Текст книги "Мистические истории. Фантом озера"

Автор книги: Марк Твен

Соавторы: Эдвард Фредерик Бенсон,Джордж Элиот,Эдмунд Суэйн,Эдмунд Митчелл,Артур Грей,Уильям Харви,Ричард Барэм,Шарлотта Риддел,Людмила Брилова,Монтегю Джеймс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)

Церковное привидение

Перевод Л. Бриловой

Пройдет совсем немного времени, и людей, видевших своими глазами приходского клерка, можно будет сосчитать по пальцам. Сословие это почти вымерло. А вот нашим дедам носитель этой должности был хорошо знаком: пожилой, гладко выбритый мужчина, по виду не скажешь, что был когда-то молодым, в порыжевшем черном платье (которым его изредка снабжал священник), по воскресеньям, из уважения к своему званию, в белом галстуке. В его обязанности входило готовить для священника ризы и помогать ему облачиться, отыскивать нужные цитаты в большой Библии и молитвеннике и помечать их красивыми глянцевыми закладками; он зажигал свечи на кафедре и аналое и снимал с них нагар, а также присматривал за печкой у скамьи сквайра – в общем, в последнюю четверть часа перед началом богослужения заботился о тысяче мелочей, как суетливыми повадками, так и внешним видом напоминая жука.

Таков был Калеб Дин, стоунграундский клерк в дни Вильгельма IV. Ростом он не вышел, но обладал голосищем, который природа предназначала не иначе как для гиганта, но даже этот голос мерк перед достоинством его манер во время службы. Когда Калеб заводил псалом, все подпевали без малейшего стеснения, уверенные, что никто их не услышит; свое мизерное жалованье клерк принимал со снисходительной благодарностью, каковая не показалась бы недостаточной даже и в том случае, если бы речь шла о сумме вдвое большей.

И все же одним достоинством сыт не будешь, и Калеб, в дополнение к обязанностям клерка, охотно отправлял должность церковного сторожа, а также любую другую, лишь бы пополнить свой скромный доход. Он прибирал кладбище, следил за лампами, звонил в колокола, разучивал с хором несложные песнопения, крутил ручку механического органа и топил печи.

Именно с печами был связан его, как он выражался, «последний заход» в церковь по субботним вечерам. В те дни встречались суеверные люди (может, они и сейчас не совсем перевелись), которые ни за какие коврижки не переступили бы в полночь церковный порог, но Калеб так обвыкся в церкви, что и днем и ночью чувствовал себя там одинаково уютно. По субботам он возвращался домой поздно. Жене, упорно дожидавшейся его за вязаньем, частенько приходилось засиживаться за полночь, но и когда он наконец являлся, уложить его в постель удавалось далеко не сразу. Надобно сказать, вне службы Калеб был человек самый что ни есть компанейский, друзей имел целую толпу и, где их искать вечером в субботу, знал не понаслышке.

Поход в церковь, чтобы растопить печи, являлся не началом, а завершением вечера, и голос Калеба, распевавший в пути отнюдь не псалмы, а обрывки застольных мелодий, слышался обычно у церковных стен ближе к полуночи. Припозднившиеся путники, торопясь домой, завидовали бодрому настроению Калеба, но никак не его обязанностям. Даже приятели, направлявшиеся в одну с ним сторону, норовили проститься и свернуть задолго до кладбищенских ворот. Понаблюдав, как он исчезает во мраке среди могил, они вздрагивали и отправлялись восвояси.

Меж тем Калеб был всем доволен. Он знал на дороге каждый камень; благодаря длительной практике ему даже в новолуние удавалось с первой попытки вставить гигантский ключ в замок, а в ту ночь, которую мы собираемся описать (рассказ этот мистер Батчел слышал от одного старика, а тот – от самого Калеба), он проделал эту манипуляцию в самом веселом, безоблачном расположении духа.

Калеб всегда запирал за собой дверь. Однажды с ним сыграли шутку, болезненно задевшую его самолюбие, и хотя произошло это не в полночь, он с тех пор заботился, чтобы в церкви не было посторонних. Итак, в описываемую ночь Калеб привычно запер дверь и двинулся к печке. Свечи ему не требовалось. При открытой железной дверце печка давала достаточно света, чтобы разглядеть заранее припасенное топливо; подкинув его в огонь, Калеб затворил дверцу, и церковь вновь погрузилась во тьму. Что заставило его, выполнив свою работу, против обыкновения, задержаться, он сказать не мог. Он знал, что жена, как обычно, не легла спать и ждет его возвращения и, опять же как обычно, ему предстоит выслушать все, что накипело у нее на душе. И тем не менее вместо того, чтобы направить стопы домой, он присел в уголке на ближайшую скамью. Наверное, устал – предполагал он впоследствии, однако воспоминания остались слишком расплывчатые.

Мрак был густой, но не кромешный. Калебу помнилось, что он видел очертания окон, и в ближайшем светились две-три звезды. Когда глаза привыкли к темноте, он различил скамьи, а вскоре, хотя и смутно, – всю внутренность церкви. В конце концов сделались видны даже книги на полке напротив. Тут глаза Калеба закрылись. По его словам, он ни на миг не поддался сну. Сиденье, однако, было покойное, под боком начинала пригревать печка, предшествующий вечер был долгим и веселым, – как тут не закрыть глаза.

Он утверждал, что просидел так не дольше секунды. Что-то – что именно, он не знал – заставило его тут же поднять веки. После кратковременного отдыха глаза его вроде бы стали лучше проницать тьму. Все окружающее предстало перед ним вполне отчетливо в каком-то сероватом свете. Впереди возвышалась большая, громоздкая кафедра. Калеб скользнул взглядом по четырем окнам, расположенным за нею, на северной стороне церкви. Снова посмотрел на звезды, которые виднелись в ближайшем, левом от него, окне. Перевел взгляд на дальний конец передней скамьи – полированное дерево слабо поблескивало. Проследил глянцевую полосу, которая тянулась до середины скамьи, где сменялась глубокой тенью, обратил внимание на свою скамью – и обнаружил поблизости соседа.

Калеб описал его в самых четких выражениях. По его словам, это был бледный, старомодно одетый мужчина, облик которого недвусмысленно говорил о том, что он имеет какое-то отношение к церкви. Рассуждая столь же четко, Калеб пришел к выводу, что поскольку посторонний не мог войти в церковь ни вместе с ним, ни после него, то он, следовательно, проник туда раньше. А так как церковь стояла запертой с двух часов дня, незнакомец, должно быть, провел тут уже немалое время.

Удивившись, Калеб обратился к незнакомцу:

– Как долго вы здесь находитесь?

– Шесть сотен лет, – незамедлительно отозвался тот.

– Поди ж ты! – вырвалось у Калеба.

– Куда пойти? – спросил незнакомец.

– Ну, если на то пошло, то наружу.

– Если бы я мог. – Незнакомец горестно вздохнул.

– А что вам мешает? Вот дверь, а вот ключ.

– Все так, – признал незнакомец.

– Конечно, – кивнул Калеб. – Вот и ступайте.

Тут он потянулся, чтобы ухватить незнакомца за рукав, – и что же? Рука Калеба прошла насквозь, и он отчетливо различил у себя на костяшках пальцев пуговицы чужака.

Ощутив ледяной холод, Калеб поспешно отдернул руку и принял прежнюю позу; он решительно не знал, что сказать. Незнакомец потихоньку захихикал, и Калебу стало досадно.

– Над чем вы смеетесь? – раздраженно буркнул он.

– Да так, пустяки, – отозвался собеседник.

– Да кто вы, наконец, такой?

– Я – церковное привидение.

Ни о чем подобном Калеб не имел ни малейшего понятия. Признаваться в своем невежестве не хотелось, но любопытство одержало верх над гордостью, и он попросил объяснить, о чем идет речь.

– В каждой церкви есть свое привидение, – промолвил незнакомец, – и я – привидение этой церкви.

– О?! – удивился Калеб. – Я состою при этом храме уже много лет, но никогда вас не видел.

– Это потому, – объяснил призрак, – что вы вечно ходите туда-сюда. А я эфемерный, очень эфемерный, малейшее колыхание воздуха – и не удержусь, развеюсь.

– Ну ладно, ваш час настал. И что вы собираетесь предпринять?

– Хочу выйти отсюда. Мне надоела эта церковь, сижу тут один как сыч уже шестьсот лет. Срок немалый.

– Немалый, это точно, – отозвался Калеб. – Но если вам хочется наружу, почему вы давно не вышли? В церкви три двери.

– В том-то и дело. Они удерживают меня внутри.

– Как так? Они ведь открыты.

– Открыты, закрыты ли – все едино.

– Тогда как насчет окон?

– Ничуть не лучше, – уверил призрак. – Они все стрельчатые.

У Калеба ум зашел за разум. Чтобы открытые двери и окна удерживали кого-то (если привидение – «кто-то», а не «что-то») внутри – это не укладывалось в голове. А ведь чем «кто-то» эфемерней, тем легче ему, по логике, просочиться, куда только вздумается. И еще: при чем тут стрельчатая форма окон?

Именно этот вопрос Калеб задал первым.

– Шесть веков тому назад, – объяснило привидение, – все арки были круглые, а когда появились эти стрельчатые, я их проклял. Терпеть не могу новомодные затеи.

– Они от этого не сильно пострадают, – заметил Калеб.

– Я сказал, никогда под них не ступлю.

– Им от этого хуже не будет, только вам.

– Так и получилось. – Призрак снова горестно вздохнул.

– Но что вам стоит передумать?

– Я связан. Мне было сказано, что я под ними не пройду, даже если захочу.

– Мало ли кто что скажет, – пожал плечами Калеб.

– Это был епископ, – объяснил призрак.

– А, ну тогда, конечно, другое дело.

Призрак поведал Калебу, как он многократно пытался пройти под стрельчатой аркой – то дверной, то оконной – и как порыв ветра неизменно сдувал его внутрь помещения. Он уже давно махнул рукой на эту затею.

– Вам нужно было выйти, до того как перестроили последнюю дверь, – предположил Калеб.

– Это моя церковь, я был слишком гордым, чтобы ретироваться.

В душе Калеба шевельнулось сочувствие. Он тоже гордился церковью и даже бывал недоволен, если кто-то опережал его, произнося «аминь». И еще его кольнула ревность: считал себя вторым после священника хозяином церкви, а тут является незнакомец, владеющий ею уже шесть веков. Калеб задумался.

– А что за нужда вам уходить? – спросил он.

– Не нахожу себе здесь применения, – последовал ответ. – Работы никакой – застоялся. А ведь я знаю, вокруг видимо-невидимо церквей вообще без церковного привидения. Каждое воскресенье вокруг трезвонят их убогие колокольца.

– Поблизости колоколов-то – раз-два и обчелся, – поправил призрака Калеб.

– Никаких «поблизости» для привидений не существует. Мы слышим на каком угодно расстоянии.

– А какой от вас толк? – поинтересовался Калеб.

– Толк! – фыркнул призрак. – Кто же, как не мы, внушает публике должное почтение к церкви, особенно в темное время суток? Не будь нас, чем бы церковь отличалась от любого другого места? Уж вам-то это должно быть известно.

– Ага, тогда тут в вас нужды нет. Здешней церкви респектабельности не занимать. Что мне будет, если я вас выпущу?

– А вы можете? – спросило привидение.

– Что мне за это будет?

– Когда буду говорить с привидениями, замолвлю за вас словечко.

– Какая мне с того корысть?

– Доброе слово никому еще не помешало.

– Ну ладно, пошли.

– Только потихоньку, не устройте сквозняк.

– Пока не буду, – заверил Калеб и встал, бережно, как поднимают полный по самые края сосуд, подтягивая за собой призрака.

– Мне не пройти под стрельчатой аркой! – вскричал призрак, когда Калеб двинулся прочь.

– Никто вас не заставляет. Держитесь вплотную за мной.

Калеб повел привидение вдоль нефа в угол, где за железной заслонкой было скрыто отверстие дымохода. До сих пор им пользовался только трубочист, но теперь Калеб нашел ему другое применение. Попросив призрака подойти поближе, он резко отодвинул заслонку.

