444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Мария Панкевич » Долина красоты » Текст книги (страница 5)
Долина красоты
  • Текст добавлен: 30 декабря 2021, 17:00

Текст книги "Долина красоты"


Автор книги: Мария Панкевич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

– Да не, нормальная такая, вдуть можно… А твой Макс затейник! Убери эти фотки, не хочу смотреть… Думаешь, он к маме ночевать поехал?

Мы засыпаем в одежде, а утром нас ждет жутчайшее похмелье.

– Стасик, просыпайся!

– Я не могу поднять голову. Она раскалывается.

– Вставай, вдруг Макс придет?

– Если я его увижу, я ему башку разобью. Помолчи, Мэри, умоляю. Это все проклятые баночки. Никогда не буду больше пить эту дрянь. Никогда.

Кое-как мы выползаем на улицу. Хмуро.

– Извините, у вас не будет сигареты? – обращается Стас к парню. Тот протягивает пачку:

– А героин не нужен?

– Вот это сервис в Отрадном, сказка! – восхищенно говорит мне Стас. – Я бы сюда переехал! Прекрасное место!

У нас осталось последних пятьсот рублей, и вот мы шагаем за тощим парнем в какую-то парадную. По дороге Стас весело стебется, но на лестнице становится совершенно иным.

– «Дороги» покажи! – приказывает он парню. Тот послушно задирает рукав. На руке нет живого места. Мы отдаем деньги, забираем пакетик и возвращаемся к Максу. Стас «ставит» меня и «ставится» сам.

Дальше происходит что-то странное. Я не блюю. Я засыпаю. Мне все равно, что будет, даже если вернется Макс, наплевать. Я засыпаю сидя на табуретке, мне так хорошо, но Стас почему-то бьет меня по щекам и надевает на меня ботинки:

– Прости за это, милая Мэри, прости, нам пора!

– Отстань, ради бога, Стасик, я просто посплю, – бормочу я. – Я так устала. Едь без меня. Я тут посижу.

– Вот Макс-то обрадуется, когда тебя наконец увидит! Язык не проглоти, – зло говорит Стас.

Что он психует? Мне наконец хорошо, а он заставляет меня куда-то идти, зачем? Молния на ботинке ломается, и Стас закалывает мне его булавкой. Теперь я совсем как панк.

Мы едем рядом с водителем на переднем в маршрутке мимо Отрадного к «Рыбацкому». В метро Стас учит меня смотреть под ноги, а не по сторонам. Остатки «хмурого» у меня во рту, и, когда мы целуемся, передаем пакетик друг другу. Это так романтично, иронизирую я вслух.

Вот мы заходим в ресторацию на Кирочной выпить чаю, я делаю глоток, бегу в туалет и блюю прямо на огромные зеркала. Мне не стыдно, мне все равно. Стасу тоже.

Проходит две, а может, три недели, и, наконец, наступает день, когда вдруг Стас говорит мне, что хочет поехать со мной в школу и бросить наркотики. Я смотрю на него с сомнением.

– Зачем? – спрашиваю я. – Давай лучше торчать!

Почему-то Стас бесится и упорствует. Он сказал, что ему все равно, что думаю я, но он решил твердо. И что он «переломается насухую», без лекарств и посторонней помощи. Единственное, о чем он просит, – чтобы я была рядом с ним.

Всю первую ночь Стас читал вслух «Чайку по имени Джонатан Ливингстон» Ричарда Баха, иногда прерываясь на сигарету. Записную книжку с номерами барыг он картинно сжег в пепельнице. Даже глоток воды он сделать не мог, так его колбасило. Когда стало светать, он закрыл книгу и сказал, что меня любит. Видно было, что ему реально херово, – но все же он улыбался.

Спать Стас не мог, и я не спала тоже и рассказывала ему о школе, о том, как там круто, о море и юге, о брате и маме, а он все морщился и пытался шутить.

Макс купил мне обратный билет на юг. Мама Стаса купила ему билет на тот же поезд и в тот же вагон. Мне надо было вернуться за вещами в Отрадное, Стас остался болеть у себя.

