Текст книги "Долина красоты"

Автор книги: Мария Панкевич

Выбросив щелчком окурок за деревянный забор к соседям, папа ловко скручивал из припасенной газеты самодельный головной убор типа пилотки, демонстративно надевал на голову и принимался командовать нам с мамой, что делать. Ему явно не хватало сочувствующей публики – утомившись уже через четверть часа, папа неожиданно выкрикивал:

– Сын!!! Иди хоть посмотри, как все это делается!

Брат отмалчивался в доме, видимо, надеясь, что про него в этой самостийной школе ремонта забудут. Но мать радостно подхватывала:

– Сыночек! Слышишь? Иди посмотри, как папа раствор замешивает!

– А, болван! – отвечал отец. – Зачем ему это надо?!

Мамаша не отходила от пахана ни на шаг – то ему надо было подержать табуретку, когда он белил, то подавать гвозди, то еще что-то. Перекуривал отец через каждые двадцать минут, и мама проявляла характер – начинала нервно кричать, что он больше курит, чем работает.

Уже маленькими мы знали, что для раствора нужны холодная вода, цемент, песок и иногда щебень. Вода из крана шла круглосуточно, что большая редкость для Новороссийска. Цемент задешево покупался у рынка, ведь город всегда славился своими цементными заводами. Новороссийцы радовались тому, что нефть и цемент смущают всякую «курортную сволочь». Отношение к отдыхающим, или «бодычам», как называют их в Новороссийске («куропачам», как говорят в Анапе, «бздыхам» или «бдохам» – это уже Геленджик и Туапсе), вполне оправданно. Люди приезжают отдохнуть, но ходят вечно пьяными и почти голыми, оставляют после себя на пляжах горы мусора – от дынных корок до шприцев, хамят, заявляя, что привезли сюда свои деньги, поэтому будут веселиться так, как считают нужным. Хоть Новороссийск никогда не был курортной Меккой к облегчению всех жителей, но местные школьники каждое первое сентября после линейки переодеваются и идут убирать по побережью окурки, бутылки, объедки… Кому такое понравится?

Считалось, что в городе плохая экологическая обстановка – тогда еще не было фильтров на трубах цементных заводов и их было больше. Нефтепроводы под дном моря только строили, и периодически происходили, как и сейчас происходят, разливы нефти с сопутствующими факторами, такими как гибель дельфинов и рыб, и неотстирываемыми черными пятнами на шортах, если посидеть на камушках у воды. Поэтому отдыхающие в погоне за целебным воздухом и чистой водичкой перли засирать побережье дальше, а город сохранял незыблемое спокойствие и хорошую репутацию как в сезон, так и в другие времена года.

Родители посылали нас по темноте воровать у соседей остальные компоненты для раствора – и мы с братом по-партизански крались к кучам чужого песка и щебенки, набивали свои детские ведерки и одно большое, совершая по нескольку заходов…

В Текосе стройка уже серьезная, взрослая. И возводятся настоящие дома, а не подшаманивается столетняя саманная хибара. Студенты, что учатся на заочном в Ростовском государственном строительном университете, уверенно руководят процессом. Все ишачат наравне, и тут Щетинин снова ставит перед дилеммой, хорошо это или плохо: с одной стороны, ребята живут сами потом в этих домах. Они понимают, что построенный дом – результат их коллективного труда, просыпается ответственность за сделанную работу, а с другой стороны, дома им на самом деле не принадлежат и в процессе участвуют десятилетние.

Дети совершали невозможное. Как раз это невозможное и захватывало.

Мальчик тринадцати лет сделал все окна в школе! Ножовкой, рубанком, без станков, без механических инструментов. Представляете его гордость? Он, он сам это сделал, не кто-то там! В пятнадцать, когда одобрение для тебя важно и хочется скорее стать взрослым, ты не просто школьник, а уважаемый человек, начальник столярного цеха, к тебе обращаются по имени-отчеству! Это увлекало, застилало глаза.