К этому времени огонь в печке разгорелся вовсю. Когда Калеб убрал заслонку, возникла сильная тяга. Мимо уха Калеба что-то прошелестело, в дымоходе послышался радостный смех. Клерк понял, что остался один. Он вернул на место заслонку, снова проверил печи, взял ключи и отправился восвояси.

Увидев, что его половина уснула в кресле, он сел, снял башмаки и кинул их в угол кухни, отчего жена пробудилась.

– А я гадаю, когда же ты проснешься, – промолвил он.

– Что такое? Ты давно вернулся?

– Посмотри на часы. Уже полпервого.

– Боже правый. Давай-ка в постель.

«А о привидении ты ей рассказал?» – задали ему естественный вопрос.

«Ну уж нет, – отозвался Калеб. – Вы же понимаете, что́ бы я от нее услышал. То же, что вечно слышу в ночь с субботы на воскресенье».

Мистер Батчел пересказывал эту байку неохотно. «Избави нас, Боже, от лукавого», – хотелось ему взмолиться, когда он слышал нечто подобное. Таинственные феномены, говорил он, далеко не всегда забавны, и легкомысленное к ним отношение в немалой степени способствовало развитию того самонадеянного материализма, что столь характерен для нашего века.

Увлекшись данной темой, он пускался в рассуждения слишком пространные, чтобы здесь их повторять. Однако читателю вышеприведенных историй будет небезынтересно узнать суть его позиции: это было робкое любопытство. Он отказывался даже гадать, почему ревенант временами бывает невидим, а временами – полностью или частично – видим; иной раз способен использовать психическую энергию, а иной раз бессилен. Призраки имеют циклическую природу – вот все, что было известно мистеру Батчелу.

Подобные предметы, говорил он, предоставляют материал сочинителю романов, но отнюдь не юмористу. Романтическое сочинение – это игра ума на границах истины. Незримый мир, как и зримый, должен иметь своих сочинителей, исследователей и толкователей, только для последних время еще не пришло.

Критицизм, замечал мистер Батчел в заключение, полезен и необходим. Но что касается пустого злопыхательства, выдаваемого за критику, то цена ему грош в базарный день.

Эдмунд Митчелл

Фантом озера

Перевод Л. Бриловой

Я получил профессию адвоката, но жизнь библиотечного затворника мне больше по душе, а потому, имея неплохой независимый доход, я предпочитаю держаться в стороне от безумств судебных ристалищ.

Проживаю я в Лондоне, в меблированных комнатах, а когда меня там нет, то почти наверняка можно найти в Иствуд-Холле, чудесном старом доме, окруженном красивым парком, – от столицы его отделяют два-три часа пути.

Иствуд привычен мне с детства. Миссис Армитидж, бывшая его хозяйка, приходится мне тетей; она заменила мне мать, так как я рос сиротой. На двоих ее сыновей, с которыми меня разделяет около десяти лет, я всегда смотрел как на младших братьев и был к ним очень привязан. Их отец, полковник Армитидж, подхватил на службе за границей какую-то заразу, долго болел и умер, когда Чарльзу сравнялось три года, а у Нормана начал резаться первый зуб.

Когда на миссис Армитидж свалилось это несчастье, я и сам был еще ребенком. Правда, в отличие от ее сыновей, я понимал уже, что такое смерть, и убитая горем вдова, супружескому счастью которой был отпущен столь недолгий срок, находила во мне самое искреннее сочувствие и утешение, какого можно ожидать от мальчика. В тот час, когда наступил давно предрешенный конец и тетя, обняв меня за шею, отчаянно зарыдала, узы нашей родственной привязанности еще более окрепли. В последующие годы я сделался не по летам задумчив – наверное, так на меня повлияла ее подспудная печаль. Как бы то ни было, когда я повзрослел, тетка стала обращаться ко мне за советом во всем, что касалось ее детей и собственности.

Годы шли, братья тоже сделались взрослыми, я поселился в другом месте. Но мои комнаты в Иствуде всегда меня ждали, и, когда бы я ни появился, двоюродные братья и тетка радостно меня приветствовали.

И всегда за мной сохранялась роль семейного советника. Ни один важный шаг не был предпринят без моего ведома. Достаточно было и незначительного повода, чтобы меня срочно вызвали в Иствуд, и я радовался этому как предлогу прервать на время учебные и книжные занятия. Я был свободен от оков брака и мог в любую минуту поехать, куда душа пожелает.

Мне часто вспоминается один из подобных визитов в Иствуд. На этот раз я был вызван туда по очень основательной причине. Полк, где служил Чарльз, неожиданно решили отправить в Индию, и перед отплытием брату дали краткий отпуск, чтобы попрощаться с домашними. Конечно, меня тут же вызвали телеграммой: требовалось обсудить и решить множество вопросов.

Бедная тетя очень горевала из-за предстоящей долгой разлуки с сыном. Сам же Чарльз был радостно возбужден. Рожденный для военного ремесла, он жаждал перемен и приключений. Три-четыре дня продолжались хлопоты, настал час расставания; Чарльз с матерью простились со слезами на глазах.

Мы с Норманом проводили Чарльза в Портсмут и видели, как отплывал «Малабар». Братья были очень привязаны друг к другу, бедняга Норман боялся заговорить, скрывая дрожь в голосе. Когда мы с Чарльзом в последний раз простились за руку, в его крепком пожатии ощущались любовь и благодарность. Мы следили, как отплывало судно, молодой воин в окружении своих товарищей вновь и вновь махал нам рукой с палубы. Потом мы понуро тронулись в обратный путь.

Я проводил Нормана в Иствуд и задержался на несколько дней, чтобы по мере сил успокоить изнывавшую от тревоги мать. К концу второй недели, когда я собрался в Лондон, миссис Армитидж уже вспоминала отсутствующего сына не с печалью, а с надеждой.

Миновало полгода, и Норман тоже покинул семейное гнездо: он поступил на дипломатическую службу и был откомандирован в посольство за границу. Из Индии от Чарльза регулярно поступали вести, он писал матери длинные письма, она, как мы условились, отсылала их Норману, а Норман – мне. Таким образом мы знакомились со всеми его новостями и отвечали ему почти с каждой почтой.

Наступила середина лета (Чарльз отбыл в начале того же года). Я уже больше месяца сидел в Лондоне, стояла изнурительная жара. Уже несколько дней я тосковал и не мог взяться за работу.

Однажды утром, выглянув на улицу и убедившись, что зной не спал, я не выдержал: пора было спасаться с душных улиц и раскаленных тротуаров. Я отправился через зеленые поля и журчащие ручьи – в Иствуд.

Там меня ждал самый приветливый прием. Отпустив от себя обоих сыновей, миссис Армитидж грустила и скучала; когда я объявил, что пробуду не меньше двух-трех недель, она была благодарна. В тот вечер мы очень приятно провели вдвоем время за обедом, разговор шел исключительно о мальчиках и их письмах. Вскоре ожидалась почта из Индии, мы наперебой гадали, что там будет.

В начале одиннадцатого мы разошлись по спальням. Мои комнаты располагались в первом этаже бокового флигеля; там имелась застекленная дверь, выходившая на лужайку. Я распахнул створки, зажег лампу, затененную абажуром, и, подставив лоб прохладному воздуху, сел читать.

Но почему-то в тот вечер мне было не сосредоточиться на книге. В конце концов я смирился, встал, зажег сигару, потушил лампу, тихонько закрыл за собой дверь и побрел в парк.

Одно из главных украшений Иствуда – озеро; в ширину с одного берега до другого легко добросить камень, но длина со всеми поворотами превышает милю.

С этим озером у меня связаны воспоминания из раннего детства: лодки, купанье, рыбная ловля, коньки. Туда я и направил неспешные стопы. Через четверть часа я был уже на обсаженной деревьями тропе, которая следовала изгибам берега. Наконец показался лодочный сарай, расположенный у самого широкого места. Я сел на скамью, докурил сигару и предался размышлениям.

Лунные лучи серебрили поверхность озера, отчего еще больше темнели тени деревьев и одетых кустарником островков. Вдоль долины дул напоенный ароматом ветерок, едва слышно шелестели листья, журчала у берега вода.

Преисполнившись блаженства, забыв о прошлом и равнодушный к будущему, я чувствовал себя древним лотофагом. Журчала вода, шелестели листья. Едва слышно донесся издалека, с колокольни деревенской церкви, звон колоколов. Полную тишину ночи лишь время от времени нарушал всплеск: это форель ловила мошек.

Минул, наверное, целый час, как вдруг что-то заставило меня встрепенуться. Я подался вперед, напряженно прислушиваясь.

Странно было слышать эти звуки ночью в середине лета, однако мое привычное ухо опознало в них не что иное, как скрип льда – словно по замерзшему озеру выписывал протяженные дуги конькобежец.

Звуки ненадолго стихли, но не совсем. То же самое я слышал многократно зимними ночами, когда, опередив Чарльза и Нормана, ожидал их у лодочного сарая, пока они огибали поворот в сотне ярдов от меня. Стоило в голове промелькнуть этой мысли, как звуки сделались громче: со звоном ударялся о лед стальной конек и, глухо шурша, катился дальше.

Невольно я перевел взгляд на изгиб озера, который тонул в чернильной черноте под сенью больших деревьев. Привычное ухо ловило и распознавало все нюансы шума, сердце шепнуло: «Он прошел поворот».

И в тот же миг из тени на серебряную поверхность пулей выскочил конькобежец (обознаться было невозможно) и энергично, стремительно стал приближаться ко мне. Как зачарованный, ни о чем не думая, я следил за его изящными движениями. Вот конькобежец поравнялся с лодочным сараем. Очертания его были туманны, но я разглядел, что это молодой человек благородной осанки, в широкополой шляпе, плотно закутанный в темный плащ.

Еще чуть-чуть, и он оказался бы прямо напротив меня. Но внезапно конькобежец вскинул руки, слабо вскрикнул и словно бы ушел под воду.

Тут ветви деревьев склонились, как под ветром, мимо пронесся студеный порыв (почудилось даже, что он швырнул мне в лицо снегом), меня до костей пробрало морозом. По озеру пробежали и разбились о стены сарая мелкие волны. Потом все стихло, и, стряхнув с себя леденящий ужас, я обнаружил, что мои щеки обвевает все тот же благоуханный летний бриз, а внизу, у самых ног, все так же мирно, еле слышно плещется вода.

Все, что я видел и слышал, представлялось настолько подлинным, что первым моим побуждением было кинуться за лодкой и плыть туда, где скрылся из виду конькобежец. Я бросился к лодочному сараю, забыв, что его, пока никто не катается, всегда держат под замком. Сообразив, что до лодки не добраться, я дал себе время подумать.

Прежде я размышлял о так называемых сверхъестественных явлениях разве что случайно и вскользь и потому в них не верил. Теперь мне пришлось признать, что происшествие этой ночи – из тех, что не снились моей философии.

Когда я отвернулся и зашагал по береговой тропинке домой, меня все еще трясло от страха. Мне всегда представлялось, что я человек довольно здравомыслящий и не подверженный причудам воображения, но тут я то и дело пугался собственной тени. И лишь добравшись до своей комнаты, я вздохнул облегченно.

Спал я беспокойно, урывками, в семь утра встал вконец разбитый. Завтрак подавали в девять. В восемь я вышел на улицу, надеясь часовой прогулкой вернуть себе бодрость.

Ненадолго я заколебался, выбирая между береговой тропой и подъездной аллеей. И выбрал последнюю.

Пока я стоял у главных ворот и раздумывал, глядя на дорогу, повернуть назад или пойти дальше, со стороны деревни показалась двуколка. У ворот она остановилась, седок бросил вожжи и спрыгнул на землю. Я сразу узнал деревенского почтмейстера. Он был бледен, в руке у него я заметил зловещий желтый конверт.

– Что случилось, мистер Скотт? – выдохнул я.

– Слава богу, мистер Хоторн, что я наткнулся на вас. Я сам принял телеграмму, сразу как открыл контору, и стрелой сюда.

– Что это?

Я взял у почтмейстера телеграмму и распечатал.

Послание, очень краткое, пришло из Калькутты. Автор, офицер из полка Чарльза, адресовал его миссис Армитидж. Там говорилось, что ее сын, проболев всего шесть часов, умер от лихорадки.

Это было все. «Подробности письмом», – говорилось в конце.

Сердце у меня упало. Голова пошла кругом. Потом я осознал, что за страшная на меня возложена задача. Нескольких секунд мне хватило, чтобы принять решение. Я вскочил в двуколку мистера Скотта, и мы на полной скорости покатили в деревню. Я тут же отправил телеграмму Норману в Париж: «Срочно возвращайся домой. Безотлагательно».

Потом я попросил Скотта доставить меня обратно. Напоследок я ему сказал:

– Помните: ни слова миссис Армитидж, пока не вернется мистер Норман. Пусть это будет нашим с вами секретом.

К завтраку я немного опоздал. Одному Богу известно, как я вынес трапезу. Свою рассеянность и неразговорчивость я объяснил жестокой головной болью. Вернувшись к себе, я кинулся листать «Брэдшо». Оказалось, Нормана можно было ожидать на следующее утро в половине седьмого.

День прошел как в дурном сне, я не понимал, что делаю и говорю. Закрыться у себя в комнате я побоялся, нужно было оставаться рядом с тетушкой, а то как бы кто-нибудь в мое отсутствие не сообщил ей ненароком ужасную весть.

Я вздохнул облегченно с наступлением ночи, когда тетя ушла спать. Сам я провел ночные часы, расхаживая из угла в угол. Они тянулись бесконечно!

Но вот наступил рассвет. В пять утра я был на железнодорожной станции. Через час ко мне присоединился добряк-почтмейстер. Он просил прощения, но: «Видите ли, сэр, я не мог не прийти». Его переполняло сочувствие, и я был благодарен, что нашелся хоть один человек, с которым можно посоветоваться.

Поезд прибыл минута в минуту, на платформу выскочил Норман. Лицо у него было бледное, встревоженное.

– Что случилось, Гарри? Что-то с матушкой?

– Нет, – еле выговорил я.

– Значит, с Чарли?

Тут он узнал все.

Мы отправились в дом, за багажом взялся присмотреть мистер Скотт. Я отвел Нормана к себе, вошли мы через застекленную дверь, никто в доме не знал о его приезде.

К восьми Норман немного пришел в себя, и мы обсудили, как исполнить тяжкий долг – сообщить новость его матери.

Что происходило потом, описывать не стану. Когда миссис Армитидж вошла в гостиную, где подавали завтрак, она сразу догадалась по моему лицу, что произошло нечто ужасное. Я выдавил из себя: «Чарльз». Слава богу, Норман был рядом, и она пала на его грудь. Ей было для кого жить: у нее остался Норман.

Лишь через несколько месяцев я рискнул заговорить с тетей о видении, которое явилось мне на озере накануне того дня, когда поступило ужасное известие о Чарльзе. С самого начала я связал в уме эти два события, однако упоминать о них боялся. Но вот пришел день, когда мы смогли спокойно и без ропота вспомнить прошлое.

Тогда-то я и услышал впервые историю «фантома озера». Она была основана на семейном предании: за несколько поколений до нас молодому владельцу Иствуд-Холла в самую ночь накануне его свадьбы вздумалось покататься на коньках. Зима выдалась морозная, лед был надежный, и друзья его не отговаривали, хотя составить ему компанию никто не захотел. Однако в тот день на озере сделали прорубь для лебедей. Несчастья никто не видел, оказать помощь было некому. Тело нашли на следующее утро, девица, собиравшаяся под венец, сошла с ума при виде своего погибшего жениха.

Отсюда пошла легенда, что, когда один из Армитиджей умирает внезапной или насильственной смертью, кто-нибудь из членов семьи непременно видит на озере призрачного конькобежца и слышит его захлебывающийся крик.