* * *

Вечером у нас с Максом произошел серьезный разговор. Он просил меня остаться и не уезжать в школу, убеждал, что ничего хорошего там нет и что моя чокнутая мать меня погубит. За мамашу я обиделась – не ему судить, тоже мне, умник нашелся.

Макс говорил, что женится на мне, когда мне исполнится шестнадцать лет. И что на работу я могу ходить прямо рядом с домом – да хоть в детский садик воспитательницей. Это меня окончательно убедило в том, что мы по-разному видим мое будущее. Я заметила, что мечтала стать журналистом, а не нянечкой и для начала мне неплохо бы получить аттестат за девять классов. И пообещала непременно приехать к нему как-нибудь еще.

Утром Макс все же трахнул меня, и я не стала сопротивляться, хоть было противно. Он видел, что я его не хочу. Я понимала, что это все, чем я могу отблагодарить его за минимальную заботу, но все равно разревелась от бессилия и отвращения, когда он кончил. Макс очень удивился и спросил, почему я плачу. Я солгала, что не хочу уезжать из Питера, и его, к моему удивлению, этот ответ устроил! Может, он думал, что он замечательный любовник или что удовольствие должен испытывать только самец… но сомнительно, что у него была какая-то теория на этот счет. Он засунул член, вытащил, кончил, и рад стараться.

Это невероятно обидно, особенно когда тебе мало лет и трудно держать удар. Начинаешь ненавидеть и презирать себя, мужчин, секс. Это как покурить, харкнуть и пошагать дальше, швырнув хабарик под ноги. Как поссать, стряхнуть и забыть об этом незначительном ежедневном эпизоде жизни своего великого пениса. Проституткам уделяют больше внимания, потому что снять настоящую шлюху – это для среднего российского мужика целое событие или даже приключение, расходы опять же таки, что немаловажно. А малолетка всегда сама виновата – нечего было ноги раздвигать, сидела бы дома, уроки делала.

Девочкин дзен в том, что нужно заставить себя быть благодарной таким дуракам, потому что те, кто поумнее, причинят куда больше боли. Они – возможно – сделают тебе приятное до или скажут что-то нежное после. Ненавижу этот внимательный взгляд – ну все, можно уже вставать или продолжать делать вид, что я обессилен жаркой случкой с тобой, моя единственная, еще какое-то время? Ты жива еще, моя старушка?

Я знаю точно: любовь – это не так. И она существует. Спасибо, Максим, прощай!

* * *

Пока Макс вез меня на вокзал, я молчала. Мой Питер проносился мимо заснеженными улицами, красивыми мостами и яркими огнями, и я не знала, когда вернусь в следующий раз, но знала, что поступаю правильно.

– Макс, это Стас, Стас, это Макс, – не удержалась я у вагона.

Стас насмешливо кивнул и зашел внутрь.

– Кто это? – оторопел Макс.

– Мы просто едем вместе, – ответила я.

Максим тяжело молчал, а я торопливо договаривала до отправления поезда, что благодарна ему и буду скучать и что мы непременно еще увидимся, но мы оба знали, что не буду скучать и что больше мы не увидимся.

Пошел мокрый снег. Поезд тронулся. Станислав крепко меня обнял.

– Настоящие путешественники должны приступать к еде, как только отправляется поезд! – заявил он. – Что там Макс тебе положил? Апельсины? Вот дурья башка, он думал, ты двое суток апельсинами будешь питаться? Мама завернула нам отличную курицу!

– Не хочу… – я смотрела в окно. Мы как раз проезжали Отрадное.

– Ну давай сойдем, Мэри! – заорал Стас. – Давай сдохнем в этом сраном Питере! Ты этого хочешь?!

Я была поражена тем, что Стас повысил голос. Это случилось впервые; это было нечестно с его стороны.

Мы молча и без аппетита поели. Стас ушел в тамбур, когда он вернулся, я почувствовала запах сигарет.

– Ты слабовольный мудак! – сказала я ему. – Никогда тебя не возьмут в школу, нельзя там курить и бухать. На хрена я с тобой связалась? Не торчать, не пить, не курить! Это же твои слова! Балабол!

– Это была последняя моя сигарета! – ответил Стас.

Время показало – слово он сдержал.

Мы лежали обнявшись на верхней полке. Хорошо, что мы оба худые.