Почти все дети свято верили идее Щетинина, находились от него в полной психологической зависимости, и за Михаила Петровича многие готовы были на все. «Михаил Петрович сказал бы убить – многие из нас бы убили!» – подтверждают сейчас некоторые выпускники.

Щетинин растил идеальных солдат. Все рвали жилы, на здоровье было наплевать, главное – выполнить задачу.

Использование детского труда было на уровне африканских стран. Например, нужно построить арочные окна, у нас есть вертикальный фрезерный станок. Чтобы сделать арку на этом станке, нужно снять вытяжку и всю защиту. Скорость вращения барабана три тысячи семьсот оборотов в минуту. Когда нож вылетает из барабана, он разрезает сетку-рабицу, пробивает лист шифера и улетает в неизвестном направлении. Попадая в незащищенное тело, он либо отрубает руку, либо пробивает навылет и улетает.

Приезжает проверяющая комиссия и видит такую картину: парень работает в противогазе, потому что опилки летят в морду и нечем дышать. Армейский бронежилет, закатанные штаны, сланцы и голые руки. Он рисковал… Это не просто нарушение – в тюрьму за это сажают! Но каким-то образом Щетинину в тот раз удалось отскочить.

Один юный герой сам залил фундамент дома с перемычками – десять на пятнадцать метров. Ребята выкопали траншею, поставили опалубку и сложили камни в кучки вдоль траншеи, чтобы потом бутировать – закидывать камнями лишний объем в бетоне. Но была осень, шел дождь, строительство затягивалось, а работали все на результат. Поэтому парень встал пораньше и принялся за дело в одиночку. Немудрено, что он сорвал спину, а потом у него начался геморрой. «Я думал, сдохну, но я это сделал! Принципиально!» – говорил он.

Бревна по тридцать сантиметров, весом под полтонны парни затаскивали веревками вчетвером, и это было в порядке вещей. На стройке работали с нарушением всех техник безопасности. Не было касок, но были случаи, когда полные ведра бетона падали на головы. Одному парню в череп вставили две титановые пластины, хорошо, что он остался жив.

Физические травмы, вызванные усталостью и невнимательностью, однозначно были – сейчас выпускники уже не скрывают, что «рвались связки и гвозди протыкали ноги». Один из парней остался с двумя пальцами на двух руках.

Меня удивляет и пугает то, что у многих девушек в центре проблемы с гинекологией. Может, это из-за сильных нагрузок. Периодически кто-то из дежурных администраторов ездит в Геленджик «на операцию». Потом они отлеживаются в комнатах, и их не заставляют вкалывать. Одна пятнадцатилетняя девушка из Белоруссии напрямую говорит мне об отношениях со «взрослым мужчиной» и об аборте. Я не хочу этому верить, она надо мной смеется. Я до сих пор помню ее лицо – как будто ей все равно.

Подружки рассказывают, что одну девочку Учитель лишил девственности в двенадцать лет. Второй моей знакомой из школы слизывал слезы со щек, утешая. Еще одной приятельнице давал деньги на одежду. Никто не согласится повторить это на камеру или указать свое имя, но и в школе, и после окончания такой «учебы» у некоторых были попытки суицида.

Я вспоминаю, как внезапно и сильно заболела одна новенькая студентка, красивая молдаванка, которая до того пробыла несколько дней дежурным администратором. Взволнованный Щетинин, узнав об этом, лично пришел в нашу комнату вечером, что было само по себе необычно – к заболевшим детям он не бегал. Учитель ласково гладил ее по лбу и волосам, сказал, что передаст ей меду, что меня поразило: не помешал бы доктор, хорошие лекарства, ведь у девушки была высокая температура. Но врачи приезжали крайне редко, на моей памяти – один раз за год, когда мой друг пытался покончить с собой. Та девушка сильно изменилась после болезни, стала «пассионарием» в том смысле, как это понимали в Текосе, и по-человечески с ней было уже не поговорить.

Вот еще один, на мой взгляд, щемящий отрывок из эпопеи Мегре «Анастасия»:

«Вы расслабьтесь, – тихо сказала Настенька. – Взрослые всегда так. Погладить им хочется, обнять. Думают, что главное обнять».

