Текст книги "Долина красоты"
Автор книги: Мария Панкевич
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)
Конечно, родная мать… Что уж тут. Больше года жили отдельно, и отношения были прекрасными. А теперь снова началось.
Ритке из села ее сельские родители между тем сняли домик поближе к училищу, чтобы не гонять так далеко каждое утро. У нее появились новые соседи – скрипачка Ксюша, скрипачка Вика и двое студентов-парней. Один был очень симпатичным, второй «так-сяк», как говорила Рита, но оба были компанейскими и веселыми.
Красавчика звали Лешей. Он был русским, но темноволосым, с карими глазами, черными широкими бровями. Они с отцом переехали из Узбекистана в Новороссийск, потому что на русском юге было больше денег и работы для его папы. Сам он учился на историческом факультете и нигде не трудился, но какая-то наличка у него водилась всегда. Он признался, что ворует телефоны и продает их в Геленджике. Я была шокирована, но Леша рассказал мне еще более пугающую историю – оказывается, на его роду лежит древнее проклятие, которое передается по мужской линии. Снять его невозможно, потому что его прапрадед в свое время совершил страшное преступление, и теперь в полнолуние Алексей превращается в волка. Он старается в такое время оставаться в лесу, чтобы не пугать людей, но ему трудно справиться с собой, хочется крови, поэтому он охотится, а потом с болезненными ощущениями и протяжным воем прекращается обратно в человека. Мы лежали обнявшись, я смотрела на его красивое лицо, и казалось, оно превращается в волчью морду.
За окном была полная луна. Утро почти наступило, я надела теплые колготки, за которые мне было так стыдно перед Лешей, джинсы и пешком отправилась домой через весь предновогодний город. Нашей «семейке Аддамс» предстояло путешествие в Петербург.
Домой я вернулась за несколько часов до поезда. Мать не спала – она боялась, что я просто спрячусь где-то и проигнорю поездку. Но я сдержала слово. Дул ледяной норд-ост, такой, что сигареты выворачивало с зубами, как шутила моя Рита. Ни одна служба такси не хотела рисковать и в такую погоду везти нас на вокзал – рвались троллейбусные провода, с домов слетали крыши, как спички, ломались и падали деревья. Будто не только я была против этой поездки, но и сама стихия.
Однако нашелся смельчак, который за дикие деньги доставил нас почти к вагону. В машине я рыдала от горя, что мой друг-ветер не смог остановить мамашу. Я мысленно молила Лешу превратиться в волка, прибежать на вокзал и сожрать мамашу или остановить ее. Я мысленно разговаривала с ним, а по лицу катились слезы, которые было никак не остановить. Мы забрали все вещи, оставив только мое фортепиано.
«Поко́рмите же нашу собачку?» – лицемерно спросила мама у соседки при мне. Та неопределенно кивнула, и я поняла, что Марсику придется самому добывать пропитание, ведь мамаша не оставила соседке ни копейки, зато наварила собаке каши с мясом дня на три и комом вывалила в миску. Кошка забилась от ветра под крышу навеса и жалобно мяукала. «Пусти ее в дом, ей холодно! Оставь форточку открытой!» – попросила я. Мама махнула на меня рукой: «Еще чего! Засрет тут все… Котов приведет…»
И понеслись в обратную сторону, качаясь, мамины любимые пирамидальные тополя. Скрылась Цемесская бухта, мы проехали домик лесника, где прятались мой брат с одноклассниками, и тоннели. Через двое суток скорый поезд прибыл в нарядный зимний Петербург.
«Видишь, как город украсили?» – довольно спросила мама.
Я кивнула. А то я огонечков не видела…
* * *
После школы Щетинина мне было тяжко в большом городе. В маршрутке я все время проезжала свои остановки и выходила там, где просили остановить другие люди. Просто не могла заставить себя бодро заорать: «Мне у светофора!» – не могла повысить голос. Это затрудняло социализацию. Я всех стеснялась и стала бормотать под нос, вместо того чтобы говорить внятно, хотя с дикцией у меня было все в порядке. Меня уже не тянуло ни на концерты, ни в журналистику, я ничего не хотела, мне было всё всё равно. Меня тошнило от одного слова «филармония».
