Текст книги "Долина красоты"
Автор книги: Мария Панкевич
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)
У меня есть некие подозрения – я один раз переспала со звукорежиссером Максом перед поездкой на юг. Я бы даже сказала, эта ночевка способствовала скорейшему отъезду из Петербурга. К слову, подобного я совсем и не хотела, наивно полагая, что мы просто поужинаем у него дома. И вправду, он купил деликатесов, взял выпивки, а потом резко стало больше полуночи, и Макс сказал, что не сядет за руль, как я его ни просила отвезти меня домой. Наверняка он врубался, что мне попадет за то, что я ночую непонятно где. Тем более что мамаша как назло выкрала и прочла мой дневник (там был записан номер Макса) и присылала ему на пейджер до трех ночи гнусные сообщения и угрозы его посадить за связь с несовершеннолетней.
Я от этого всего очень растерялась, но Макс не особо разволновался. Он отнес меня на руках в ванну, вымыл мне волосы, был в меру нежен, потом вырубился сном праведника. Всю ночь на кухне я плакала, курила его «Беломор» и ждала, пока он проснется. Когда он меня привез к дому, я предложила зайти и объяснить мамаше, как было дело, но Макс отказался и поехал на радио на работу. Я получила реальную трепку и школу Щетинина в придачу, но очень надеялась, что на этом судьба перестанет меня карать. Я списывала задержку на смену климата, переутомление и стрессы, но потом все же рассказала маме. И – о чудо – она впервые сразу забрала меня из школы на несколько дней.
Дома непривычно; ужинаем молча на тесной кухоньке, я не кладу ногу на ногу как учат в школе, и на следующий день мы идем к гинекологу. Похоже, я заболела, у меня жар, потому что, когда мы добираемся до второй или третьей врачихи (нас отправляют почему-то в первую городскую больницу), я в каком-то ступоре и совсем плохо соображаю. Мамаша молчалива и сурова, не отвечает на мои вопросы. Я помню осмотр, мне что-то говорят, но я вижу только, как шевелятся губы врача. Мать требует, чтобы я что-то подписала, орет, что я малолетняя шлюха, а я плачу и не хочу. Врач смотрит на мать с ужасом, они спорят. Мне делают какой-то укол, и я теряю сознание.
Потом мы плетемся с мамашей вдоль парка, что у моря, дует ветер, мне очень холодно, я ничего не понимаю и еле шагаю. «Давай возьмем машину, мамочка, давай возьмем машину…» – «Иди, сука, иди». Потом помню – такси, и воспоминание обрывается.
Весь следующий вечер я сижу на цементной ступеньке лестницы и молчу. Братец не достает меня, что удивительно; вид у него сочувствующий, но все это я вспоминаю только через семь лет, уже после маминой смерти. Что следующим утром мама посадила меня в автобус и я вернулась в школу. Что мне прописали ставить свечи, от которых на простынях остаются коричневые пятна, и мне надо застирывать их при всех девчонках. Что я стала шаркать ногами, как старуха, и за это делают замечания.
Все происходившее ранее, в прошлой петербургской жизни, кажется нереальным. Постоянный недосып, чудовищная усталость, одиночество, загадочные речи величавого директора в отблесках вечернего костра – все это приводит в особенное состояние духа. Приехав в школу, я уже не пом-нила – что было, что мне говорили, я не знала, какой диагноз поставил врач. Сразу возникли другие заботы – меня перевели в другую комнату, а это новый лицей с освоением нового материала, новые соседки по комнате, каждая со своим характером.
У нас и раньше пропадали вещи, но тут началось откровенное крысятничество. Мы долго не могли в это поверить, но воровкой оказалась директор нашего лицея математики, студентка Лена. Каждый вечер она собирала нас в круг и промывала мозги идеями школы, но авторитет потеряла моментально, после того как к ней приехала бабушка из соседнего поселка. Лена в тот день, к несчастью для себя, отпросилась за покупками и уехала в Архипо-Осиповку. Мы предложили бабушке чаю, но та отказалась, поставила на кровать большую сумку и расстегнула молнию. «Вот, девочки, я Леночке кофточки привезла…»
Мы переглянулись и, после того как бабушка уехала, обыскали Ленины сумки. Если в той, что оставила ее бабушка, были наши вещи, то в той, что она хранила в комнате нашего лицея, мы нашли огромный деревянный самотык, причем довольно грязный.
Позорить перед бабушкой мы ее не стали, но вечером сами устроили Лене «сбор девчат». Каждая из нас высказалась и пристыдила Лену. Я ей посоветовала надевать на дилдо презерватив. Та лишь грустно вздохнула. Из нашей комнаты она, конечно, переехала, а директором лицея стала моя подруга Маша. Мы нашли запрещенную бардовскую кассету и тихонько включали песни вроде «Моя дорогая картошка в мундире».
Скандал с директором НППО из-за того, что я не могу встать утром, потому что дежурила на кухне всю ночь, учеба, работа, осень, никуда не деться, какой-то серый-серый засасывающий период…
Мамаша так и не везет мне зимние вещи, и я хожу в синем свитере названого братца из «Солдата удачи». Уже потом я узнаю, что такие свитера с погонами носят сотрудники ФСИН, но пока мне до этого нет никакого дела. В летней юбке в октябре даже на юге прохладно, но все же наступает счастливый, долгожданный день приезда мамы.
И вот я роюсь в привезенном целлофановом пакете с вещами и даже нахожу там кеды, но радоваться рано – они сорок второго размера! Мне как ласты!
Я уже лечила в центре цистит, которым ранее ни разу не страдала. По совету бывалых товарок прикладывала между ног полуторалитровую бутылку с горячей водой в перерывах между занятиями и работой. Помогало не очень, потом прошло само. Через пару лет я прочла, что делать так нельзя ни в коем случае и надо пить мочегонное и антибиотики, но такой роскоши у нас в центре не было.
«Какие были, такие и привезла, походишь пока так!» – огрызается мамаша.
Ну да, действительно, в босоножках и простудиться можно.
III часть
Чем хуже, тем лучше
Названому братцу Кириллу бабушка привозит много вкусного, и он накрывает после отбоя торжественный пластиковый зеленый стол на две персоны. Я прокрадываюсь в халате в столовую после отбоя. Кирилл смотрит, как я ем, и прихлебывает компот.
«Ты меня любишь?» – спрашивает он. Я киваю. Он молчит, улыбается и говорит издевательски: «А я тебя не люблю!»
И это после того, как он мне дал почитать книгу Пелевина «Чапаев и пустота»! После всех наших разговоров о Питере, той самой прогулки с мамашей, когда я нашла в осеннем лесу тигровый мухомор… Я мешаю спать другим девочкам своими рыданиями полночи и в эту же проклятую ночь решаю бежать из школы.
Утром Кирилл встречает меня в коридоре:
– Как спалось?
– Плохо, Кирилл!
– Да? А вот мне прекрасно! – Он зевает мне в лицо и проходит мимо.
Не понимаю за что?!
Вечером я пишу жалобное письмо бывшему бойфренду, звукорежиссеру Максу, в Питер. Отправляю его через надежного человека с почты города Геленджика, не с нашей, где письма проверяют. Макс присылает мне перевод и телеграмму, что ждет моего приезда. На следующий день я дожидаюсь момента, когда Щетинин выйдет из своего кабинета и направится обедать. Как обычно, его сразу окружают прихлебатели, но тут я делаю усилие и прорываюсь к нему:
– Михал Петрович, а можно я домой съезжу за зимними вещами?
– Можно… – рассеянно отвечает Щетинин.
Й-е-е-е-е-е-е-е-е-ес! Он забыл, как далеко отсюда мой настоящий дом…
Я отправляю мамаше письмо, в котором уверенно вру, что уезжаю со спецзаданием на Рыбстан (место, где парни ловят рыбу на продажу) и что не будет меня недели две, чтобы она не волновалась. Снимаю перевод (такая сумма оказывается на сельской почте только со второго раза), прошу девочку тут же купить мне в Геленджике билет на поезд в Питер. Когда она мне его вручает, я от радости сама не своя.
В день побега я встаю в четыре утра, тихонечко надеваю камуфляжную куртку, которую мне дал поносить Кирилл, свои огромные кеды и тихонечко выхожу из корпуса. Чуть светает, прохладно. На посту какой-то незнакомый мелкий парень, я ему киваю и уверенно прохожу мимо.
Свобода!
Машина, которую я поймала, едет в Геленджик. До поезда из Новоросса еще куча времени, можно погулять. Осенью город пустынен и прекрасен – ни толп жирных москвичек в парео, ни бухих отдыхающих из таких славных городов, как Ростов-папа или, скажем, Северодвинск. Покупаю банку кофе и килограмм сахару, и денег у меня почти не остается. От верхнего вокзала на автобусе я доезжаю до вокзала в Новороссийске и скромно сижу там в уголке – очень боюсь, что подойдут сотрудники милиции и поинтересуются, куда я собираюсь одна. Но ко мне докапывается разговорчивая бабушка, божий одуванчик, и сетует на жадность проводников. Ей нужно передать сыну в Петербург большие часы в коробке, и я соглашаюсь помочь. Старушка на радостях дарит мне бутылку самогона – маму угостишь, деточка. Она будет очень рада, говорю я.
Едва я показываю билет и сажусь в поезд, как засыпаю, не дождавшись ни любимых тоннелей под Анапой, ни пока принесут постельное белье. Проснувшись на следующий день в поезде в тревоге и счастье, качаю по привычке пресс и выхожу в тамбур покурить любимых «Мальборо голд».
Там обнаруживаю мальчика лет двенадцати, прекрасного, как ангел, со светлыми кудрями и огромными голубыми глазами. Он пытается стрельнуть у меня сигарету, я отвечаю ему, что рановато дымить. Завязывается разговор, в котором выясняется, что его мать – свидетельница Иеговы. И в самом деле, вокруг ее полки собралось уже полвагона женщин, и она что-то увлеченно вещает, размахивая разноцветными буклетами. Сын лезет к ней под полку за жареной курицей – мать не обращает на него ни малейшего внимания.
Мы садимся в другом конце вагона, и я достаю бутылку самогона. Пьем, болтаем, за окошком проносится моя Россия, «у моей России русые косички, у моей России длинные реснички, у моей России голубые очи, на меня, Россия, ты похожа очень». Появляются взрослые попутчики и прогоняют моего юного приятеля, а мне предлагают организовать застолье: с меня самогон, с них отличная закуска. В тамбуре один мужик предлагает мне потрахаться, спрашивает, почему нет, девственница ли я? Я говорю, что нет, просто не хочу, мы пьем дальше, на перроне показываем друг другу приемчики рукопашного боя. Чел дает мне визитку: «Будут проблемы в Питере или в Новороссе – звони». Московская прокуратура. Они оставляют у моей полки большой пакет яблок.
Похмельное утро наступает в Петербурге. На перроне меня встречает Макс. Мне странно его видеть. Раньше он казался мне намного симпатичнее. Наверное, после загорелых и крепких текосских парней длинные волосы кажутся мне чем-то нелепым.
– Привет. Купи мне пива и шаверму! – говорю я, обнимая его.
Макс оставляет немного денег и уезжает на работу на радио. Я шагаю в огромных кедах по родному городу. Сыро; я умиляюсь каждому рекламному баннеру и каждой луже. Идти мне некуда – если я покажусь дома, сосед сообщит об этом отцу и, скорее всего, меня отправят обратно. Поэтому я иду в гости к школьной подруге Соне.
Двери открывает ее мама: «А Соня в школе…» Я уже начала забывать, что в школе учатся не круглосуточно. Мне казалось, у детей сейчас осенние каникулы. Из комнаты выглядывает симпатичный сероглазый парень с полуобнаженным торсом – старший брат Сони, Станислав.
На уютной кухне мы пьем чай. Я рассказываю про школу и про новых знакомых. «А еще там есть парень из Питера, папа его отправил лечиться от наркозависимости и учиться заодно…» У меня сильно трясутся руки, Стас смотрит на это, скептически дергая бровью.
Я рассказываю только хорошее о центре, и вдруг всхлипывает мама Сони и Стаса: «Да у нас такая же беда… Героин! Кто вчера приходил, Стасик? Чего они хотят?»
Стас тоскливо смотрит в окно на мрачный двор-колодец. Начался дождь.
Из школы возвращается Соня, рассказывает, что скоро они с мамой уезжают жить в Норвегию. Что она занимается в театральной студии. Что в гимназии ничего не изменилось и все такие же тупые, хотя немного поумнели. Я слушаю. Прости, милая Соня, но мне немного скучно, да и в голове кавардак.
Мне кажется, я стала старше на целую жизнь.
Стас внезапно зовет прогуляться, он где-то намутил денег, и я радостно соглашаюсь. И вот мы совершаем рейд по кабакам и ресторанам Литейного проспекта. В третьем из них мы уже страстно целуемся. Иностранцы прикидывают вслух, сколько мне лет, пока мы танцуем, – fifteen или все же sixteen. Стас рассказывает мне свою историю. Официантка просит его убрать ноги со стола, но за сто баксов проявляет истинно американскую толерантность.
Мы уже неимоверно, прекрасно пьяны.
IV часть
Герой на героине, героиня на героине
В девяностые годы многим пришлось поменять профессию. Мама Софии и Станислава ради хорошего заработка превратилась в штукатура. А их отец вопреки скорбной экономической ситуации в стране – в героя-любовника.
Он нашел себе молодую нахальную фифу и не постеснялся привести ее в квартиру, где жила вся семья – мама, маленькая Соня и Стас, который был уже подростком. Хитрый папаша захватил комнату, врезал замок, перетащил туда все что получше из предметов общего быта, и они стали проживать там с юной любовницей вдвоем.
Мать сильно уставала, поэтому не обратила внимания, когда ее старший сын как-то пришел домой в новых левайсах, и не спросила, откуда деньги, когда у него появились модные мартенсы. Стас начал торговать наркотиками на дискотеках – начало девяностых, впрочем, было сплошной дискотекой. Рейв, клубы, девицы, таблетки…
Заработав денег, в восемнадцать лет Стас уехал в Москву и продолжил в том же духе, только банщил уже не колесами, а кокаином. Обзавелся золотой трубочкой, чтобы нюхать его понтово. «Первый» ему привозил огромный негр – в духе фильмов Тарантино.
В один прекрасный вечер Стас отправился в столичный ночной клуб и там увидел ЕЕ и пригласил на танец. Фея была загорелой, темноволосой, старше его на десять лет. Ее звали Дайаной, а по-русски Анной, то есть Нюрой. Она работала фотомоделью и только что вернулась со съемок из Таиланда, который для русских тогда был далекой загадочной азиатской страной, а не проходным двором, как сегодня, когда на Пхукете открывают русские детские сады.
За длинным столом с Дайаной сидело шестеро «быков», которые недобро поглядывали в их сторону и после романтического танца довольно долго били Стаса ногами. А она смотрела на это и заливисто смеялась.
Лежа на полу в крови, Станислав понял, что влюбился.
С тех пор Стас каждый вечер приходил в этот клуб и тщетно искал Дайану, и в один прекрасный вечер она все же пришла, и без «быков», и с тех пор они были вместе и счастливы.
У Дайаны было всего два минуса, рассказывал мне Стас.
Первый – это крайне вспыльчивый дурной нрав. Однажды она чуть не разбила любимому голову, швырнув в него увесистую стеклянную пепельницу (они спорили, в какой клуб отправиться). Стас вовремя увернулся, но запомнил этот случай.
Второй минус – она торчала на героине, что Стаса особенно огорчало. Он пытался бороться – беседы, клиники, психологи, наркологи, но все было тщетно. Невозможно жить с постоянно упоротой герычем девушкой – и он заторчал сам. К этому времени на кокаине Стас заработал на квартиру в центре Москвы, там они и поселились.
У Дайаны было необычное чувство юмора, например, она могла прийти домой в четыре утра из гей-клуба с двумя «пидарасами», как выражался Станислав, заманив их рассказами о том, что ее парень всегда мечтал переспать с мужчиной. Она падала без чувств и засыпала, Стас избивал геев и выкидывал их из квартиры.
Ни разу он не повысил на Дайану голос. Все равно она только смеялась в ответ на все его упреки. Он безумно ее любил.
Одним солнечным теплым утром упоротый Стас шагал по весенней Москве, а навстречу шли менты. Ему просто не повезло – попросили снять темные очки, обрадовались, положили в карман десять граммов героина, привезли в отдел…
Так Стас сел в тюрьму. Дайана ни разу не пришла к нему в Матросскую Тишину. Писем от нее тоже не было.
Зато с воли приходили нерадостные вести о любимой: мол, у него дома круглосуточная дискотека, там тусуются все на свете, мол, даже Илья Лагутенко бродит по квартире и трясет любимым пеналом с колесами Стаса… «Мумий тролль» тогда вовсю взрывал чарты, и, может, это были просто наркоманские фантазии, но Станислав кусал до крови губы. Пообещал адвокату квартиру, если «вытащит». Тот не облажался, и через год Стас снова шагал по весенней Москве.
Подруга обрадовалась ему, со слезами говорила, что была сильно испугана и занята, да и время пролетело как-то совсем незаметно, что тоже вполне понятно.
Пришлось переехать. Теперь влюбленные жили в квартире родителей Дайаны. Те привыкли к ее истерикам и относились к Стасу с уважением. Однажды утром она уехала на встречу с продюсером и не вернулась. Полгода ее искали и менты, и бандиты, и наркоманы, подняли на уши весь город, но не нашли – ни живой, ни мертвой. Просто была такая модель, Анна-Дайана, и пропала без вести.
Стас вернулся в родной Петербург и с горя снова сел на иглу, да так самозабвенно, что к моменту нашей волшебной встречи уже продавал любимые джинсы на Апраксином рынке, чтобы купить герондоса. Его комната, как у подростка – прокуренная, увешанная плакатами, символизировала отрицание. Я с первого взгляда влюбилась так, что о близости с Максом не могло быть и речи. Мы вернулись к нему домой, упали на кровать и трахались, пока не вырубились.
Утром нас разбудил стук в дверь: «Стасик! А ну открывай!»
Мы растерянно переглянулись, и в комнату вломилась бабушка Стаса, вот это номер, вот позор! Я натянула одеяло по самые уши, а она все вопила, какая я малолетняя шлюха и что Стасик, видимо, хочет опять в тюрьму. «Пошла вон!» – надрывался Стас в ответ.
«Позвольте одеться!» – твердо и, как тогда показалось, с некоторым достоинством произнесла я. Наверное, звучало это чертовски жалко.
Бабка поорала еще немного и в негодовании вышла за дверь. Мы быстро оделись и выбежали из квартиры. Стас проводил меня до метро и отправился за кайфом, а я поехала к Максу, которого, к счастью, почти никогда не было дома.
Неделю я занималась какой-то ерундой – бродила по родному городу, встречалась с какими-то одноклассницами, пару часов потратила на теософский спор со свидетелями Иеговы, что раздавали красочные буклеты в Катькином саду, старалась не думать о Стасе… Старалась о нем не думать.
Димедрольное пиво в советском кафе «Маяк», где, кажется, целую вечность назад мы заседали с отцом, меня сломало – я попросила позвонить и набрала домашний номер телефона, который до сих пор помню наизусть, и обрадовалась, что трубку взяла моя подружка Сонечка, а не их злобный похотливый папаша.
– Привет, а можешь дать Стаса?
Она позвала брата.
– Я в «Маяке», – сказала я и повесила трубку. Некогда объяснять. Толстенная сука за стойкой уже разорялась, что я долго занимаю телефон.
На улице лил дождь, зонта у меня не было. Ехать к Максу либо идти куда-то не было ни сил, ни желания. Чудовищное одиночество, когда знаешь, что никому на свете не нужен, и на улице так мокро, а у людей свой дом, и там им хорошо вместе.
Из окна шалмана я видела, как теплым манящим светом в полумраке наступающего вечера светят окна чужих квартир, и на сердце стало совсем тоскливо. Чтобы на меня не пялились пьяные мужики, я надела капюшон и опустила голову над пивной кружкой.
Наверное, прошло много времени, тысяча световых лет, но когда я подняла голову, то увидела на пороге кафе мокрого Стаса. Я уже совсем забыла, что звонила ему, и страшно обрадовалась.
Стас обнял меня, поднял в воздух и закружил, было заметно, что он тоже соскучился.
– Прекрасное место для свидания, Мэри! – говорил он весело и нежно. – Я обошел все, клянусь, все бары и рестораны на Маяковского, но не думал, что ты выберешь эту дыру! Ну и вкус у тебя! Я взял зонт, но забыл его открыть… Вот он, смотри! Пойдем отсюда скорее, пойдем в другое место, моя дорогая…
Через пару дней Сонечка позвала нас со Стасом на спектакль в Театр юношеского творчества, что в Аничковом дворце, – она играла принцессу. Старший брат ее предварительно хорошенько вмазался, купил букет цветов, и мы отправились в театр. В середине спектакля Стас залип – у него по лицу текли слюни. Я стала тихонько его трясти, и он пришел в себя, отер лицо носовым платком, смочив его в одеколоне, и широко улыбнулся, мол, все замечательно. Я незаметно посмотрела назад, где сидела мама Сони и Стаса. Она не отрываясь смотрела на сына, а не на сцену, где играла ее дочь. В эту секунду я решила, что Стаса нужно спасти любой ценой.
…Занавес, аплодисменты. Юные актеры выходят на поклон. Стас выбегает на сцену, падает на одно колено и дарит Соне букет. Все в восторге и недоумении – что это за красавец, взрослый поклонник? Та загадочно улыбается, молодец, держит интригу!
После спектакля мы бродим по промозглому городу и пьем ледяное пиво, от которого становится еще холоднее. Я говорю Стасу, что если он не бросит торчать, то придется и мне колоться вместе с ним.
– Да кто тебя «поставит»! – отвечает он скептически.
Мало ли уродов на белом свете, наверняка найдется какой-нибудь любитель малолеток, отвечаю я; ты и «поставишь»!
Ну уж нет, говорит Стас, я тебя люблю.
Тогда бросай, говорю я.
Нет, говорит он, думаешь, это так легко?
Тогда вмажь меня, говорю я. И сделай это ты, иначе завтра я найду кого-нибудь другого.
Темный подъезд где-то на Мойке. Стас снимает ремень и перетягивает мне руку. В первый раз я вижу, что ему не по себе.
Это большой грех, шепчет он.
Не тяни резину, что ты ссышь, Стасик, говорю я.
Качай кулак, говорит Стас. Давай, качай.
Мне куда страшнее, чем Стасу, но я не показываю виду. Мне никогда в жизни не было так страшно. Я сочиняю про себя глупый стишок с рифмами «один» и «героин», чтобы отвлечься. Я вижу наши темные тени на обшарпанной серой стене, и мне кажется, что, если мы умрем, тени съедят наши трупы. В вену входит игла, Стас делает контроль, в шприце я вижу свою кровь, которая смешивается с раствором; я знаю, что поздно, что назад нельзя, и обещаю себе быть сильнее. Я не знаю, как еще победить врага, о котором знаю только по рассказам; мне нужно понять, почему Стасу это нравится.
Мы выходим на улицу, и я начинаю блевать, а Стас – потешаться надо мной. Так сначала всегда, говорит он. Я рассказываю ему, как Кирилл меня не любит. Да срать мне на твоего Кирилла, расслабься, забей, забудь, посмотри, как вокруг красиво и как хорошо! Ничего такого я не чувствую, кроме постоянной тошноты. Меня рвет через каждые несколько шагов. Хорошо, что Питер – город подворотен.
Вместе теперь будем торчать, Стасик, и умрем в один день, замогильно говорю я, сжимая его ладонь. Стаса такая перспектива, судя по лицу, не особо вдохновляет, но он ничего мне не отвечает.
На цыпочках мы прокрадываемся к нему домой и засыпаем, а утром я решаю все же забрать из родной квартиры свои вещи, шарахаться в кедах-ластах по Питеру мне стремно даже под героином. У Макса мне на ботинки пока нет денег, у Стаса тоже, у меня их нет по определению.
Зато Стас рассказывает мне о своих женщинах, о наркотиках, о тюрьме. Это интересно и ново. У него, оказывается, есть любовница Вера, копия Памелы Андерсон, такие же большие сиськи, только брюнетка. Она страшно бесит Стаса тем, что не дает ему денег на герыч, зато отлично готовит курицу в пиве. Стас ее не любит, зато она его да.
Мне понравилось, что Стас ничего от меня не скрывает, это было честно. Я в свою очередь рассказала ему о Максе, но Стас почему-то сразу начал над ним стебаться. Мне даже показалось, он Макса сразу невзлюбил, хотя знакомы они не были.
После истории с сумасшедшей бабкой дома у Стаса были скандалы с папашей, и в гости ломиться было рисково. Когда не было денег, мы часами гуляли по холодному городу. Заходили погреться в круглосуточные бутики на Невском проспекте. В одном из них я даже примерила какое-то манто по настоянию Стаса и чувствовала себя обманщицей, а он хохотал. Он вообще был на редкость веселым парнем.
Так я узнала, как люди вырубали наркотики. Встречались на Невском у аптеки. Часами ходили друг за другом по городу, опасаясь ментовского палева, которого тогда почти не было. Пока найдешь денег, пока найдешь говна, пока замутишь, пока то, пока се, вот и день пролетел, и слава богу.
Я своими глазами видела, как молодая девочка опускается в парадной на колени перед барыгой и сосет за героин. Меня это шокировало, и я даже подумала, что мне показалось, – но реалистичный Стас меня разуверил.
Только тогда я поняла, в чем перец мамашиной любимой присказки, – обычно на любые мои просьбы она уклончиво отвечала: «Дай говна, дай ложку!» Я смеялась как умалишенная, когда врубилась в смысл этой поговорки. До этого я считала ее мудрое высказывание тупым деревенским приколом.
Непросто мне было решиться проникнуть по месту прописки и осуществить цель поездки – забрать зимний пуховик, купленный мне добрым папой каких-то полгода назад, в мае месяце, хотя всю зиму я промерзла в старой мамашиной куртке («Что, последняя в твоей жизни зима?»), моднейшие ботинки своего размера с большой молнией спереди, подарок подруги, бандану и прочее движимое имущество. Одной было идти стремно, и для осуществления этой авантюры я пригласила свою одноклассницу, красотку Ксюшу.
Мы стояли в подворотне напротив, молчали, с хмурого серого неба все капало и капало, я смотрела на свой дом и медлила.
Больше всего на свете мне хотелось, чтобы мы с Ксенией зашли сейчас домой – а мама стоит у плиты и жарит котлеты. Чтобы Щетинин со своим центром оказался просто страшным сном, моей фантазией. Чтобы она спросила: «Ну, девочки мои хорошие, и что вы так долго?» Я даже почувствовала на долю секунды этот замечательный запах на кухне. Но мама уже несколько лет не готовила ничего вкусного, лицо ее было всегда мрачным, и ничего вернуть назад было нельзя.
Мне кажется, в этот момент я и разлюбила свою мать.
Мы позвонили в дверь. Открыл пожилой сосед.
– Привет, Петрович, старый черт! – заорала я нарочито бодро, входя в прихожую. В разговоре с соседями я всегда копировала отцовскую непринужденную манеру общения.
– Ты это… а мать где? – соображал тугой Петрович.
– В Караганде! Привет оттуда тебе передает! – я лихорадочно искала, куда мамаша могла спрятать запасной ключик от комнаты. Вот он, в огромном шкафу из ДСП, сделанном руками заключенных на строгаче, на нижней полке, под стеклянной банкой с мукой. До сорока с лишним дожила, а грамотно ныкать важные вещи не научилась. Не удивительно, что нас однажды обнесли, но сегодня мамочке за это большое спасибо. Ксения, как и задумано, отвлекает Петровича вопросами, а я застываю на пороге комнаты, и на меня наваливается этот сырой запах, знакомый с младенчества, непередаваемый запах родного дома.
Люстра, которую мамаша всю мою жизнь ненавидит, освещает высокий потолок с лепниной, запыленное пианино «Кубань», почти новый зеленый диван, купленный после бабушкиной смерти, мой секретер… У меня не было своей комнаты, их у нас было всего две, но был личный секретер и старая синяя лампа без пластмассового белого ободка.
Я быстро научилась абстрагироваться от семейных скандалов и мысленно переноситься поближе к Шарлю Бодлеру и Франсуа Вийону. Вот мои книги – любимый La Russe, переводы Брюсова, акмеисты, Серебряный век, все мои учителя, ценные, любимые, я бы так хотела и сейчас провести рукой по этим корешкам, но не могу позволить себе забрать их в интернат. Старое разломанное кресло, на котором раньше спал отец, обеденный стол с подгибающейся ножкой, письменный стол моего брата. Убогий половик. Нелепые фотообои с каким-то швейцарским озером. Я позволяю себе лишь на несколько секунд расслабиться, выдыхаю и начинаю в темпе складывать вещи.
Пролистываю фотоальбомы, пусть в Текосе у меня тоже будет какая-то память о доме. Вот фотка Дмитрия Нагиева в темных очках и красном пиджаке. На обороте бойкий автограф черной ручкой: «Маня! Я т. л.!» (буду всем врать, что чуть не переспала с ним). Вот снимки моего первого интервью, веселые Геннадий Бачинский и Сергей Стиллавин. Фотки с рок-концертов, парни с гитарами. Вот и мои любящие родители глядят сквозь годы. Я забираю те мамины фотки, где она молодая и красивая, когда она еще работала в театре и лицо ее не было «искажено страданием». Фотографии отцая не беру, пусть лежат дома, пока он не поумнеет, не особо он меня жалует последнее время. Очень хотелось бы спокойно переночевать дома, но я не могу себе этого позволить, не то папка придет и душу из меня вытрясет.
Некстати бдительный сосед очнулся от транса и уже топает наверх к соседям звонить, сообщить папе радостную весть. Ксения неловко отираетсяв коридоре, а я быстро вытаскиваю шмотки, своии брата, из комнаты, надеваю пуховик, наконец-то – ботинки своего размера и чувствую настоящее счастье в эту секунду. «Валим!» – командую я.
Шмотки я перетаскиваю к Стасу. Вместе с Соней мы разбираем пакеты, все полупрозрачноеи короткое я без сожаления оставляю ей. В Текосе мне это не пригодится. Немаркие функциональные вещи я компактно пакую. Стас помогает мне донести все до метро, и я еду к Максу в приподнятом настроении – mission completed, мамаша заценит.
* * *
Мой любовник Макс довольно странный. Он помешан на ежах. Стеклянные, керамические, плюшевые, они обитают по всей его квартире. На плече у него татуировка – еж. Даже домашние тапочки у него – большие пушистые ежики. И всего две книги в доме, одна из них – сексуальный гороскоп. Про Водолеев там написано, что женщины этого знака любят наклеивать накладные ресницы и водить ими по члену партнера. Большей чуши в жизни не читала, разве что у Кузмина про монахов и мух.
После развода Макс почувствовал такое облегчение, что спал на семейной кровати и поперек, и по диагонали. Зарабатывал он довольно скромные деньги, а жил на краю света – в Отрадном. Добираться туда из центра было настоящим мучением.
Один раз мы со Стасом напились, меня достало бесцельно шататься по холодному городу, Макс был на работе, а потом снова собирался к маме, и я решилась привести Станислава в его квартиру. К чести нашей, мы не трахались на его кровати – для этого мы были слишком ушатаны. Мы выпили столько банок джин-тоника, сколько нормальным людям и не снилось, – несколько пакетов.
– А ничего твой любовничек живет! – Стас оглядывает жилище. – Может, музыкальный центр вынесем?
Я залезаю в шкаф Макса и достаю из-под стопки его футболок фотографии. На них крашеная блондинка лет сорока сосет его член яркими губами. Вот она же в черных стрингах с раздвинутыми ногами. Руки Макса на ее целлюлитной жопе и тому подобные снимки.
– Смотри! – я кидаю Стасу по одной эти фотографии. – Правда, она страшная?




