Правда это все или нет, я не знаю, но искренне не понимаю, зачем гладить маленькую девочку чужим взрослым дядям, педагогам? Почему в доме Щетинина живут, кроме его семьи, еще и любимые воспитанницы? Этот дом называют Красным. Я все вижу, но просто не могу думать еще и об этом, я погружена в свои подростковые переживания, а весь этот странный мир просто отфильтровываю где-то на фоне.

Для себя и гостей Щетинин держит так называемую гостевую кухню; из нее часто выбиваются в дежурные администраторы. Меня туда один раз позвали, это считалось великой честью. Впервые за долгое время я увидела много вкусных, свежих, разнообразных продуктов и даже несколько початых бутылок вина, из которых на радостях изрядно нахлебалась; это заметили и на гостевую больше не звали, чему я втайне обрадовалась. Такое дежурство могло продолжаться и неделю подряд, девушки приходили с гостевой обычно очень поздно, очень уставшими и сразу ложились спать.

«Я завтра поеду с водителем в Архипо-Осиповку, у меня спецзадание – надо выбрать духи для Михал Петровича, а он не сказал марку, просто дал понюхать флакон, и вот теперь надо подобрать точно такой же аромат!» – возбужденно рассказывала новый дежурный администратор лет семнадцати из села под Воронежем. Помню, она была очень хорошенькой в тот вечер, раскрасневшейся, сияющей от радости и какой-то загадки. Я еще подумала – странный прикол, тут профессиональный парфюмер нужен, я бы точно не справилась с таким заданием.

Поскольку индустрия развлечений в центре была, мягко говоря, слабо развита – по субботам баня, а по воскресеньям советское кино вроде фильма «Казаки», – большинство учеников было подвержено мистическим настроениям. Многие лицеисты считали, что Учитель телепат. В моде были истории о сверхспособностях человека, а Щетинин нас убеждал, что из ста процентов мозга мы задействуем в лучшем случае десять, а так бы могли левитировать, как в древние времена.

«Господи, во всех подростковых учреждениях так! – говорит мамаша. – Девочки вечно придумывают всякую чушь. Ты же тоже мне постоянно врешь! Скажи, вот к тебе он приставал?»

Нет, ко мне он не приставал. Он со мной вообще не разговаривает, просто не обращает никакого внимания, чему я внутренне рада. Мне сдается, я просто не в его вкусе – угрюмая, тощая, в очках, настоящее дитя асфальта. А он…

Седые волосы до плеч, проникновенный поставленный голос, магнетический взгляд, загадочные многозначительные изречения… Не каждый сможет собрать триста с лишним человек в одном месте и, как опытный кукловод, манипулировать ими. Подружиться с атаманом края и официально раздобыть оружие для своих адептов, казаков и казачек – ружья и шашки.

Наш харизматичный гуру – опасный прохвост с огромным стажем, я это понимаю в пятнадцать лет, но не могу поверить, что этого не видит мама.

II часть
Сердце твое двулико

Среди всего этого безумия меня спасали воспоминания об Александре – она была моей первой настоящей любовью, моим лучшим и единственным другом.

Мы познакомились в уже забытом клубе «Лайза» на Петроградской стороне. В одном зале была дискотека, в другом – живая музыка. Музыканты поговаривали, что в этом помещении раньше располагался морг. И в самом деле, там всегда было холодно, все гости тусовались в верхней одежде, и даже поначалу висел неприятный незнакомый мне запах, но дым сигарет быстро его забил. Там тогда выступали говнорокеры, как в знаменитом «Молоке», Jam на Ленинском проспекте, «Тамтаме»… На одном из таких рок-концертов нас с Алекс и представили друг другу. Мы сразу обменялись телефонами и договорились, что она будет моим наставником в журналистских делах.

Саша уже училась в университете и работала в питерской газете «На дне». Спонсировала издание королева Великобритании, а бездомные продавали газеты в переходе к Гостиному Двору, в народе именуемому Трубой. Она была эффектной девушкой: высокая, тонкая, черноволосая, смуглая, с большими выразительными темными глазами и длинными ресницами, нежно-розовыми, четко очерченными губами. Сашин отец был наполовину финном, наполовину шведом, а мать наполовину иранкой, наполовину русской. Александра Сеон-Хелл, настоящая финская девушка, встряхивала своими длинными волосами так, что Санта-Клаус растаял бы. Она писала о рок-концертах и была пресс-атташе одного из известных тогда питерских коллективов Great Sorrow.

Мамаша ее терпеть не могла и считала, что Саша меня растлевает, что было, конечно же, довольно далеко от истины – хоть нам и было весело вместе, но пить и курить Саша мне не разрешала и даже ставила это условием нашей дружбы и дальнейшего общения. Вероятно, ревнуя меня к первой настоящей подруге, как-то вечером мама пришла к «Лайзе» с моим малолетним братом и начала требовать у охраны «свою несовершеннолетнюю дочь». На улицу вышел наш знакомый музыкант, Михаил Ямпольский, попросил ее не волноваться, уверил, что со мной все замечательно, но она не угомонилась и продолжала истерить.

К моему стыду, пришлось уходить. Молча брели мы мимо Петропавловской крепости через заснеженный Троицкий мост, обратно к скучному дому. Только братец насмехался надо мной вовсю. Я шагала как робот и мечтала, что однажды наконец наступит тот день, когда я буду жить одна, как Алекс, и никто, никто не сможет помешать мне веселиться, жить и работать в свое удовольствие. Как же я мечтала, чтобы мне поскорее стукнуло восемнадцать лет!

После этого инцидента мамаша заявила, что в следующий раз в клуб меня, как малолетку, обязательно должен сопровождать отец – я как раз собиралась взять интервью у неплохой рок-группы из Сан-Франциско. Радиоведущий Геннадий Бачинский подарил мне два билета на их концерт. Ребята накануне выступали в его ночном эфире на радио «Модерн», и бедному папе пришлось переться со мной в качестве секьюрити. Мы приехали на Ленинский проспект и зашли в Jam.

Перед сценой прыгало несколько подростков, «токсикоманов», по выражению отца. Он выдернул из сигарет фильтры, заткнул ими уши, дал фильтры заткнуть уши мне и отправился за пивом к бару. Я присела на деревянную лавку у стены. Звук был отвратительным. В гримерке в это время пили, и я чертовски завидовала веселому смеху, что доносился оттуда. Втайне я еще надеялась на то, что папа поделится со мной пивом, но, конечно, зря. Он уже не обращал на меня внимания, зато успел познакомиться с симпатичной женщиной у нехитрого бара и выяснить, что ее муж, фронтмен группы с диковатым названием «Живая рыба», прямо сейчас на сцене играет на разогреве у зарубежной команды, а их десятилетний сын учится с моим младшим братом в одном классе. Питер бывает чертовски тесен.

Парни из Сан-Франциско назывались FLUSH. В своем городе они были популярны и выступали на разогреве у таких легенд рока, как Alice in Chains и Metallica. Наконец они вышли на сцену. Народу было немного, хотя барабанщик Майк с голым торсом лупил палочками по тарелкам как одержимый, а у басиста Эрика кудри были выкрашены в фиолетовый цвет.

После концерта я напросилась в гримерку и на плохом английском взяла у них интервью, а второй удачей было то, что я впервые попробовала водку, причем сразу целый стакан. Правда, я думала, это вода, но даже не поморщилась от неожиданности. «Oh, Russia!» – вздохнул философски Эрик. Статью напечатали в молодежном глянцевом журнале «Твой», который тогда выпускала журналистка Оксана Куренбина, теперешняя владелица целого арт-холдинга «Рахманинов» и небольшой арт-деревни в Финляндии.

Вернулись мы с этого шоу с папашей немного поддатые. Мама сказала, что вместе нас больше никогда никуда не отпустит, но тем не менее в тот же месяц мы умудрились сходить на концерт «Чижа и Со» в БКЗ. Я так волновалась, что надела черную короткую расклешенную юбку шиворот-навыворот и заметила это только в трамвае. Все первое отделение папа пилил меня, что я сижу с ним рядом, а не прыгаю в «мясе» у сцены с ребятами.