Этот период оказался депрессивным и затяжным.
Я узнала, что моя любимая Алекс эмигрировала в Сан-Франциско, вышла замуж за Уолтера и поступила в Калифорнийский университет на международную журналистику, как она и мечтала.
Радио «Модерн» сначала выкупила внучка Фаберже, потом оно и вовсе прекратило свое существование. Новый программный директор со своими дурацкими плейлистами загубил проект.
Геннадий Бачинский и Сергей Стиллавин переехали в Москву и работали на радио «Максимум». Их шутки стали совсем пошлыми, и утренние эфиры я больше не слушала. Потом Бачинский разбился на машине, а Стиллавин по-прежнему генерирует пошлости.
Клуб «Молоко» много судился с соседями по дому из-за шума и, увы, закрылся. Что делает Макс – мне было неинтересно. О любимом Стасе я вспоминать не хотела. И больше ни с кем не говорила о нем, даже с братом. Он мог бы меня найти и забрать из школы или из дома, но, скорее, просто не захотел.
Новый год с нами вдвоем маме отмечать было скучно, а друзей у нас в Питере не осталось. Зато мать разрешила мне поздравить Риту по межгороду и даже сама попросила позвать любимую подругу к телефону, потому что после пати у них на хате общаться ее родители нам запрещали. Голосок у Риты был веселым, она говорила, что без меня совсем не то, что она тоже очень скучает, что они там бухнут за меня как надо и чтобы я скорее приезжала. Я рассказала ей, что мы едем отмечать Новый год к известному фотохудожнику Вилли, первому, по его словам, кто снял БГ и еще кучу рок-звезд.
…Лично для меня Вилли был знаменит не только этим. Когда отмечали «семьей» мои пятнадцать лет, мама пригласила отца и своих гостей. Мне же после долгих уговоров разрешили позвать только мою любимую Алекс. Жена Вилли была подругой моей матери и пришла со всей своей семьей – двое сыновей, наши с братом ровесники, сам легендарный Вилли с гитарой, еще какие-то непонятные мне взрослые. Накрыли стол – горячее, салаты, поставили вино, водку, а имениннице даже пригубить бокал красного в праздник запретили категорически.
Вилли подарил мне две фотографии. На одной из них были два зеленых пластиковых стула в сером прибое и незнакомый мне горизонт. «Это Израиль!» – пояснил Вилли и записал на обратной стороне телефон своей мастерской.
Вскоре появилась Алекс, любимая моя, с красной розой под рыжей лисьей шубой. Обняла, вручила книгу о Марко Поло и церемонно произнесла: «Надеюсь, этот подарок понравится не только тебе, но и твоей маме!»
Я обняла ее, вдыхая ставший родным запах длинных темных волос. На улице было минус двадцать пять. Она была единственной из гостей, кто принес мне цветок.
Увидев веселую нашу компанию, Алекс сообщила, что беременна и намерена пить только водку. Она произвела фурор – Вилли приосанился, выяснилось, что у них есть общие знакомые, один из них по странному стечению обстоятельств оказался сожителем Алекс. Беседа сразу приобрела оживленный тон.
– А какое пиво вы, Алекс, предпочитаете? – интересовался Вилли.
– В России я пью Grolsch, но предпочитаю Kilkenny. К сожалению, оно продается только в Сан-Франциско, – отвечала Саша, которая еще ни разу не была за границей.
Когда разговор зашел о Борисе Гребенщикове, Вилли вспомнил старый добрый «Сайгон» и как однажды они всей компанией шли голыми от Казанского собора к БГ домой, на Невский.
– Я знаю БГ, – оживилась Алекс. – С ним спала еще моя мама! Сказала мне, что он очень хорош в постели, и не соврала. Конечно, я это проверила!