Людей в вагоне было немного, Стас негромко стебался, что хорошо бы было потрахаться, и гладил меня по волосам, я чувствовала покой в первый раз за долгое время и знала, что это совсем ненадолго.

– Я люблю тебя, Станислав! – призналась я.

Мой сероглазый друг помрачнел и ответил неожиданно зло:

– А я люблю тебя, красотка Мэри… Ты такая дурочка. Ты ведь даже не знаешь еще, что такое любовь! Засыпай!

Наступил новый день, скорый поезд несся, приближая неизбежное – встречу с мамой и мое возвращение в школу. Мы листали дурацкие детективы, пили чай, молчали, настроение у нас стремительно портилось. Стас доставал фотку Дайаны и подолгу смотрел на нее как на икону. Я швырнула книжкой ему прямо в лицо и ушла в другой конец вагона. Мне хотелось разбить себе голову, лишь бы не видеть, как он смотрит на эту темноволосую суку. И лишь бы не возвращаться в лицей.

* * *

За окном стали проноситься, качаясь, мамины любимые пирамидальные тополя, показались горы, Цемесская бухта, и поезд прибыл в Новороссийск.

С собой у нас было рублей двести денег на двоих и тяжелые сумки с вещами. Мы вышли на перрон, и тут я увидела мамашу, которая неслась ко мне как ракета. Я вцепилась в рукав Стаса, он стал выдергивать руку и шипеть на меня. Мама, приблизившись, выдохнула:

– Я так и знала, что этот поезд!

– Откуда ты знала? – спросила я.

– Я каждый день на вокзал прихожу! – запричитала она. – Отец позвонил, сказал, ты заходила домой… Брата вещи хоть забрала? А это еще кто?

– Познакомься, – говорю. – Это брат Сони и сын твоей подруги. Тоже хочет поступить в школу.

Стас светски оскалился. Улыбка у него была не так чтобы голливудская, наркота сильно портит зубы. Мамашу перекосило, но она решила отложить разговоры до дома. У нее в гостях была подруга, поэтому мы со Стасом оставили сумки и решили прогуляться по городу. Я показала ему море и пустынную набережную. На последние деньги мы купили Стасу кружку пива и мне большое мороженое в кафе.

Мне хочется, чтобы Стас меня утешал, целовал, обнимал, но он сам переживает, его еще кумарит, он не способен дать даже минимум тепла.

– Не вздумай обнимать меня при своей матери! – строго наказывает мне он.

«Да пошел ты! Завтра уеду!» – думаю я.

* * *

– Опять ты вшивая! – шипит мама с ненавистью. Мы сидим с ней на кухне, я намазала голову шампунем от педикулеза и жду целительного эффекта.

– Тихо ты, Стас услышит. Это еще с Текоса, я думала, они подохли все, но нет…

– Вот тварь блохастая, плевать мне на твоего Стаса… Зачем ты приперла домой к моему несовершеннолетнему ребенку наркомана?! А эта сука, мать его, зачем она мне его сюда отправила?

– Стас устроится на работу и пока поживет с вами, – говорю я. – Когда ему станет получше, он приедет в школу и будет жить там.

– Чтоб ты подохла вместе со своим вонючим наркоманом! – стенает мамаша невыносимо громко. Слышно, наверное, даже соседям на противоположной стороне улицы. – Он не будет здесь жить! Клянусь богом! Привез тебя – и пусть валит обратно!

Я говорю тихо:

– Стасик пока будет жить с вами. Тогда я вернусь в школу. Он будет вам помогать. Если ты его выгонишь, то я уеду в Питер с ним. Жизнь за жизнь. Я добровольно вернусь в эту проклятую школу. Буду бегать на пробежки и учиться. Получу аттестат. Но Стас остается. Либо мы уедем вместе. Решай.

– Вырастила суку, – в отчаянии отвечает мамаша. – Гадина, какая же ты гадина! Никого тебе не жалко, ни меня, ни брата! Да чтоб ты под землю вместе с ним провалилась! Да чтоб вас всех черти взяли…

Дальше я не слушаю, хотя завывания продолжаются еще долго. Я понимаю, что поступаю жестко, но знаю, что так правильно и что впервые я победила.