В перерыве отец заметил в фойе знакомого мента и следачку. От радости неожиданной встречи после выступления Чигракова мы пошли в знаменитое кафе «Маяк», что на улице Маяковского, и они все там здорово накидались. Особенно хороша была следачка, которая рассказывала мне длинные телеги про своего любовника, подло уехавшего от нее в родной Израиль. Домой мы вернулись опять же под хмельком, и я звонила в дверь ногой, как мой любимчик Микки в фильме «Прирожденные убийцы». Отец с нами уже пару лет не жил, поэтому на вопли мамаши, что ему нельзя доверить ребенка, громко смеялся ей в лицо.

В следующий раз я сказала, что пошла на концерт Marksheider Kunst в клуб «Спартак», а сама поехала в «Лайзу», чтобы увидеть Алекс. Законспирировалась я так неспроста – мамаша могла припереться и вновь испортить праздник. Она обыграла меня – вызвонила и зачем-то послала в «Спартак» пахана, который увидел много расты и немного охренел.

Я опоздала домой на десять минут, и он сильно меня ударил – видимо, мать вынесла ему весь мозг за те три часа, что меня не было. Из носа на половицы закапала моя христианская кровушка, а папка развернулся и почапал к себе в новую квартирку с евроремонтом, на которую втайне от нас с мамой накопил, пока мучительно умирала бабушка.

В школе отношения с ребятами у меня совсем не складывались. Одноклассники завидовали моим первым публикациям в глянце и чмырили меня – за то, что у меня не было «Камелотов», за то, что я писала без ошибок и выигрывала олимпиады по литературе. Когда милая Дора Аароновна, пожилая преподавательница по русскому языку, прочла вслух в начале урока мое лирическое стихотворение, все ржали как полоумные. «Может, это о любви к матери или к Родине!» – удивленно пыталась защитить мое творение она, но было уже поздно.

Гнобили и мальчика из малообеспеченной семьи за фамилию Курицын, но его шлюхой было не назвать, поэтому распускали слухи, что проституткой работает его мать. Он рыдал и дрался, его избивали толпой, хохотали: «Курица! Кто твою мамашу вчера трахал?» Травли он не выдержал и перевелся в другую школу. Мне такое точно не светило, статус ученицы элитной гимназии мама никогда бы не дала мне променять на обычное общеобразовательное заведение.

Я своих родителей расстраивать не хотела и говорила, что у меня все в порядке, просто я ненавижу учиться. «Лентяйка! Значит, буду заниматься твоим братом, на него вся надежда! Что ты там за стишок про Летний сад написала? Отдай ему, не жидься, у него тоже скоро олимпиада!» – отвечала мама. Мне стихотворение было жалко, но вот уже мелкий, картавя, разучивал мои строчки: «Как решетку ветер обнимая, нежные слова ей говорил/Как Фонтанка ласково играла/И темнело небо надо мной/Буйство красок над Невой играло/И прощался лучик золотой…»

Папе было по барабану на нашу успеваемость, у него как раз только начиналась бурная личная жизнь. Дневник взрослым проверять было некогда, хотя подпись родителей требовалась на каждом развороте, и я научилась подделывать подпись отца, решив этот вопрос самостоятельно. Но это было в десять лет, а сейчас я была уже четырнадцатилетним человеком, поэтому решила никогда, никогда не плакать.

Алекс, любимая, была моим единственным утешением. После школы я ездила к ней в гости на Галерную улицу. От Марсова поля тогда частник – такого количества разных служб такси, от «Такси Игил» до Uber, еще не существовало в нашем Невограде – стоил тридцать рублей, или один доллар. Доллар стоила и кружка пива в неплохом баре, а Саша разбиралась в долларах, пиве, кабаках и во всем на свете. Она прекрасно знала английский, рассказывала смешные истории, проявляла ко мне немалый интерес, что мне, девятикласснице, льстило.

На концерте в Jam (и как я не заметила ее в тот раз в гримерке?) она познакомилась с другом группы FLUSH, который приезжал с музыкантами из Штатов, и собиралась выйти за него замуж. Алекс писала ему длинные письма своим изящным почерком – резкий наклон вправо, длинные петли букв, сильный нажим шариковой ручки или изящные линии гелевой. Уолтер звал ее в благословенную Калифорнию замуж и в любовных посланиях подробно рассказывал о своих житейских делах. Саша вслух прочла одну историю из его письма; она мне запомнилась пугающей простотой.

«Я сидел дома и играл в свой Playstation, когда Эрик с кухни крикнул мне: “Хей, Уолт, иди сюда и посмотри на это!” Я поставил на контрольку и вышел к нему. Горел дом напротив. Люди бегали, таскали свои вещи, такие маленькие, смешные… Потом приехала пожарная машина и стала тушить огонь. Мы с Эриком здорово посмеялись, когда смотрели на это, как следует покурили травы… Потом я вернулся в комнату и стал играть дальше в приставку, как вдруг подумал: ведь горящий дом был совсем рядом, пламя могло бы перекинуться и на наш дом! Я стал размышлять – что я бы спас в первую очередь. Наверное, это были бы Playstation и гитара!»

Я не хотела, чтобы она уезжала в Америку, я любила Сашу и читала ей на память свои любимые строки Ахматовой.

 
Сердце бьется ровно, мерно.
Что мне долгие года!
Ведь под аркой на Галерной
Наши тени навсегда.
 
 
Сквозь опущенные веки
Вижу, вижу, ты со мной,
И в руке твоей навеки
Нераскрытый веер мой.
 
 
Оттого, что стали рядом
Мы в блаженный миг чудес,
В миг, когда над Летним садом
Месяц розовый воскрес, —
 
 
Мне не надо ожиданий
У постылого окна
И томительных свиданий.
Вся любовь утолена.
 
 
Ты свободен, я свободна,
Завтра лучше, чем вчера, —
Над Невою темноводной,
Под улыбкою холодной
Императора Петра.
 

Моя любимая звонко хохотала, и ее смех казался мне самой прекрасной музыкой на свете. По замерзшей темноводной Неве она ходила на занятия в университет, и это тоже казалось мне счастьем. Когда она шла в туалет, то расстегивала молнию на джинсах всегда до; когда была пьяна, добавляла «Пойду вытащу свой член». И это не звучало похабно, вот чудеса. Сашины волосы всегда были блестящими и приятно пахли; ее дыхание было фруктовым или стиморольным, она знала все о хорошей музыке, книгах и фильмах, желтые ботинки она купила в Голландии, у нее были любовники, она была несоизмеримо взрослее и круче меня.

Один раз после уроков я занималась химией с репетитором, басистом одной из питерских команд, за мелкий мамашин прайс. Только я стала отлично понимать весь материал, что не могла догнать в гимназии, как вдруг на его домашний номер позвонила Саша, позвала меня к телефону и сказала жалобно, что распорола себе вены, поэтому ей не выйти из дома. Попросила привезти бинты и сигарет. Перепуганный чел дал мне денег, таксист не ехал на машине – он почти летел.

Пока я бинтовала Саше руку, она смущенно улыбалась, а я плакала навзрыд. Ее ублюдок-любовник улетел в Ирландию, оставив Алекс только бутылку «Смирнофф» в холодильнике, как-то позабыв о еде и наличке. Было католическое Рождество, и она подарила мне смешного ирландского Тедди. Мы вернулись к басисту с водкой, выпили, Алекс выключила свет и стала меня целовать. Еврейская бабушка музыканта была в опасной близости; бедный парень даже не был намерен присоединиться, только шепотом просил «перестать». Мы так смеялись, что перестали и позвали его гулять-выпивать с нами в заснеженном Таврическом саду.

Наш первый раз – мы пьяные на машине одного из новых знакомых вдвоем возвращаемся к ней на Галерную, где играли в снежки с незнакомыми чуваками, Алекс врубает Pink Floyd, «я не должна этого делать, ведь ты еще совсем ребенок», смешные попытки потрахаться, сигарета после, «он убил бы меня, если б узнал, что я курю в постели!», белозубая улыбка. Ее любовник ждет в ресторане напротив, тщетно долбится в двери, как кстати, что мы выключили телефон и звонок…

«Беги домой, моя девочка, твоя безумная мамаша тебя прикончит!», поцелуи, несколько долларов на мотор. Я долго ловлю тачку у Зимнего дворца, таксист выскребает у меня последнюю мелочь, и на следующий день в обменнике на Литейном я совершаю первую валютную операцию в жизни… Баксы оказались коллекционными, и сорокалетний хахарь потом проел Алекс за них плешь, вот жадюга. Второй наш раз я не помню, да и был ли он вообще?

Первая наша глупая ссора произошла в клубе «Спартак» – я целовалась с рыжим гитаристом, Саша меня приревновала, обиделась и ушла курить траву в арку напротив. Во второй раз она обиделась из-за того, что мы с ее подругой-журналисткой вместе ушли с Галерной и долго бродили по зимнему Питеру. Она подумала, мы перемывали ей косточки, но нет – я отговаривала Сашину однокурсницу делать аборт. Хоть я и была мала, но девушка ко мне прислушалась. Как же я была счастлива, когда спустя полгода она позвонила мне на домашний телефон, поблагодарила и сказала, что ребенок появился на свет, а ее парень этому теперь даже рад!

Этими дорогими сердцу воспоминаниями я делюсь со своим новым приятелем в школе. А он рассказывает, как дал в рот секретарше, любовнице своего отца, на корпоративе и кололся на даче у братьев Самойловых из «Агаты Кристи». Щетинина он называл не «Михал Петрович», а «Пихал Метрович». Текос – не Текосом, а Тыкосом.

Да, тут случилось настоящее чудо – в школе появился парень из Питера! Он оказался басистом одной питерской группы, остроумным наглым плечистым парнем с ярко-синими глазами. Мы сразу же подружились. Ему было уже девятнадцать лет, и он был наркоманом. Отец отправил его к нам после операции – Кириллу выжгли лазером участок мозга, который отвечает за выработку эндорфинов, но и это не помогло. Ему предлагали на выбор Испанию либо Текос. Кирилл сказал, что он русский человек и должен жить на Русской земле, в родной стране.

Мне стало немного легче в школе: остановишься на несколько минут поговорить, притчей какой перемолвиться или стебануть режим, и уже день проходит по-другому. Чтобы нам совсем не запрещали общаться, Кирилл придумал, что сестра его тети – сестра моей тети по матери. В это сложно было врубиться – человек начинал просто зависать. Но то, что из Петербурга нас было двое, с одинаковыми приколами и словарным запасом, было немалым козырем.

Я в красках описала одной из главных сплетниц школы, как в Питере мы с Кириллом маленькими гуляли по Летнему саду, кормили уток на речке на Фонтанке и что он всегда меня защищал. На следующий день благодаря этой дивчине все знали о нашем мнимом родстве. Кирилл потом не раз смешно передразнивал ее походку – она сильно вертела жирным задом при ходьбе.

Я познакомила Кирилла с мамой. Он издевательски называл ее тетей; мамаша бранилась, что таких племянничков «до Москвы раком не переставишь».

Однажды мы втроем бродили по лесу, и я нашла чудесной красоты гриб. Кирилл сказал, что он еще и полезный и что у меня есть чутье и хороший вкус, потому что это тигровый мухомор. Я сделала вид, что выкинула его, а сама потихоньку заварила на ночь в чашке и выпила настой перед пробежкой, запив растворимым кофе. Обычно я тащилась где-то в хвосте строя, а тут просто летела, и лес мне подмигивал всеми листиками, махал веточками… Настроение у меня было на удивление волшебным, и, когда мы вернулись в корпус, я вырубилась мертвым сном и ни у кого не получилось меня разбудить. Так я впервые за несколько месяцев вволю выспалась.

…Мой Кирилл не был исключением из правил, эдаким «плохим парнем», ну разве что его отец был очень богат. Он работал в порту Петербурга, у него была другая, новая жена и огромная квартира на канале Грибоедова. Поэтому Щетинин закрывал глаза на выходки моего друга – финансирование школы частными лицами только поощрялось.

Как правило, у каждого из нас была своя не слишком веселая история, свой скелет в шкафу. Толком мы, лицеисты, друг про друга ничего не знали, и делиться наболевшим было дурным тоном, но с некоторыми ребятами я подружилась. То, что они мне рассказывали, было даже не возмутительно, а просто несправедливо.

У одного моего друга умерла мама, и отец привел в дом мачеху. Та сразу невзлюбила пасынка и поставила условие – либо она, либо он. Так парень оказался в центре. Красивый спокойный умный мальчик, всегда очень прямо держал спину. Он попытался покончить с собой через пару лет учебы: выпил много таблеток от сердца и свалился без чувств, когда дежурил по мойке. Приехала скорая, я прорвалась в комнату и увидела, что он лежит, белоснежный, как статуя, и не дышит. Меня прогнали в коридор, а друга увезли в больницу в Геленджик. Рядом с ним в палате посадили пассионарную дивчину – круглосуточно дежурить, чтобы он никому ничего не рассказал. Любящий отец отреагировал бешено – написал письмо, мол, жаль, что его сын вообще не подох.

Мать моей соседки по комнате решила удачно выйти замуж за моряка и просто скрыла от него тот факт, что у нее есть пятнадцатилетняя дочь. Спрятала ее в Текосе. Правда, потом в браке разочаровалась – оказалось, что у муженька немало любящих родственников и после рейса все его встречали у трапа с протянутой рукой. Когда приходила очередь обнять жену, в карманах было уже пусто… Родной же отец моей подружки высудил у ее мамы даже холодильник, и меньше всего его волновало, где учится его девочка.

У еще одной лицеистки отчим – один из богатейших людей Москвы. Вот она перебирает на своей кровати фотографии, некоторые показывает нам – маскарад в особняке за городом, она там такая юная и милая, до Текоса училась в Лондоне, но там ей не очень нравилось. За что же ее отправили сюда? Она сама не понимает. Но теперь, когда у нее уже появился свой ребенок, уверенно говорит, что никогда и ни за что не отдала бы его в школу.

Еще одна девочка – ну там все понятно, мать помешана на книге выродка Мегре «Анастасия». Про другую говорят, что ее мамаша – пьяница из соседнего поселка и, мол, валялась под заборами, а Щетинин пожалел, забрал и воспитал ребенка.

Самым четким парнем оказался семнадцатилетний Андрей, который сам прорвался в Текос и поступил. Кирилл с ним подружился. Он знал, что я умею хранить секреты, и рассказал, что чел этот на самом деле вор в розыске. Вот где никто бы не стал его искать! Через какое-то время они схлестнулись настолько, что вместе свалили в Краснодар и не вернулись. Щетинин со своей свитой вызвал меня ночью к себе в кабинет и строго допрашивал: где мой брат? Что он любит? Ах, бильярд? Видите, до чего этот бильярд доводит?!

Если бы это был обычный лицеист, сомнительно, что предпринимались бы какие-то усилия по его поиску. Пожалуй, я тогда особенно ясно поняла, какой директор лицемер и что на деле это страшный и жестокий человек, который не остановится ни перед чем ради достижения своих целей.

Кирилл явился через сутки приунывший и доложил Щетинину, что новый друг снял с него даже ремень от штанов, ударил по голове и бросил без сознания в лесу. Конечно, он врал – просто они все время весело проторчали в Краснодаре, Андрей поверил в себя и не захотел возвращаться в центр.

Так что коллектив у нас замечательный. Есть о чем пошептаться после отбоя. Но мы этого не делаем, слишком устаем. Единственное, что меня напрягает, – это трехмесячная задержка.