Светская беседа не мешала ей передавать мне под столом рюмки и гладить мои «безобразно острые», как считала мама, колени. Вилли схватил гитару и принялся петь французские романсы, чтобы замять неловкость. Жена ему яростно подпевала.
– Прекратите! – взмолилась Алекс. – У моего бейби сформируется дурной вкус! – и нежно погладила себя по животику. Она уже решила, что не оставит ребенка.
* * *
– Видишь, доченька, люди себе квартиру купили, хоть и далеко от центра, – комментировала мама визит в гости на обратном пути по сугробам к утреннему метро. – Кормила, зараза, детей пиццей да макаронами, а я вас как выкармливала, не экономила на еде… Вот теперь и живем как живем…
Лучше б пиццей, подумала я. Жена Вилли готовила очень вкусную пиццу и была ко мне добра. Да и дети у них были веселыми и дружелюбными. А сам Вилли взорвал, наверное, сотню фейерверков за ночь.
После Нового года мама сообщила, что мы останемся жить в Петербурге, потому что ей нужно вернуться на работу, и что мне нужно заниматься каждый день, чтобы меня взяли в музыкальное училище здесь. Мои документы, оказывается, уже пересылают сюда. Но для начала мама потащила меня в обычную школу напротив нашего дома. Вдруг у меня получится окончить десятый класс в ней, рассуждала она. А потом можно и опять к музыке вернуться!
Вестибюль школы был большим, серым, холодным. Когда мне дали задания, то и мама, и педагоги, и даже я с удивлением обнаружили, что уровень моих знаний не соответствует десятому классу, снова подвели точные науки, которые я за лето и время учебы в музыкальном училище радостно позабыла. Сказали, что взять меня не могут, что подготовка «слабенькая».
Тогда мама решила со мной прогуляться на Моховую, в училище Римского-Корсакова, а потом и в школу при консерватории. Несмотря на хорошие оценки и мои старания, мы везде получали отлуп. На скрипку не брали, потому что полгода училась в провинции, «по состоянию здоровья», как врала мама. На эстрадный вокал – потому что уже поставили классический, да еще и с народными, как услышали педагоги, нотками.
Тогда она запихала меня в колледж, где учили на музыкальных воспитателей детского сада. В группе были одни девочки, настоящие гопницы с Финбана, и там я не потянула физику, которую зачем-то преподавали первые два года. В школе Щетинина у меня была пятерка, и в знаниях я была уверена, но на выходе после «погружений» от них ничего, ничего не осталось, я все забыла! Я принесла огромный пакет учебников и швырнула его на пол квартиры, поставив мамаше ультиматум: я не буду тренькать детям в садике, пусть не надеется.
Та запричитала:
– Ну, переведешься потом, куда же тебя возьмут в середине года?!
– Дай ключи, я вернусь на юг! Зачем ты меня опять обманула и сдернула с училища?! – заорала я.
– С училища! Вот ты сучилища! Да ты бы там спилась с этими уродами! – закричала мама в ответ и решила меня отдать на секретаря-референта в лицей-ПТУ на краю города. От метро «Купчино» надо было ехать на маршрутке еще минут двадцать. Туда, как ни странно, взяли, хотя мне уже было откровенно насрать на это. Все равно отец не раз предрекал, что я стану или посудомойкой, или проституткой.
В январе наступил мой день рождения, очень грустный праздник, семнадцатый в моей жизни. Снова эта проклятая вечная темень за окном, снова вакуум. В гости приехала только бывшая одноклассница Ксения, та самая, с которой мы забирали мои вещи из квартиры, когда я сбежала из Текоса в Питер позапрошлой осенью. Мы выпили бутылку вина на всех. Мама подарила мне по запросу: маникюр в салоне, пачку черного Davidoff и белый короткий парик с челкой. В нем я действительно была похожа на малолетнюю шалаву, которой, возможно, и была.
В лицее мне интереснее всего было заниматься машинописью, потому что я мечтала, как в светлом будущем буду писать книги на своем собственном компьютере. Парни там учились на столяров-краснодеревщиков, а в нашей группе были разновозрастные барышни из Купчаги. Но потом у меня и там появились подруги, с которыми я пила пиво. Одна из них подрабатывала сторожем на винно-водочном складе и спала с турком, что клал асфальт вдоль ее дома. Мы с ней стали прогуливать, и маме это совсем не нравилось.
– Новую нашла подружку-раздолбайку? А как же любимая твоя Ритка, ее ты уже забыла? – точила она меня, будто без этого мне не было тошно, будто я не тосковала.
Я отвечала, что учиться мне там скучно, а ездить далеко. Конечно, я не забыла Риту – мы писали друг другу бумажные письма и мечтали о лете, когда увидимся снова. Она рассказывала новости из училища, и я как будто не покидала его стены, снова оказывалась на лекциях, и только это меня, пожалуй, и радовало.
Мама продолжила поиски места, куда меня со скрипочкой все же примут, и таки нашла – музыкально-педагогический колледж на улице Воскова, что на Петроградской стороне. Там сказали, что я талантлива, что наверстаю разницу в программе, в которой есть даже актерское мастерство, и что определят меня к лучшему педагогу по вокалу, которая подготовит меня к поступлению в консерваторию.
Там был довольно жесткий дисциплинарный террор – нельзя было курить, отчисляли за три прогула. Первый случился, когда я приехала в колледж впервые, заблудилась (с плохим зрением) в питерском темном утре на плохо знакомой Петроградской стороне, перемерзла и просто не нашла свое новое учебное заведение. Тогда я купила кассету «Танцы минус», вернулась промокшая домой через мост и слушала альбом под мамашины крики: «Как не нашла? Как ты не нашла? Завтра я тебя туда поведу за руку! Ты мне истрепала все нервы! Как мне теперь идти на работу?!»
Ты хоть дорогу знаешь, думала я. Твоя работа хоть на соседней улице, а не хрен знает где… У меня уже ехала крыша от смены городов, мест учебы, собеседований, экзаменов, тестов, испытаний, новых лиц, имен-отчеств, адресов.
Отношение педагогов к студентам было холодным, формальным, и колледж произвел на меня не лучшее впечатление. Девочки в группе сначала меня сторонились, но потом у меня появилась первая подруга, пианистка – обаятельная высокая блондинка с короткой стрижкой, всегда удивленными светлыми глазами и большим ртом. Она жила на «Проспекте Просвещения» с отцом и мачехой, которая ее ненавидела, в том числе и потому, что у нее была своя маленькая дочка, Олина сводная сестра. Мама Ольги покончила с собой с помощью тока, закрывшись в трансформаторной будке и оставив на произвол судьбы двенадцатилетнюю дочь. Ольга говорила, что ее мать была сумасшедшей. Новая папина жена бесилась, когда отец давал Ольге денег на одежду, мечтала, чтобы падчерица скорее вышла замуж и избавила их дом от своего присутствия, но пока ей было только семнадцать лет. Именно поэтому она не стала оканчивать школу – чтобы скорее получить профессию и обрести независимость. Район, в котором она жила, считался криминальным. Оля говорила, что у них в каждом дворе свой главарь, но весной цветет сирень, поэтому и называется их улица красиво – Сиреневый бульвар.
Я позвала ее в гости. Моей матери она сразу не понравилась.
– Еще одна сучка малолетняя, – констатировала она, когда я проводила Ольгу до метро и вернулась домой. – Обтянула свои сиськи маленькие… Опять от тебя пивом прет? Эта тоже алкоголичка? Запомни, у тебя может быть только одна подруга, это я! Я все для тебя делаю!
Тогда я поняла, что мать позавидовала юной Ольге, ее непосредственности, нашему смеху. И решила сама ездить к Оле в гости, пусть это и далеко. У нее оказалась куча друзей. У меня такого никогда не было, меня не выпускали гулять во двор. Я влилась в их разношерстную компанию. Мы тусили либо у школы на ступеньках, либо в гостях у парня с дегенеративной внешностью – двадцатилетнего алкоголика по прозвищу Тюбик, жившего в квартире, которую ему дали, когда он вышел из детского дома. Тюбиком его называли, потому что он дышал в детстве клеем. Рассказы его были полны той страшной правды жизни, о которой я еще почти ничего не знала.
– С детства все началось, – рассказывал он, выпив немало крепкого пива. – Отчима посадили, он вор был, настоящий, ну, и меня научил. А я что тогда, тупой был, не ценил. Отца я не знаю, да и мамка его не знала, проституткой была, бухала, я ее трезвой никогда и не видел. Помню, подрядилась за соседкой ухаживать нашей по коммуналке, бабкой старой, та любила выйти и насрать под себя в коридоре, нассать, причем назло. Помню, она упала, мамка ее поднимает, поднимает, уже почти подняла и в последний момент плюнула и руки отпустила. Бабка раз – и вся в говне, мамка-то приколисткой была… – Тюбик весело засмеялся. – Ну а я тоже начал бухать, как отчима посадили, «Моментом» дышать, он тогда не такой был, как сейчас, пер… Деньги выгребал из телефонных автоматов, медяки… Сколько мне, лет двенадцать было? Ну, наверное, жрать постоянно хочется, молодой организм, мамка вечно на стакане, не до того… Ну а потом она сдохла, прикинь, я с улицы прихожу, а она на кровати лежит мертвая…
– Тебе было ее жалко? – спросила я.
– Нет, – ответил Тюбик. – Я ногой в бок пнул, она перекинулась, вижу, не дышит, думаю, да и хрен с тобой. Ну, ментов вызвал, а то началось бы потом, что это я ее завалил… Брата в детский дом отправили, убегает постоянно, тусит с беспризорниками, его ловят, будет ему восемнадцать, я его сюда заберу. На герыче уже торчит, говнюк, я его научу Родину любить, будет ему баян…
Вторым харизматичным парнем в тусе был Урий: большие голубые глаза, длинные черные ресницы и нет переднего зуба. Мать его была судьей, а отец служил в милиции. Урий недавно освободился во второй раз. В семье их было три сына. Старший, Шурик, торговал героином. Урий занимался грабежами. Младшему, по прозвищу Мерзкий, было пятнадцать лет, но выглядел он младше. Говорили, что он щипает по карманам лохов в трамвае. Позже прошел слух, что он в подвале пытает людей.
Мать лишилась судейства, когда пыталась вытащить Шурика, но тот убежал из-под конвоя, и его объявили в розыск. Это не помешало ему продолжить бэнч и даже жениться – свадьба была красивая, Урий показывал фотки. Когда сел средний сын, мать надела платочек и принялась ходить в церковь каждый день («Ну кукушка у нее поехала, понимаешь? На этой теме, на Боге»), а отец конкретно забухал и ушел работать в охрану.
У Урия была женщина, Маринка. Они вместе работали: Марина знакомилась с мужчинами, намекала, что хочет секса, и те доверчиво звали ее к себе домой. После секса, когда клиент засыпал, она отпечатывала слепок ключей на кусочке мыла или пластилина, как получится. Потом Урий делал ключи, и они «заглядывали в гости» в дневное время, когда любитель неожиданных приятных знакомств был на работе. Когда их поймали, то посадили только Урия, потому что подельница была беременна – смягчающее обстоятельство. Ей дали условно, и она ждала милого, возила ему передачи. Но случился выкидыш, чему Урий был рад, потому что ее не любил, считал шлюхой и не планировал связывать с ней свою вольную жизнь. Толстая Марина, напротив, таскалась за ним как привязанная, заглядывала в глаза, даже ходила с его мамой в церковь («Две дуры, делать им нечего, ну пусть ходят…»).
Остальные ребята были попроще: Женька учился на электрика и играл в какой-то местной рок-группе, Ганс учился на программиста, Пашка работал столяром-краснодеревщиком… Все они были неплохими ребятами, незлыми, и вместе можно было весело поржать над шутками Тюбика, которому с нами не было так одиноко, попить пиваса, ну и вообще – погулять!
Урий сразу в меня влюбился. Я его отшила, и довольно грубо – мол, ты зэк и мне не пара. Тот не затаил обиду, хоть и явно расстроился, понял меня и снова переключился на Марину. Тут как по волшебству он стал мне резко симпатичен. Кроме того, я подумала, что это отличный способ затроллить мамашу, которая вечно меня кляла ни за что ни про что.
Я сказала ей, что решила выйти замуж за уголовника, а вовсе не за мента, как она мне предрекала, руководствуясь сексуальным опытом с моим отцом. Что он отличный парень и я рожу ему ребенка, а если его посадят – не беда, буду растить одна, но высшее образование получу. Чтобы та убедилась, что все серьезно, я позвала Урия в гости. Тот пришел с артефактом, книгой, которую спер в старинной церкви где-то под Лугой. Мы решили сдать ее в магазин старой книги во дворике на Литейном проспекте. Мама, увидев прореженную улыбку Урия, решила, что на меня навели порчу и приворожили. Поэтому она потащила меня к своей давней институтской подруге, гадалке Розе.
У Розиного мужа, реставратора, на одном из чердаков Петроградской стороны была мастерская, где Роза и принимала клиентов. Роза была экстрасенсом высокого уровня – среди ее клиенток была Лайма Вайкуле и другие звезды, поэтому она вполне могла расколдовать и меня от этой злой любви.
Мы пили чай, и Роза вдохновенно рассказывала маме, как стала целительницей. Оказывается, как-то ночью она проснулась от неожиданно яркого света. К ней в комнату через окно прилетели инопланетяне, и она оказалась у них на корабле, но это помнит смутно, потому что пришельцы пытались стереть ей память. Зато на следующее утро в Розе как по волшебству проснулся художественный талант, и она стала рисовать целебные полотна.
Гадала она по кусочку сахара. В идеале нужно было купить и повесить дома еще и картину для закрепления результата после гадания и молитв. Но на картину у мамы денег не оказалось, только на сеанс, хотя мы вежливо сказали, что работы очень хорошие, даже удивительно, как такое дарование внезапно открывается в человеке. Правда, было непонятно, что именно на них изображено, но я честно прикладывала руку, чтобы почувствовать тепло.
Тогда Роза попросила меня подержать в левой ладони кусочек сахара и стала по нему «смотреть» на Урия. Она уверила, что это не мой выбор, что мне позавидовала светлая подруга (лучшая подруга!) и она же «сделала» мне на Урия приворот. И что Роза может мне помочь, только надо следовать рекомендациям: каждый день натощак пить воду, которую она тут же и заговорила. Пошептав в пластиковую полторашку и трижды туда подув, Роза плотно закрутила пробку и протянула мне бутылку.
Я пообещала все выполнять, и мама отдала за сеанс немалую сумму, хотя, как старой знакомой, ей могли бы сделать скидон на услуги в связи с таким горем, как неразделенная любовь. Роза пригласила нас на следующий сеанс, предупредив, что полного эффекта с первого раза может не быть и лучше бы поработать как следует, потому что порча наведена сильная. Дочка ее Регина, заметила довольная мама на улице, умница, не то что я – работает в Avon и уже купила машину. Мамаша как раз принялась распространять косметику среди коллег и приятельниц, и Регина была ее вышестоящим звеном в сетевом маркетинге. То есть поездка имела как бы двойную выгоду.
Я пила воду три раза в день как полагается, но дружить с Ольгой не прекратила. Более того, как-то раз, когда я заболела и лежала с температурой сорок, а мама орала, что я симулирую, психанула и уехала на Просвет к Оле, решив, что там я хотя бы спокойно поправлюсь. Ребята купили мне лекарств, поили через каждый час чаем с малиной, а осталась я у Тюбика, который благородно переместился спать на кресло. На четвертый день мне стало получше, и в благодарность я сделала генеральную уборку в изрядно загаженной квартире. Он, когда с работы вернулся, глазам своим не поверил. Тогда Тюбик торговал в электричках необходимой дачникам мелочевкой, и ему было не до быта.