Вши плавают в тазике. Черт, бедный Макс, неловко вышло.

Следующим же утром на автобусе я возвращаюсь в центр. Со Стасом мы договариваемся, что у нас free-love – это модно, мы можем встречаться, с кем захотим, пока я учусь, но обязательно будем вместе. Я знаю, что это больше для Стасика, это вообще его идея, но я люблю его. Пусть будет так, как он хочет. Кажется, мой младшенький тоже от него в полном восторге.

Пока я совершаю трудовые подвиги в школе, Стас каждое утро бегает на пробежки с братом, заставляет его бросить курить, заступается перед одноклассниками, устраивается на стройку и отдает всю зарплату мамаше. Он регулярно пишет мне ободряющие письма:

«Твоя мама просто чудесная женщина, особенно когда не кричит. А какой у нее словарный запас! Сразу видно – человек с высшим образованием!»

Я знаю, как нелегко сейчас Стасу – чужой город, новая жизнь, мало того что без наркотиков, так еще и с мамашей, которая святого доведет до белого каления. Я держу пальцы, только бы не сорвался. Я молюсь за него перед сном.

«Выпаиваю твоего проклятого наркомана чистотелом! – сообщает жизнерадостно мама при встрече. – Прыщавый весь, страшный как черт, гной отовсюду льется, гайморит у него. В шерстяной шапочке своей дебильной ходит даже дома, на лоб натянет и ходит. Глаза бы мои его рожу не видели! Вот и посмотри, какие бывают матери, настоящие твари! Бросила на меня своего выродка и свалила в Норвегию, и горя ей нет! Вот я бы так вас бросила на чужих людей, уехала за границу – и хоть трава не расти!»

«Мамаша выживает Стасика и люто выносит мозг, – докладывает братец. – Если я заступаюсь за него, она еще громче орет. Стас обычно надевает наушники и лежит лицом к стене, слушает Дельфина. Я бы не выдержал на его месте, у Стаса нервы железные… Придушить ее хочется, когда вопит!»

«А недавно представляешь, что было?! – негодует мамаша, сидя на моей по-солдатски застеленной кровати в Текосе. – Эти бездельники, твой брат и Стас, договорились посуду мыть по очереди: день твой брат моет, день этот урод. Взялся прививать нашей семье свои коммунальные привычки! Вчера была очередь твоего брата. Мальчик пришел из школы, устал, а этот здоровый лоб приперся с работы и, вместо того чтобы взять и молча вымыть тарелки, составил всю грязную посуду к изголовью кроватки моего ребенка! Я этого не потерплю, скажи ему! Выгоню сраной метлой, аж до Питера полетит!»

Вера присылает Стасу посылки как на Крайний Север. Шерстяные носки, сгущенка, тушенка… Стас радуется теплой погоде и поправляется. Братец помогает ему на стройке, зарабатывает первые деньги и записывается, к возмущению мамаши, на бокс.

В школе же все та же нервотрепка: постоянные реорганизации, погружения, сборы… Я все время хочу спать, начал сильно болеть желудок. Когда я в очередной раз сижу в холодном душе с пакетом на голове и жду, пока подохнут вши, то вдруг замечаю, что бормочу: «Господи, за что мне это, господи, как я устала, забери меня, господи, мне так плохо, боже мой, боже мой, это невыносимо, боженька». Пугаюсь своего голоса и замолкаю – стенания ничего не изменят.

Случайно вспоминаю историю из маминой юности. Как-то она рассказала, что выпила больше валерьянки, чем следовало, потеряла сознание и чуть не двинула коня. Валерьянка модное лекарство, у каждой дивчины под подушкой лежит фурик с желтыми или зелеными таблеточками. Обход корпуса дает хороший результат, и вот я в умывальной заглатываю валерьянку горстями, запивая водой из-под крана. Хочу умереть или хотя бы полежать в больнице, мне осточертело вкалывать как проклятой за тарелку баланды местного разлива. Я устала и не хочу никого видеть, кроме Стаса, а может, и его сейчас не очень. Хочу заснуть, последний раз я нормально выспалась в поезде на юг.

Никто не обращает на меня внимания, это хорошо. Жду, когда таблетки подействуют, иду на дежурство, но проходит несколько часов – и никакого эффекта. Просто снова сильно заболело сердце. Мамаша ли в очередной раз наврала, или у меня особенный организм, но я снова остаюсь жива-здорова и прихожу в настоящее отчаяние.

Со Степного дома мне приносят дурные вести. У названого братца моего, Кирилла, начали пропадать вещи. Он зачастил в Геленджик и возвращается оттуда «какой-то не такой». Утром его не добудиться, он посылает всех матом и продолжает спать. Метает нож в крыс, убивает их и отрезает им головы. Заметили, как он чиркает зажигалкой у пакли, что торчит из подоконника дома, остановили его.

У меня есть план по спасению заблудшей души молодого земляка. Я собираюсь рассказать все Щетинину – в конце концов, я же не нарколог. Но на следующий день Кирилл кидается с ножом на мелкого пацана, который в него перднул, и нечаянно разрезает себе руку так, что его кладут в больницу в Геленджик. Плачущий шкет клянется, что больше никогда ни в кого пукать не будет, а я отпрашиваюсь на пару дней домой и заглядываю по пути в больничку Геленджика к «братцу».

Кирилл доволен, лежит с забинтованной рукой в одной палате с алкашами. До рассвета мы пьем настойки овса и боярышника, мешая их с компотом. На этой же койке, когда соседи по палате вырубаются, у нас и происходит «это», но я не в восторге ни от обстановки, ни от, скажем так, процесса. Зато «брат» горд собой: «Ну как тебе, круто же было?» – спрашивает он меня, мы курим в вонючем туалете. Я вежливо молчу, не хочу с ним разговаривать.

Когда я блюю утром, доехав до Новороссийска на первом автобусе, Стас не отходит от деревянной будки во дворе и ласково приговаривает за дверью:

– А Кирюха-то знатный ухажер! Настойка овса – серьезная заявка, выбор джентльмена! Рад, что вы хорошо провели время! С пользой! Мэри, ну что ты, голубка моя, приободрись! Ночью-то вам было повеселее?

У меня нет сил возражать, ночью все было отвратительно, но я благодарна любимому за внимание.

– Заторчал Кирилл! – отзываюсь я из сортира глухо и печально.

Эта новость не вызывает у Стаса душевного отклика, он только хмыкает. Сдать Кирилла с потрохами, скота самовлюбленного, решаю я. Пусть его мажорные предки с ним возятся, а детям на его рожу любоваться нечего.

Поэтому из Новороссийска я отправляю бабушке Кирилла телеграмму, в которой сообщаю, что ее внук в очередной раз разболелся. Моя совесть чиста – я спасу всех, вот увидите.

И вправду, бабушка прилетает, забирает дорогого моего «братика» и ведет под белы руки прочь из школы. Я вижу эту картину, но никакого удовольствия, поверьте. Кирилл неприлично показывает мне средний палец и обещает убить, когда вернется.

* * *

Близится Новый год. Кирилл с бабушкой на Мальте. Ко мне должны приехать мама, брат и Станислав, мамаша даже обещала снять на сутки в поселке квартиру, чтобы мы отметили волшебный праздник. Я не слишком в это верю, но они все же приезжают, бывают же чудеса. Перевал занесло снегом, автобусы не ходили, и я уже не верила, что будет у меня праздник, но он наступил.

В вылизанной до блеска школе нет ни живых елей, ни разноцветной мишуры. У нас праздников немного. Это Двадцать третье февраля, когда поздравляют и парней, и девчат, ведь все мы защитники Отечества, и Девятое мая – великий праздник победы над врагом, а Новый год – просто начало нового календарного года.

Гостей рассаживают за пластиковые столики. На сцене зала «Урал» торжественно проходит новогодний концерт ансамбля песен и плясок «Кубанушка».

Мне хочется кричать от радости, дергать Стаса за руку и сжимать его ладонь, но я сдерживаюсь. У него почему-то совсем грустное лицо. На сцене мелькают красные сарафаны, блестят шашки, хлопцы свистят, показывают приемы рукопашного боя, один силач крутит огромное бревно.

Все чокаются гранеными стаканами с компотом, и Щетинин задвигает длинную патриотическую речь. Ради Нового года (уже первого января вечером) включают телевизор, звучит: «Я устал, я ухожу», и я узнаю, что к власти приходит бывший премьер Владимир Путин.

…Зимой меня накрывает лютая депрессия, и я пишу веселое письмо отцу. Объясняю, что не собираюсь разводить его на деньги, как мама; что просто соскучилась, что учусь в такой вот необычной школе. Чтобы письмо точно дошло, я наполняю его восклицательными знаками, восхищенными телегами, прозрачными намеками и совершенно неестественными для моей речи оборотами. Я так надеюсь, что он догадается, он же не зверь, он умный, он юрист, он – мой отец!

Письмо доходит, и через месяц даже приходит ответ. В нем папа сообщает, что разводить его у меня не хватит ни ума, ни фантазии, чтобы я училась дальше и не надеялась ни на какую его помощь. Вся наша комната перечитывает и перечитывает это письмо. Там много перлов. Многие мне даже искренне сочувствуют, я не ожидала; жалеть друг друга в школе не принято.

Стас приезжает и честно пытается поступить в школу, но Щетинин его не берет. После аудиенции он выходит подавленный и печальный, даже слишком. Он так и не рассказал о том, что ему выдал Михаил Петрович, даже не намекнул, сколько я его ни просила об этом, как ни расспрашивала. Но думаю, что одно дело – наркоман с богатым папкой, и совсем другое дело – просто наркоман. Убеждена, что Щетинин не захотел бы состязаться со Стасом в остроумии совершенно бесплатно.

Время тянется безумно медленно, но наконец наступает долгожданная душистая весна, в марте, как полагается по календарю, а не в конце апреля, как в Петербурге. На пробежках мы видим много змеек, они тонкие и маленькие, светло-зеленые, хорошенькие. Мы «в поле», едины с природой, и странно подумать, что змея может укусить, да и пусть кусает, если так-то. В центре таких змей намного больше, а в пятнадцать лет смерть не кажется страшной.

Мною вечно недовольны, хотя я делаю все как полагается. Наверное, чувствуют, что никогда Щетинину не завладеть моим девичьим мозгом. Хотя отношения с коллективом в моей жизни всегда складывались непросто.

Во французской гимназии сверстники, мягко говоря, меня недолюбливали. Я даже не знаю, с чего все началось – то ли с дружбы с мальчиками, то ли с цыганского танца со скрипкой и бубнами на Новый год («Ваша девочка совсем не умеет двигаться!» – сказали завистливые курицы из родительского комитета моей маме), то ли с первой драки…

Ну как – драки? На физкультуре за мной бежала длинноносая одноклассница. Каждый урок она больно щипала меня за спину ногтями. Я терпела, просила ее перестать, но ей это казалось забавным, и она продолжала издеваться. Однажды я развернулась и так неплохо ее ударила, но даже не по роже, а как раз по этой руке, по месту, где у человека должен быть бицепс. Ира зарыдала и настучала на меня своей мамаше, которая являлась главой родительского комитета – страшной организации, в которой состояли скучающие жены бизнесменов, озадаченные воспитанием отпрысков. Их функционал заключался в практически непрерывном сборе денег «на ремонт класса».

Иркина мамаша подкараулила меня в гардеробе после уроков и накинулась как фурия: «Ты избила Ирочку! У нее синяки на предплечье! Я тебе покажу! Как ты посмела?» Она схватила меня, трясла и орала. Я понимала, то, что она делает, несправедливо и подло по отношению ко мне как к ровеснице ее дочери, поэтому не стала оправдываться, а сказала тихо и твердо, глядя ей в лицо: «Я вашу Ирочку вообще ненавижу!»

Та ахнула в ужасе, отпустила меня, и я пошла домой. Но эта история не была забыта. Иркина мать подговорила всех остальных членов родительского комитета, и те составили против меня целый заговор. Всей дружной компанией они отправились к директрисе гимназии, о которой давно шептались как о взяточнице, и потребовали перевести меня либо в школу для слабовидящих, либо для умственно отсталых.

От горя я заболела и лежала два месяца с высокой температурой. Конечно, я испугалась этой цепкой бабы с золотыми кольцами. В это время в гимназии бушевали нешуточные страсти. Родительский комитет предоставлял директрисе все новые и новые доказательства моего безумия: пародию на стихи Григория Остера, которую мы сочинили на Новый год («Скажите, нормальный человек напишет: “Если к вам пришли вдруг гости, плюньте гостю прямо в суп”?!»). Припоминались игры с мальчиками в кэпсы и вкладыши на школьных подоконниках (свидетельство моего небрежного отношения к школьному имуществу) и то, что вместо нормальной открытки из магазина учительнице я нарисовала свою (это было сделано, чтобы не дергать лишний раз родителей по поводу Дня учителя, ну и из любви к этой барышне тоже).

Действительно, я не должна была учиться в «нормальной» школе. Моя мать подделала справки, чтобы меня приняли туда по зрению. Но в коррекционной школе из меня бы сделали дебилку, и она это понимала. Поэтому я стояла на уровне первой парты и записывала с доски в тетрадь стоя. Почему меня не сажали за первую парту, несмотря на все мои просьбы, я не понимала, а мамашу ломало «идти разбираться». Так я и сидела на последней парте одна, и это меня очень даже устраивало. По крайней мере, можно было читать сколько влезет, вместо того чтобы слушать какую-то ерунду.

Родительский комитет устроил трибунал у директрисы. На него пригласили моих родителей. Мама идти не захотела, накапала корвалола и легла на диван: «Ой, не могу, иди сам!» Пришлось развлекаться папе. Он пришел в коньяке и слушал доводы. Поскольку он тогда служил в милиции, то просто хохотал после каждой реплики очередной дуры.

Директриса начала сомневаться в том, что у них сейчас так лихо получится меня пнуть из школы.

– Вам есть что сказать?! – грозно обратилась она к моему отцу.

– Есть, – ответил тот. – Не делайте из моей дочери Франкенштейна…

Так меня перевели в класс «А», где учились дети богатых родителей, которые за время моей болезни наслушались от предыдущих одноклассниц про меня всякой всячины. К новеньким и так всегда настороженное отношение, а с таким анамнезом – что я сумасшедшая – шансов завести в пятом классе новых друзей у меня почти не оставалось. Девочки надо мной хихикали либо обходили стороной, мальчики насмехались. Зато у меня было целых два тамагочи и каждый раз новая толстенная книжка в рюкзаке. Перемены я коротала одна у окна и уже не стучала по деревянным подоконникам.

* * *

После Нового года в Текосе формируют лицей «отбросов» (тех, кого отправят домой после окончания учебного года) и называют его романтически-неопределенно – «Океан». Нас отправляют на самые тяжелые задания, чтобы мы смогли реабилитироваться и, несмотря на свои косяки и «непассионарный образ мыслей», все же получить обещанные аттестаты.

Мы не «выходим на погружения», то есть почти не учимся, только работаем. Готовиться к выпускным экзаменам нам предлагают самостоятельно, и мы проделываем это ночами. Спим часа по два-три в сутки. Это нормально, нас не ругают, что ночами мы сидим над букварями и концептами.

Директор собирает «Океан» и говорит:

– В Пшаде живет бедный лесник. Его избушка совсем развалилась. Вы поможете леснику?

– Да-а-а-а-а-а-а-а, Михал Петрович! – кричим мы.

Лицеистов грузят в автобусы и привозят в поселок Пшада. Лесник и вправду, наверное, бедный – из одежды на нем только семейные трусы, опух он, вероятно, от голода, зато на мощной бычьей шее толстая золотая цепура, может, подарил какой-то меценат. А вот избушка у него что надо, дай бог каждому – огромный двухэтажный каменный дом, окруженный персиковым садом.

– Значит, это… – начинает речь «лесник». – Я решил тут первый этаж «дикарем» выложить. Давайте, вперед!

Он разрешает нам пить воду из колодца, но почему-то не выдает даже перчаток. Раствор мы берем прямо руками, он едкий и ест нежные детские ручки.

Мы работаем на солнечной стороне, очень жарко, больше сорока градусов в тени. На теневой после этого холодно, все мне не так, все не эдак. Стараемся делать красиво, кладка получается на загляденье. Десятилетняя девочка падает в обморок, ее кладут на землю у колодца, через некоторое время она сама приходит в чувство. Процесс не прекращается ни на минуту, дом огромный. В центр нас отвозят только вечером, кормят, получается, тоже только вечером, раз в сутки.

Следующий квест – поездка в поселок Бетта. Это чудный курорт, берег Черного моря. Нас заселяют в пансионат. Повара приезжают с нами, чтобы не вычитали со школы за еду. Мы едим в одной столовой с солдатами и завидуем их котлетам, они шикарно питаются и нам от души сочувствуют.

«Океан» ремонтирует пансионаты к сезону. Просыпаемся мы так же рано, только на пробежку бегаем к морю, а не по горам. После скудного завтрака приступаем к работе. Я все время крашу, у меня хорошо получается: стены, подоконники, батареи, все, что нуждается в покраске. Ставлю личный рекорд, покрасив за день семьдесят с лишним лавочек в большом парке Бетты. Это хороший день, потому что работа на свежем воздухе. Ремонт в пансионатах куда тяжелее – к вечеру мы обалдеваем настолько, что просто сидим на полу, нюхаем кисти и смеемся. Черная краска пахнет клубникой.

Наш отстойный лицей возвращается в Текос, но не сразу – долго не присылают автобус, про нас просто забыли и нас в Бетте тоже забыли. За трудовые подвиги по возвращении нас никто не хвалит, но мы и не ждем наград и оваций. В корпусе начали травить крыс. Вонь стоит жутчайшая, они дохнут прямо в стенах. Приходится спать на улице на матрасах.

Приближаются выпускные экзамены, я вовсю решаю логарифмы, понимаю, как справиться с интегралами и готовлю одиннадцатый класс к выпуску. Сама отправляю в Министерство образования запрос – можно ли окончить школу, если ты готов, но нет промежуточного аттестата за девятый класс?

Приходит ответ. Нет, нельзя.

Раньше было можно. Я на это и рассчитывала, ради этого терпела и ждала весны.

Это настоящее горе. Ну что ж, сдаю за девятый, это легко. В долгожданном аттестате у меня одни пятерки.

Приезжает православный священник и поздравляет всех с выпуском, освящает школу. Следом едет маман, чтобы забрать у меня аттестат, но меня забирать она по-прежнему не хочет. Более того – планирует отправить в школу брата и «наконец заняться своей жизнью». Ей нравится, какие тут крепкие парни… казаки!

«Подумаешь! Останешься еще на год и закончишь одиннадцать классов! – говорит она убедительно. – Сдашь выпускные экзамены через год. Выиграешь время! Потом делай что хочешь, поступай куда хочешь, у тебя будет аттестат зрелости. А пока ты несовершеннолетняя, тебе всего шестнадцать лет, и ты должна меня слушаться! Я тебе зла не пожелаю. Моя мама была мне всегда лучшей подругой, и я тебе подруга… разве нет? Доченька! Да, кстати – твой поганый наркоман уехал! Бросил тебя… Ты была ему не нужна! Ему нужно было перекантоваться где-то, чтобы не подохнуть. Он всех нас использовал! И меня он использовал, а я, дура, к нему как к сыну родному относилась… Выпаивала его чистотелом. Выкармливала. А он, пока ты училась, с другими бабами путался, еще и рассказывал, к кому на свидания ходит. Да, знай, Машенька, всех он нас провел! Не переживай, моя доченька. У тебя еще будет нормальный парень, любящий, а не этот черт! Как ты его, Стасиком называла, как таракана? Бросил тебя Стасик!»

Я знаю, что Стас сам бы не уехал. Если он прождал меня больше полугода, почему сорвался именно сейчас? Куда уехал?

«Я ему нашла хорошее дело. Он барменом поехал в Анапу работать! Куда именно? Я почем знаю – куда он поперся? Других девок там трахать будет – ты-то что из-за скота переживаешь?!»

Мама, мама… Очередное предательство. Этого удара я не ожидала, но ты всегда любила сюрпризы. Непредсказуемость – твой шикарнейший skill.

Ведь я выполнила твое условие, вот они – пятерочки. Еще год я не выдержу, я сойду с ума. Но ты напекла пирожков, всю ночь старалась, привезла их своей неблагодарной дочери, а я даже не ем, потому что я просто раздавлена.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю