355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Марк Ефетов » Тельняшка - моряцкая рубашка » Текст книги (страница 1)
Тельняшка - моряцкая рубашка
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 09:15

Текст книги "Тельняшка - моряцкая рубашка"


Автор книги: Марк Ефетов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Ефетов Марк Семенович
Тельняшка – моряцкая рубашка

Марк Семенович Ефетов

Тельняшка – моряцкая рубашка

Повесть

В книгу старейшего детского писателя входят повести: "Тельняшка моряцкая рубашка", "Граната в ушанке". "Последний снаряд". Герои этих повестей – труженики моря, воины нашей армии, молодые рабочие, влюблённые в свой труд.

Об этой книге и её авторе

Более полувека Марк Семёнович Ефетов пишет книги для

детей. В них он рассказывает о том, в чём сам принимал участие

и что хорошо знает. Так написаны повести "Света" – о сержанте

Якове Павлове, с которым писателя свела фронтовая дружба,

"Граната в ушанке", "Валдайские колокольцы", "Звери на улице",

"Земля отцов – земля детей" – о Новгороде и новгородцах, рядом

с которыми он прожил часть своей жизни. "Письмо на панцире"

книга об Артеке, но и в ней описаны приключения девочки из

Новгорода.

"Игорь-якорь" и "Тельняшка – моряцкая рубашка" – книги о

юности автора, проведённой у моря. А повесть "Последний

снаряд" рассказывает о защитниках Москвы, среди которых был и

сам писатель, награждённый за участие в обороне Москвы во

время Великой Отечественной войны.

Первые книги Марка Семёновича Ефетова отметил

А. А. Фадеев, который писал: "Ефетов пишет о простых, рядовых

советских людях. Его тема – рождение человека-работника,

рождение новых человеческих отношений в обществе, семье,

труде, войне..." Далее А. А. Фадеев отмечает: "В манере автора

есть простота, мягкость, а главное – чувствуется любовь автора

к своим героям".

Человек-работник был и остался любимым героем книг

М. Ефетова. За книгу о работниках железнодорожного транспорта

писателю присвоено звание Почётного железнодорожника.

В этом году старейшему детскому писателю Марку Семёновичу

Ефетову исполняется семьдесят пять лет. К этой дате и

приурочено издание этой книги, которая открывается

автобиографической повестью "Тельняшка – моряцкая рубашка".

Т Е Л Ь Н Я Ш К А – М О Р Я Ц К А Я Р У Б А Ш К А

МУСЬКА

Наша семья состояла из четырёх человек: мои родители и я с сестрёнкой Муськой. Полное имя у неё было Мария, но называли её Муськой. Была она самой честной девочкой на свете, которую я когда-либо знал. Не подумайте только, что я так говорю, потому что это моя родная сестра. Так оно по правде было. Я знал много честных людей, а всё равно честнее Муськи никого не было. И упрямая она была, ужас какая упрямая!

Муська почти на три года моложе меня. Когда мне стукнуло двенадцать, ей только ещё исполнилось девять. Как говорится, от горшка два вершка. Но Муська умела плавать, когда ей ещё девяти не было. Читать не умела, а плавала. Поверите: руки как спички, на спине лопатки торчат; худущая, маленькая, а бултыхается, и не как-нибудь, а вразмашку, как настоящий матрос. И как же она высмеивала меня за то, что я не умел плавать! Одно было спасение, что я с Муськой редко попадал вместе на море. Она ходила с девчонками, с малышнёй всякой, а я уже в школе учился и купался с ребятами из нашего класса.

Тогда я вырос на целую голову выше Муськи. В первых классах я тоже худущий был. Хоть рёбра пересчитывай. Ну, в те-то годы худой человек не казался редкостью, потому что тогда была голодуха. Мне почти каждую ночь один и тот же сон снился. Будто сижу я за столом, а на нём всякая еда. И мне даже запахи снились – свежего хлеба из булочной Криади, что была на нашей улице. А то ещё снился запах жареной рыбы. Хлеб передо мной, рыба тут же чуть дымится, а я во сне тянусь рукой и не могу дотянуться.

Муська говорила, что я похож на голодающего индуса. Надо же такое придумать! И откуда она знала про голодающих индусов? Был я, правда, чёрный. Мы же голышом сидели на берегу, рыбу ловили. Поймаем – есть обед. Потому летом мы почти целый день проводили на море. Я у моря сидел, а глубокой воды боялся. У берега на живот лягу, руками в песчаное дно упрусь, а ногами бултыхаюсь. Будто плаваю. Но это так только – фасон один, обман, если по правде сказать. И самое обидное, что плавать я умел иногда на неглубоком месте плавал, а вот на глубине боялся. Как почувствую, что под ногами дна нет, обратно плыву. Стыдно, но так оно и было.

Научил меня плавать отец. Думаете, что-нибудь там показывал и рассказывал, как надо плавать? Нет, ничуть не бывало.

Об отце я потом расскажу. Он всю жизнь провёл на море и у моря. Ему, можно сказать, что вода, что суша – всё равно. Он в гавани купался прямо с причала. Пятнадцать метров глубина. Дна не видно. Пароходы океанские причаливают. Даже в ясный день, когда полный штиль и даже лёгкой ряби на воде нет и каждая рыбёшка на глазах, а море всё равно бездонным кажется. И вот отец меня с такого причала скинул прямо в воду. Не верите? И мама не верила, когда мы с отцом домой пришли и я ещё в дверях закричал:

– Мама, я плаваю!

Да, нахлебался я тогда солёной воды. Будь здоров! Вода попала мне и в рот, и в нос и в самый желудок просочилась. Она ничуть не вкуснее горькой английской соли, если её кто-нибудь пил и знает, что это за прелесть.

А с плаванием произошло вот как. Я стоял в трусах рядом с отцом и ничего не подозревал. Вдруг он меня в воду столкнул и сам за мной прыгнул.

Я бью по воде руками и ногами, кашляю, вытягиваю шею, чтобы не захлебнуться. Но главное – кричать-то я не могу: раскрою рот – вода туда натечёт. А отец вокруг меня плавает, руками загребает и говорит:

– Смотри. Вот так... Теперь так... Давай, давай – не робей! Вот теперь у тебя уже получается. Держишься хорошо. Молодец! Быть тебе пловцом, молодец.

И смеётся.

А я знаете какой: если меня хвалят, я лучше делаю. Я тогда тоже смеялся – от радости, что выучился наконец плавать. И с тех пор я начал воспитывать в себе волю и характер. Мне очень хотелось стать таким, каким был отец. Он всегда говорил мне, что решить что-нибудь – самое простое. Например, решить, что буду по утрам вставать сам, а не ждать, пока с меня сдёрнут одеяло. А вот сделать, как решил, не отступив ни на шаг, оказывается, самое трудное.

Помню разговор отца с матерью, когда заболела сестрёнка. Муська кашляла тогда ужас как.

Мама сказала отцу:

– Ты в комнате не кури.

– Не буду, – сказал отец, а потом забыл и закурил.

Муська сразу же закашлялась. Мама только посмотрела на отца. А он загасил свою папиросу, ещё только начатую, и сказал:

– Брошу курить. Совсем брошу.

– Не сможешь, – сказала мама.

– Брошу! – Отец взял со стола пачку папирос и засунул в карман.

Мама сказала:

– Зачем прячешь в карман? Раз перестал курить, выбрось папиросы совсем.

– Нет, не выброшу. В порту знают же, что я курю, попросят угостить папиросой, что я скажу? Вчера-то курил. Тут в пачке шестнадцать штук. За эти дни, пока раздам папиросы, все узнают, что я не курю. А то может некрасиво получиться.

Да, он целую неделю носил в кармане пачку папирос, пока не раздал все до самой последней. А сам ни разу не закурил. Хотя до этого курил много лет. Столько лет, что даже страшно подумать. Меня ещё на свете не было, а он уже курил.

Я спрашивал отца:

– А тебе трудно было не курить и знать, что папиросы тут, в кармане?

– Трудно.

– Ну, тогда выбросил бы их. Всё-таки легче стало бы.

– А я не думал, что мне будет легко, когда бросал курить. Если ты на что-нибудь решился и будешь надеяться, что будет легко, ничего не осилишь. Надо сразу знать, что будет трудно. Понял?

Нет, я тогда не совсем понял. Потом, когда старше стал, до меня, как говорится, дошло.

КАК НЕ ЗАИКАТЬСЯ

Жаль, что вы не знали моего отца и теперь уже не узнаете. Я вот написал сейчас, как отец меня плавать научил, вспомнил его, и сердце будто защемило. Он меня и болеть отучил, когда не надо, то есть когда это не настоящая болезнь, а так только. Расскажу всё, как было. Когда Муська в тот раз, о котором я уже говорил, заболела – кашляла, мама сказала, что это потому, что у нас нет топлива, в комнате холодно и все простужаются. Прошёл день, и я чувствую, что тоже простудился, потому что топлива нет. Муська кашляет, и мне кашлять хочется. Я только разок сделаю так: "кхе-кхе", и смотришь, правда раскашлялся. Это только начать трудно. А потом кашлять совсем просто.

Отец пришёл из порта, спрашивает меня:

– Ты чего раскашлялся?

А я говорю:

– Топлива нет – вот и простужаемся. А завтра у нас письменная по русскому. Диктант, одним словом.

Отец спрашивает:

– Трусишь?

– Что ты, – говорю, – я не боюсь. Ни капельки.

В это время Муся закашлялась, ну и я тоже за ней. Отец подождал, пока тихо стало, и говорит:

– Есть такая болезнь – бронхиальная астма. У разных больных она бывает от разных возбудителей: у одного – от морского воздуха, у другого от запаха цветов, а у третьего – от кошки.

– Как так – от кошки? – спрашиваю.

– Очень просто: придёт такой астматик в квартиру, где есть кошка, и сразу начинает кашлять и задыхаться – астма.

Я, помню, рассмеялся:

– Здорово! А от запаха мела или там чернил астма не бывает?

– Нет, – говорит отец. – Если что-нибудь бывает от школьных запахов, эта болезнь по-другому называется.

– Как же?

– Лень. А вот астма, та действительно запахов разных боится. Один человек боялся душной комнаты. И вот в гостях он остался ночевать в такой душной комнате. Ночью стал задыхаться – астма. Встал с дивана, начал искать дверь – не нашёл. В темноте стулья опрокинул, заблудился среди перевёрнутой мебели в незнакомой комнате. И стал он ещё больше задыхаться. Что делать? Нащупал стекло в окне. Хотел окно раскрыть – не поддаётся. Тогда – бац! – разбил стекло, глубоко вздохнул и сразу же перестал задыхаться.

– От воздуха? – спросил я.

– Должно быть, – сказал отец. – Он же, человек этот, всегда задыхался в непроветренной комнате. Ну, а утром его разбудил хозяин квартиры и говорит: "Вы перевернули несколько стульев, я думаю, потому, что заблудились в темноте и не могли найти дверь. Но почему вы разбили дверцу моего книжного шкафа?.." Ты меня понял?

Я и этого не понял. Но отец мне объяснил:

– Ничем этот человек не был болен. Просто внушил себе, что задыхается, что у него астма. Ну конечно же, в книжном шкафу какой там чистый воздух! Такой же, как в комнате. А поди ж ты, решил человек, что это окно, что за окном чистый воздух, и сразу же перестал задыхаться. Так и с твоим кашлем. Муся больна – это правда, а тебе только кажется, что ты болен, потому что мама сказала о топливе.

Вот от этих слов я и выздоровел.

Как-то раз я рассказал отцу, что со мной на парте сидит мальчик Женька, который боится тёмной комнаты. Отец сказал, что от этого легко отделаться.

– Как? – спросил я.

– Очень просто. Вот он, этот твой Женя, идёт домой и видит, что в комнате светло – забыли свет погасить.

– Зачем – забыли? Женины папа-мама для него нарочно не гасят. Они богатые – им денег не жалко.

– Ну нарочно свет оставили. Хорошо. Женя, как войдёт, сам пусть сразу же погасит. И пусть в темноте постоит. Постоит-постоит – и привыкнет.

Отец всему так учил. У нас во дворе был знакомый сапожный мастер, о котором я ещё много чего расскажу. Но пока что скажу только, что мастер этот был одно время заикой. Не сильным заикой, а таким, что, когда волнуется, не сразу слово выговорит. Время-то это было знаете какое гражданская война. Во дворе у нас часто бывали митинги. Там все вопросы решались: сажать ли жильцам нашего дома в садике картошку, рубить ли деревья на дрова, кому отдать квартиру буржуя, который сбежал?.. Много было всяких вопросов на этих митингах и много споров. Только мастер сапожного ремесла Емельян Петрович, хотя и был он человек заслуженный, никогда почти не выступал.

И, бывало, решат что-нибудь не так, как ему хочется, он и говорит потом отцу:

– Плохо решили. Надо бы мне выступить.

А отец говорит:

– Чего ж не выступил?

– Да я же заика. Стесняюсь. Раньше, на фронте, бывало, когда нужно было, всегда выступал.

– Ты, Емельян, не стесняйся. Говори – и всё тут. Запнёшься подождут. Говори больше, пока не отвыкнешь заикаться.

Вскоре у нас в городе случилось безвластие. Иностранные войска ушли. Много у нас было всяких иностранных войск, как их теперь называют интервентов. Интервенты, значит, ушли, а Красная гвардия (так тогда Красную Армию называли) ещё город не заняла. Ну и пошли по городу бандиты хозяйничать. Много тогда было бандитов этих. Вот у нас во дворе митинг и собрался. Как организовать самооборону? Кому дежурить? Какое оружие выставить? В общем, вопросы тогда были военные. По ним Емельян Петрович самый специалист. А было это как раз после разговора отца с этим знаменитым мастером о заикании. Вот на этом митинге дядя Емельян и выступил. Военное дело он знал не хуже своего сапожного мастерства, потому что воевал пять лет – с тысяча девятьсот четырнадцатого года. Выступил, значит, и всё рассказал: как посты расставлять, чем вооружить, кого в командиры, кого связным. Обо всём говорил и, в общем, довольно гладко, почти без запинки. Только в одном месте его перебил жилец Птица. Это у него фамилия такая.

Емельян Петрович сразу же ему:

– Вы, мил человек, меня не перебивайте. Я заика, сбиться могу. Вам же хуже будет – дольше слушать придётся, как я начну спотыкаться языком, совсем в словах заплутаюсь.

Больше его не перебивали.

С тех пор Емельян Петрович стал заикаться всё меньше и меньше. Сейчас он совсем не заикается...

Отец мой любил говорить: клин клином вышибают. Это он меня научил холода не бояться. Как утром проснусь, сразу одеяло сбрасывать и с кровати вскакивать. И Муська так же делала. Я знаю: многие из нашего класса под одеялом одевались. Топлива тогда, правда, не было. Но вы, может, и не поверите, что те, кто под одеялом одевались, чаще всего школу пропускали из-за простуды. А Муська один раз только болела бронхитом. И потому, что полдня в очереди стояла за хлебом и ни за что не хотела, чтобы мама её сменила. Я в школе был, отец на работе. Ну и дома, конечно, топлива не было – холодно. Беда с этими упрямыми девчонками. Если упрямая, так уж такая, что рассказать – не поверят. Она же, Муська, ещё только косые палочки в тетради рисовала, а уже говорила: "Я буду учительницей". Ну не смешно? Такая кнопка – и вдруг учи-тель-ни-ца! Надо же такое придумать.

ХОРОШО!

Дом, где я жил, был знаменит на весь город.

Дом был большой, и народищу в нём было жуть как много – как в маленьком городе. Наш дом можно было бы назвать городом мастеров. Самые что ни на есть лучшие мастера жили в нашем доме.

К нам приходили люди из порта – грузчики в широких блузах, совсем таких, в какой на картине писатель Лев Толстой. Бывали у нас и матросы. Они носили брюки-клёш. Что значит это слово, я не знал, но о брюках таких мечтал; они даже снились мне.

Брюки-клёш туго затянуты в поясе, они как бы облепляют бёдра, но ниже колен расширяются вроде колокола. А совсем внизу, у ботинок, клёши эти так широки, что ботинок не видно. И вот, когда у человека руки и грудь обтянуты полосатой тельняшкой, а над ботинками болтаются брюки-клёш, сразу видно – моряк.

В нашем доме бывали и франты, как в те времена называли стиляг. Они носили брюки-дудочки – узкие-узкие. И короткие. До щиколотки.

Рыбаки приходили в высоких сапогах. Я видел такие же на картинках в книге "Три мушкетёра". И капитаны пиратских кораблей были в сапогах с раструбами. Ох и любил же я читать книги про пиратов!

Разный народ бывал в нашем доме. И многим из них я давал справки, как пройти к мастеру. Однажды меня спросили о том, о чём часто спрашивали:

– Мальчик, не знаешь, где Емельян Петрович?

– Ушёл за булками в булочную Криади, скоро придёт.

– Хорошо.

Это сказал мне худой, сутулый человек в красной рубашке-косоворотке и в картузе с лаковым козырьком. Такие картузы носят рабочие на мыловарне и на паровой мельнице. Только этого долговязого я знал – он не рабочий, просто подделывается под рабочего. До революции сам имел завод, где варил мыло. И был председателем купеческого клуба. Раньше, до революции, был такой клуб, где одни только купцы собирались. А теперь этот человек работает на "Красном мыловаре" и называется красным специалистом. Он из той породы людей, что будут с тобой разговаривать, только если им от тебя что-нибудь нужно.

Я учусь в школе с его сыном Женькой. Тем самым, что боится тёмной комнаты. Сын мало похож на отца: у Жени такие толстые щёки, что их видно со спины из-за ушей. Ушами этими Женя умеет двигать. Вы не пробовали двигать ушами? Спорим – не получится. А Женя умел. Я каждый раз, как увижу, покатываюсь со смеху. Я даже один раз мечтал, как это мы с ребятами из класса захватим военный корабль, который стоит на рейде и угрожает Красной гвардии. Подъедем туда, к тому кораблю, на лодке под видом фокусников. Женька начнёт ушами шевелить – умора. Команда корабля высыплет на палубу – матросы и офицеры, – все будут покатываться со смеху. А мы тем временем захватим корабль.

Я очень любил разное такое себе представлять.

Только ничего не вышло. Во-первых, Женя заявил, что он не будет захватывать этот военный корабль. А потом он нарочно шевелил ушами, когда я отвечал у доски, и я не мог не рассмеяться.

Что говорить! Из-за того, что я смеялся, у меня на том уроке были неприятности, а Женька только радовался. С тех пор я старался с ним не водиться.

Отец Жени, Илья Григорьевич, прекрасно меня знает. Но он не хочет унизить себя тем, чтобы назвать меня по имени или по фамилии и этим показать, что знаком с сыном какого-то портовика. Мог бы, буржуй усатый, спасибо сказать, когда я ему объяснил, где Емельян Петрович, зачем пошёл, когда придёт. А он вместо этого:

– Хорошо!

– Нет, Илья Григорьевич, плохо!

А, что говорить, я знаю, что, когда рабочие на мыловарне заходят к нему в кабинет и говорят: "Доброе утро" или "Здравствуйте", он тоже отвечает им, как мне ответил: "Хорошо". Это вместо "доброго утра". Смех.

Ну и пусть себе важничает. Всё равно он, Илья Григорьевич Ежин, ждёт Емельяна Петровича, а не дядя Емельян ждёт его, бывшего буржуя, а сейчас красного специалиста.

"Красный, – думаю я. – У нас таких красных называют "редиска". Они же только снаружи красные, а внутри белые, как редиска".

Вот и Емельян Петрович. Он невысокий, или, как говорят, невидный. Низенький. Рыженький. Плечи узкие. Брови и ресницы как пшеница. И лицо такое же – желтоватое. Я знаю, что Емельяну Петровичу много лет – он в гражданской войне вместе с сыном у Будённого воевал. Сын погиб у него на глазах, а дядя Емельян вот прихрамывает. Ранен. Не был бы ранен и контужен, с комиссаром Шмельковым работал бы. Факт.

Вот рядом с Емельяном Петровичем идёт дама. Высокая. Шляпа с птицей на полях. Птица, конечно, не живая, искусственная. Но не из маленьких. Дама заглядывает Емельяну Петровичу в глаза и, видно, просит его о чём-то – унижается.

Вот и Ежин пошёл им навстречу. Усы расправил. Улыбается. Руки раскрыл. Можно подумать, что он дядю Емельяна обнять хочет. Я слышу, как Ежин говорит ему:

– Молодой человек, а я к вам!

Я знаю, что Емельян Петрович старый. А по виду не определишь. Ему часто говорят "молодой человек". Особенно когда перед ним заискивают. Он ведь нужен всем: все люди ходят по земле. У всех людей на ногах ботинки, туфли или сапоги. А Емельян Петрович – сапожник. Лучший мастер в нашем городе. Он тоже любит слово "хорошо". Отделает пару обуви, возьмёт в две вытянутые руки по ботинку, прищурится, посмотрит и скажет: "Хорошо!"

Бывают дни, когда у дяди Емельяна плохое настроение. Это случается, если нет работы. Но теперь так не бывает. Я видел Емельяна Петровича в плохом настроении только один раз – сразу же после войны, когда совсем не из чего было шить ботинки. Дядя Емельян был тогда ужас как разлохмачен: голова его походила на хризантему. Честное слово, не преувеличиваю! А теперь он гладко так причёсан, будто только что вышел из парикмахерской Канаревского. Об этом парикмахере я ещё расскажу.

Сидит дядя Емельян со своей работой у самого окошка, а окошко это на уровне тротуара. Мне его хорошо видно, особенно его причёску. И сколько раз я видел, как он кончал работу и говорил это своё "хорошо!". В это время мне даже казалось, что он очень красивый. Увидев, что дядя Емельян сделал работу и сам её с удовольствием принял, я уже не уходил, а поджидал его на улице. Он никогда сразу же за вторую работу не принимался. Снимет передник, умоется в тазу и щёткой пригладит и без того гладкие волосы. Потом наденет рубашку, галстук-бабочку, суконные брюки, отутюженные, точно они из жести, очень жёлтые блестящие ботинки и обязательно выйдет на улицу. Гуляет от угла до угла. И я с ним. Я знаю, о чём с ним говорить.

Один раз спросил его о сапожных гвоздях:

– Дядя Емельян, а почему, когда вы работаете, у вас полный рот гвоздей?

– Не гвозди это, а шпильки, – говорит Емельян Петрович. – Ты же не с плотником разговариваешь, а с мастером обувного дела. Понятно?

– Понятно, дядя Емельян. А почему?

– Потому, мил человек, что настоящая деревянная шпилька влажности требует. Сухая, та в ботинке не удержится, а влажная – будь здоров, не выскочит. Понятно?

У дяди Емельяна я любил больше всего выворотки выворачивать. Теперь их называют тапочки. А в те времена – выворотки, другого им названия не было. Шьёшь такие туфли на колодке. Некрасивые они: серые, обратная сторона кожи лохматая, корявая – жуть. С непривычки – тяжело. Бывало, щетиной палец наколешь и взвизгнешь:

– Ой!

– Что – ой?

– Накололся.

– Не беда: свои иголки для ежа не колки. Шей – не робей.

Я шью. Потом, как сошью, сниму колодку, выверну неизвестно что сырьё какое-то, одно слово – полуфабрикат, заготовка. И вдруг – туфли. Готовые. Великолепные. Чуть только тряпкой протрёшь – заблестят. Сам их сделал. И сам же удивляюсь. И говорю – не подумайте, что от хвастовства от неожиданности:

– Вот здорово!

– Подходяще, – говорит Емельян Петрович.

Вообще нет для него ничего дороже, чем о своей сапожницкой работе поговорить. Я всегда с ним этот разговор поддерживаю. К примеру, спрашиваю его:

– Дядя Емельян, достали вы сегодня хорошую щетину?

– Э, – махнёт он рукой, – не щетина, а кручина. Щетина, скажу я тебе, в нашем деле главное. Как смычок у скрипача. Шьёшь и поёшь. Идёт легко не наколешься. Дратва, мил человек, при хорошей щетине сама стежок делает...

Вы-то и не знаете, должно быть, что такое сапожная щетина. Она вместо иголки служит. Щетину вплетают в дратву – в толстую такую сапожную нитку, – и она как бы становится острым концом этой дратвы. Это очень удобно. Я ведь многому научился у дяди Емельяна. Дратву вощить так, что она как струна делается. Сухой, корявый кусок кожи так отмочить и отбить потом молотком, что кожа эта затем ложится гладкой подмёткой, как приклеенная. Но больше всего я любил новый ботинок с колодки снимать.

Только надо вам знать, что у настоящего сапожника, или, как говорил дядя Емельян, башмачника, просто так ботинок на колодке не бывает. Прежде чем на колодку натягивать заготовку, башмачник пятку и носок чуть припудрит, только не пудрой, а таким белым скрипучим порошком – тальком.

И как же тогда здорово колодку эту вынимать. Туго сидит, а выскакивает как намыленная.

А всё – тальк этот.

Была заготовка как тряпица: куски кожи, гвозди, то есть шпильки, дратва. А получилось такое красивое, великолепное. И я тоже гладил такой упругий блестящий ботинок и говорил:

– Хорошо!

Хотя моего-то труда в нём было ни на грош. Сработал этот ботинок Емельян Петрович...

Вот он сейчас, я слышу, разговаривает с Ежиным.

Илья Григорьевич заворачивает пару ботинок и говорит:

– Это дорого.

Дядя Емельян молчит.

Ежин спрашивает:

– Может, дешевле возьмёте?

Емельян Петрович молчит.

– Что ж вы молчите? – кричит Ежин, и усы у него при этом топорщатся.

– Д-до свидания! – говорит дядя Емельян, чуть только заикнувшись.

– А деньги? – спрашивает Ежин.

– Коли так, денег не надо. Спасибо.

– Что значит "коли так"? За что спасибо?

– Если с торговлей, не нужно. Спасибо за ботинки. Хорошо получились. Приятно было шить. Кожа мягкая, и приклад хороший. Хорошо.

– Как хотите, – говорит Ежин, – дело хозяйское.

И уходит, не заплатив. Жмот!

Деньги! Не взял Емельян Петрович денег. Не вернул Ежина. А ведь дядя Емельян из-за денег чуть было не сел в тюрьму. Собственно говоря, угодить в тюрьму мог, скорее всего, Ежин. Вот как это было.

"СКОРО ВОЙНА КОНЧИТСЯ?"

В том году мы ещё носили колотушки. Это были такие сандалии из дерева. Каждая сандалия из двух кусков дерева, соединённых на сгибе маленьким кусочком кожи. Идёшь по улице и только слышишь: стук-стук, клац-клац, стук-стук.

Это было время слова "вместо". Вместо ботинок – колотушки. Вместо хлеба – лепёшки, замешанные на чёрной муке и перемолотой древесной коре. Вместо дров и угля – кизяки, прессованный и высушенный навоз, а то и кукурузные кочерыжки. Вместо электрической лампочки – коптилки. Такие коптилки были тогда во всех домах. Штука немудрая: фитилёк в маленькой баночке, наполненной лампадным маслом.

Как-то зимой я бежал в школу. Бежал не потому, что опаздывал, а чтобы согреться. В феврале дело было. Я заметил, что, если не поешь досыта, всегда холодно. Ну и одежда, надо сказать, тоже была у меня узковатая. Снизу коротко, а рукава наставлены и от этого как дудочки. Может быть, и от этого холодно было.

Пробежал я квартал, завернул за угол и чуть было не сшиб парнишку. Самого от земли еле видно, а ботинки большие, должно быть отцовские, и сам женским платком перевязан крест-накрест.

– Я тебя не ушиб? – спрашиваю.

– Не.

Тут я замечаю, что глаза у парня громаднющие. Может быть, это мне так показалось, потому что личико у него худое-худое, белое, а губы, будто их чернилами накрасили, – фиолетовые. Парнишка этот взялся за мой длинный надтачанный рукав и держится. А в это время по мостовой конный разъезд проскакал на рысях. Копыта цокают, аж искры летят. Верховые к коням пригнулись, только коротенькие винтовки за спиной мотаются. Я знаю эти винтовки, а точнее сказать, карабины – французские. А скакали это бандиты. Разноцветные тогда были бандиты, с которыми Красная гвардия воевала. Главных бандитов называли "белыми". Но были ещё и "зелёные". Всех цветов я не припомню.

Бандиты проскакали, а малец этот меня за руку дёргает:

– Дяденька!

Это я-то – дяденька. Третий класс школы. Выдумает тоже.

– Чего тебе, малый?

– Скоро, дяденька, война кончится?

– А тебе зачем?

– Маманя сказала, что, как война кончится, папка вернётся и булку привезёт. Белую. А ты белую булку видел?

Ну что ему, малышу такому, сказать? Видел – не видел. Сунул ему поскорее лепёшку, что мне мама в школу дала, и побежал. Не люблю, когда, как у девчонки всё равно, в глазах вдруг защиплет. Стыд один. Я этого малыша часто вспоминал. А разве он один был?

Когда война кончится? Как будто я мог на это ответить. Я сам об этом сколько раз отца спрашивал. Самому хотелось и поесть и согреться. Хотя у нас куда лучше было, чем у того малыша: отец с нами и работает. Паёк какой-никакой, а получает. Рыбы наловит – тоже еда неплохая. От орудийной стрельбы стёкла в окне вылетят, отец фанерой забьёт. Отец – он всё умел, всё мог. А на мой вопрос, когда война кончится, у него всегда один ответ был:

– Когда беляков и всю нечисть в море скинут, тогда и кончится.

К этому делу и шло...

Уже проскакали по улицам нашего города на приземистых лошадёнках красногвардейцы в островерхих шапках-будёновках. Теперь мама не вскакивала по ночам, заслышав на лестнице шаги, и не говорила отцу: "Не за тобой ли, господи!"

В нашем городе уже кое-где вместо коптилок загорелись электрические лампочки. А там дым пошёл из больших труб: заводы заработали.

Но вот на обувной фабрике никак не могли пустить в ход одну машину. Хоть убей, не получалось. Машина заграничная, запасных частей к ней не было. А снаряд с вражеского броненосца угодил прямо в цех Обувки. (Так мы промеж себя называли обувную фабрику.)

Что делать?

Рабочие ходят по кафельному полу цеха и стучат колотушками: стук-стук, клац-клац. Осень. Зима на носу. По снегу в школу в деревяшках не пойдёшь. Нужны ботинки и детям и взрослым.

Вот тогда в газете появилось большое объявление:

КОНКУРС

Государственная обувная фабрика призывала всех желающих испробовать свои силы, а вернее говоря, свою сообразительность – сделать такое изобретение, чтобы заработала главная машина, которая шьёт ботинки. Кто это сделает, тому премия – десять тысяч. Мне об этом сказал в школе Женя Ежин.

Он показал газету и предложил:

– Давай изобретём машину для Обувки. Десять тысяч. Деньжищи!

Женя зажмурился и мотнул головой:

– Давай! Денег – вагон и маленькая тележка. Давай! По рукам!

Я спросил:

– Зачем нам столько денег?

– Как – зачем? Наймём студентов, чтобы они за нас уроки делали. Это раз. Купим у спекулянтов золота и бриллиантов. Это – два. И главное удобство, ты подумай, – никогда работать не будем. Сказочная жизнь!.. Потом...

– А машину как починить? – спросил я.

– "Как-как"! Ты же учился у Емельяна Петровича шить ботинки! Учился! А он самый лучший мастер в городе. Любые туфли или сапоги сделает, хоть на выставку. Он всё знает. Спроси. Разузнай. Потом бегом на Обувку.

– А Емельян?

– Что – Емельян?

– Как – что?! Ты, Женька, больно хитрый. Если Емельян Петрович может машину починить, то сам он её и починит. Нужны мы ему очень!

Женя хлопнул себя по лбу:

– Дурья твоя башка! Зачем же ему машину чинить, чтобы она нашила ботинок на весь город и у него заказчиков отбила? Где ему выгода? Он же эти десять тысяч у себя заработает. У него от заказчиков отбоя нет.

– Да, – сказал я, – от заказчиков отбоя нет.

– Ну, понял теперь? Так давай чини машину, бери десять тысяч – и, чур, пополам. Денег будет вагон и маленькая тележка. По рукам, а?

Жене я ничего тогда не сказал, но к дяде Емельяну пошёл. Хотел рассказать ему о конкурсе. Только на его двери увидел петушка. Это у него такой самодельный замок был – железный петушок.

Заходил я и поздно вечером, после уроков. Мы тогда в три смены занимались и домой приходили, когда уже спать пора. Так вот и вечером петушок был на двери, и утром.

Что случилось? Никогда Емельян Петрович так надолго не отлучался. Заказчики целый день ходят – всё мастера спрашивают. Я не знаю, что им отвечать. Вот беда! Но вышло, что никакой беды не было. Оказывается, дядя Емельян день, ночь и ещё день провел на Обувке. Он там к этой самой машине приспособление придумывал. И придумал. И десять тысяч получил. Новенькими деньгами.

А деньги в те времена, надо сказать, были нехитрые. Бывали даже такие, что их на длину мерили. На большом листе бумаги напечатаны квадратиками деньги, как теперь почтовые марки печатают. Только те деньги были размером побольше марок и без зубчиков. Ножницами половину денег отрежут и идут с ними на базар. Назывались эти деньги "керенками". А Емельян Петрович получил другие деньги – наши, советские. Но и они не так уж хорошо были напечатаны, и бумаги-то хорошей в те времена не было. Сложены были деньги бумажка к бумажке. Номер за номером. Чуть липкие от краски и краской же пахнут. Положим, на одной десятирублёвке напечатано КИ 794228, и на следующей обязательно КИ 794229...


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю