доктор с загадочной улыбкой взглянул ему прямо в лицо.

Каноник Ратбоун продолжал рассказ:

– …Достались они нам, разумеется, нелегко, крайне нелегко достались, и, по правде говоря, чтобы вывезти их из страны, тоже потребовались немалые хлопоты. Расшифровка их – громадный труд. Мы засиживаемся допоздна, мисс Стантон, засиживаемся допоздна, а глаза у меня, к несчастью, уже не те, но доктор Курциус всегда готов заменить мне очки.

– Все это будоражит воображение, – заметила мисс Ньютон. – А когда будут опубликованы результаты?

– Боюсь… Боюсь, будет сложно найти издателя.

– Но какова история, каноник! Стыд и срам, если она пропадет. Пусть мистер Стантон ее для вас запишет.

Доктор Курциус и каноник Ратбоун одновременно подняли головы. Их глаза встретились, и Стантону показалось, что Курциус кивнул.

– Как я понимаю, – произнес каноник Ратбоун, – мистер Стантон – писатель? Боюсь, я этого не знал. Боюсь, я был неосмотрителен, немного поспешил. Разумеется, мистер Стантон, вы отнесетесь ко всему сказанному как к сугубо конфиденциальным сведениям. Я имею в виду… я имею в виду…

– Нам понятно, что вы имеете в виду. – Мисс Ньютон рассмеялась. – Вам не хочется обращать реальность в прелестное сочинение.

– Уверен, мистер Стантон знает, что я имею в виду. Мне нравится, мисс Стантон, думать о себе как о философе, который старается сделать обыденным и естественным все… все, что трудно объяснить. Боюсь, я не доверяю, – уверен, вы простите меня, мистер Стантон, допускаю, что могу заблуждаться, – я не доверяю воображению автора художественной прозы. Опасный это дар, сдается мне, опасный и настораживающий. Доктор Курциус, нам пора. Такое приятное знакомство, мисс Стантон, мое… моя астма, миссис Брамли, увы, в церковь мне, можно сказать, дорога закрыта. С нетерпением будем ждать вас всех в старом викариатском доме. Вы так любезны, такой приятный вечер. Не трудитесь нас провожать, мистер Стантон, уверяю, мы сами найдем дорогу.

– До свидания, – попрощалась мисс Стантон. – Боюсь, мы не сумели развлечь доктора Курциуса.

– Я счастлив, – отозвался Курциус, низко склоняясь над ее рукой, – быть при канонике Ратбоуне – как это говорится? Учеником? Нет, последователем.

Стантон проводил визитеров до дверей. Поспешно пожал теплую влажную ладонь каноника Ратбоуна, затем коснулся холодной сухой руки доктора Курциуса. Простился без улыбки и стал следить, как они удаляются по узкой гравийной дорожке: впереди, все той же шаркающей, но притом прыткой походкой старик; за ним по пятам, широким механическим шагом, чернобородый, одетый в черное, спутник.

Возвращаться в гостиную и слушать пустую болтовню не хотелось. Случилось нечто странное, а что именно – Стантон не понимал. Конечно, писать этот рассказ он теперь не будет. Это невозможно, и дело тут не в Хильде Ньютон. Впрочем, да и бог с ним. Вышла бы простая безделица, не более того.

Но почему эти двое разрушили его замысел? Каким образом вообще о нем прознали? Стантона недвусмысленно предостерегли – почему? Разве что… разве что он слишком близко подобрался к истине? И в чем она заключается?

Дверь гостиной Стантон открыл, можно сказать, с облегчением. Пустая болтовня, по крайней мере, отвлечет и успокоит. Он боялся поддаться неисповедимому страху.