Когда полковник Армитидж поведал фамильное предание супруге, они согласились, что лучше бы эта мрачная легенда канула в Лету. Сам полковник отошел в лучший мир после длительной болезни; ни о каких сверхъестественных явлениях, связанных с его смертью, не сообщалось. Один или два человека, знавших эту странную историю, помалкивали, вспоминать о ней было некому, и только сейчас она достигла моего слуха.

Время продолжало неслышными шагами двигаться вперед, миновало еще пять или шесть лет. Норман успешно делал дипломатическую карьеру, обещая в будущем стать видным государственным деятелем. Миссис Армитидж здравствовала и управляла домом. Я проводил у нее немалую часть года.

Однажды меня снова призвали в Иствуд в связи с важным семейным делом. Из Берлина возвращался Норман, чтобы вступить в брак. Выехать он собирался недели через две.

Нельзя сказать, что это была неожиданная новость, но переполоху она наделала изрядно. Все две недели ушли на подготовку к приезду Нормана (вначале одного, а затем с невестой) и к последующему знаменательному событию.

Но вот все было готово, Нормана ожидали с часу на час. В последнем письме он сообщал, что постарается выехать как можно раньше, но не знает точно, когда его отпустят со службы.

Была ранняя осень, дни стояли душные. Наслаждаться прохладой можно было только по вечерам, и я любил проводить эти часы на озере, где почти всегда дул вдоль долины ветерок. Нельзя сказать, что мне не приходили здесь печальные мысли. При виде озера я не мог не вспоминать судьбу Чарльза. Часто, когда сгущались вечерние тени, я склонялся и прислушивался, не скрипит ли лед под коньками призрака. Но ни разу ничего не слышал.

Весь день мы провели в ожидании, но последний поезд из Лондона пришел без Нормана. Мне нужно было написать несколько важных писем, и я вскоре после обеда пожелал тетке доброй ночи и ушел к себе. Трудился я до десяти. Для прогулки на лодке поздновато, подумал я, однако эта утомительная жара, и к тому же я так долго водил пером по бумаге… Взяв ключи от лодочного сарая, я отправился к озеру.

Среди лодок имелась недурная гоночная гичка. Я вывел ее из сарая в намерении хорошенько размять руки. Взялся за весла, лодка полетела, за кормой потянулся, искрясь под полной луной, длинный белый след.

Быстро добравшись до дальнего конца озера, я уже не так резво погреб обратно. В конце пути, у самого лодочного сарая, я взглянул на часы. Было десять минут двенадцатого.

Я поднял весло, чтобы развернуть гичку под прямым углом к берегу и завести в сарай, но тут меня как парализовало.

Издалека, на крыльях бриза, до меня долетал размеренный скрип коньков!

Похолодев от ужаса, я слушал. Звуки то затихали, то становились громче, я следовал мысленно за призрачным конькобежцем вдоль изгибов берега, мимо скоплений деревьев.

Скрип зазвучал отчетливо, он приближался, приближался немилосердно быстро.

Наконец из-за поворота показался знакомый уже конькобежец и по искрящейся поверхности воды заскользил ко мне.

На мгновение я застыл. Но наконец связь разума и мышц восстановилась, одним взмахом еще поднятого весла я развернул лодку вдоль берега, как раз на пути призрака.

Я открыл рот, но не сумел издать ни звука. Но вот, приложив все силы, я выкрикнул: «Эй! Эй!»

Эхо разнесло мой испуганный голос по долине, и я едва его узнал.

Конькобежец как будто замедлил шаг; я услышал скрежет, какой бывает при резком торможении.

В двух десятках ярдов от лодки конькобежец остановился. «Эй! Эй!» – еще раз крикнул я, забыв все остальные слова.

Призрак вгляделся в меня, в мою длинную лодку, которая загораживала ему путь, медленно повернулся и покатил в обратном направлении. Он скрылся за поворотом, скрип замер вдали.

Как я выбрался на берег, рассказать не могу. Я знал, где в лодочном сарае хранится бренди, но едва сумел дрожащими руками поднести стакан ко рту. За себя я не боялся. Я думал о Нормане.

До самого рассвета я сторожил в лодочном сарае и напряженно прислушивался, но страшный скрип коньков не тревожил больше ночную тишину. Утром я проскользнул в дом.