А следующим утром, когда я почувствовала в себе настоящие силы, решила выйти на улицу и прогуляться к Урию в гости, потому что одной целый день в квартире мне было скучно, а он единственный из всей тусы пока не работал. И случись же такая неприятность: я забыла ключи на серванте, а двери захлопнула. Ненавижу английские замки!
К Урию я не пошла – полетела. Весь день мы искали у его знакомых гвоздодер, чтобы отжать дверь до возвращения усталого Тюбика с работы. У одного подельника фомку спрятала мама, у другого ее сперли кореша… Когда мы таки нашли инструмент, выяснилось, что он не подходит. Урий свалил относить ломик, а я села на ступеньки в подъезде и заплакала. Мне было очень стыдно перед гостеприимным хозяином, и я не представляла, что делать. Еще я боялась, что Тюбик меня просто убьет, потому что ключи были в одном экземпляре.
Но когда он вернулся, то совсем не рассердился, только сказал, что болвана Урия тюрьма ничему не научила и что такие двери просто снимают с петель. Чаще прикрепляют к тросу и дергают лифтом, чтобы она вылетела сама, но раз у нас нет с собой троса, мы ее просто снимем и прислоним к стенке, а завтра уже решим, что делать дальше. Так мы и поступили.
На следующее утро я поехала мириться к маме. Та меня простила, но сказала, что, раз я болею, значит, порча не прошла и Роза – слишком слабый маг для такого серьезного заговора. Через газету она нашла другую тетеньку, православного психолога. Теперь мы ездили к Владимирскому рынку, и тетенька-маг читала над моей головой молитвы и водила руками и свечкой, периодически «замечая» у меня копоть, черный дым и прочие знаки сглаза. Я уставала, готовилась ночами к экзаменам, поэтому иногда придремывала на стуле. Это тоже был знак порчи, говорила православный психолог и махала свечкой активнее.
Мамаша отдала ей уже прилично бабла, и меня бесило, что она себе и нам с братом отказывает в каких-то нужных вещах и занимается подобной «херомантией», как выражался отец. Тогда мамаша стала вызывать эту милую женщину к нам на дом, и та, не будь дура, увеличила цену за визит почти вдвое. Я терпела месяц или полтора, но в один прекрасный вечер, когда я спала, чтобы позаниматься ночью в тишине, а целительница меня разбудила благостным голосом и велела идти на табурет, я вскочила, схватила ее за шею и закричала:
– Ах ты, сука! Еще раз ты возьмешь у нее деньги! Еще раз я тебя, тварь, в нашем доме увижу!
– Бесы, бесы! – радостно закричала эта святая женщина, отскочив от меня на приличное расстояние. – Видите?! Сейчас-то вы видите?!!
Мама зарыдала, но проводила гостью. На пороге та обиженно сказала, что работать со мной больше не будет, что я агрессивна и что бесы сильнее ее. Посоветовала ходить в церковь, держать пост, исповедаться перед батюшкой, который дальше расскажет, что надо делать. Чтобы загладить вину перед мамой и заработать на пачку сигарет, я отправилась с ней на утреннюю службу в церковь Святого Пантелеймона, предварительно озвучив ей, что согласна – важную работу по спасению души следует доверять настоящим специалистам, получившим соответствующее образование. Мы отстояли службу, мама подвела меня к священнику, и тот накрыл мою голову платком.
– Благословите меня, святой отец, – попросила я.
Священник перекрестил меня и дал поцеловать крест. Я, хоть и считала это негигиеничным, исполнила обряд.
– Кайся, дочь моя! – велел он.
Я молчала.
– Что ты молчишь? – В голосе попа послышалось раздражение. – Людей целая очередь, все ждут!
– Покайся, доченька! – заискивающе попросила мама, которая смиренно стояла рядом. – Ждут же люди, вон сколько…
Молчала я не из вредности. Я просто не знала, где согрешила. К тому же у меня было сильное похмелье, но в этом признаваться было вдвойне тупо.
– Я не знаю, в чем каяться и как, – наконец призналась я.
Священник рассердился:
– Ну и иди отсюда!
Мы перекрестились и вышли из церкви.
– Ну что ж ты не покаялась? – расстроилась мама.
Было солнечно. Мы медленно шли по улице Пестеля. Я воскликнула:
– Да в чем я перед тобой виновата?! Ну скажи, в чем?!
Домой мы дошли молча, и я принялась за скрипичные экзерсисы маме на радость в ее выходной день.
Надо было еще выучить много партий, чтобы сдать хор. Преподавательница Инна Романовна, худая женщина средних лет, меня сразу возненавидела. Первое время после перевода в колледж я опаздывала на ее занятия, из-за того что еще плохо ориентировалась в здании, а она, как назло, каждый раз меняла дислокацию – то актовый зал, то ее кабинет, то другой зал… Как выяснилось в конце года, вместо буковок «о» (опоздание) и «н» (нет студента) она на голубом глазу лепила мне в журнал двойки.
Одна двойка в конце года означала отчисление из колледжа. Сложилась парадоксальная ситуация: по вокалу выходила твердая пятерка, по хоровому дирижированию натягивали четыре, зато с хором возникли настоящие проблемы. К тому же я заметила, что если петь, скосив глаза к носу, то у Инны Романовны лицо становится похожим на узкую волчью морду.
Ну, я и рассказала об этом нескольким девочкам, которые повторили эксперимент и убедились в моей правоте на отчетном концерте. Выглядело со стороны это так, будто пел хор дебилок, а не будущих музыкальных педагогов. За меня заступались все преподаватели, но эта дрянь теперь наотрез отказывалась принимать у меня партии. Мне передали, что в кабинете у директора она завопила истерически: «Или она, или я!»
Я пошла унижаться в последний раз, хотя понимала, что это уже бесполезно. И правда, Инна сказала, что у меня была низкая посещаемость, что она не может допустить меня к экзамену и выхода из ситуации не видит.
– Какая же вы сука! – выпалила я в сердцах и громко хлопнула дверью, успев заметить на ее лице довольную улыбку.
В женском туалете я написала черным маркером на кафеле: «Инна Романовна мразь» – и там же помянула свою учебу с бывшими однокурсниками. Так с моим музыкальным образованием было покончено: к черту эту консерваторию, к черту все на свете, раз так можно взять и вытурить человека из-за какого-то поганого хора. Я сказала маме, что больше никогда, никогда не возьму в руки скрипку, и мама согласилась, что Инна придиралась ко мне, а может, хотела взятку и что она совершенно чокнутая.
Тем временем мой младший брат отличался завидной стабильностью – учился весь год в одной и той же школе рядом с домом. Звезд с неба не хватал. Читал фантастов. Когда окончил девятый класс, то попросился отметить выпускной в нашей неблагополучной компании на Просвете. Естественно, мы решили его не обламывать, потому что новыми друзьями он за этот год обзавестись так и не успел. По улицам бродили пьяные подростки, а мы чинно пили дома у Тюбика за светлый праздник, один из первых шагов во взрослую жизнь. Было около полуночи, и входная дверь не закрывалась – кто-то уходил, кто-то приходил, но мы с братом глазам своим не поверили, когда в квартиру Тюбана нежданно зашли наши родители.
Мамаша тут же заметалась по комнате кругами и завыла как сирена:
– Ты посмотри!!! Мои дети в этом бомжатнике! Эта сука притащила сюда своего несовершеннолетнего брата и здесь его развращают!
Отец, старательно делая вид, что она обращается к невидимому зрителю или Богу, прошел на кухню и плюхнулся на табурет.
– Может, за коньячком сбегаешь? – спросил он патлатого Женьку. Тот испугался и отказался.
– Мы тут не пьем! Вы что! – подтвердил Паша, почти незаметно убирая водку под стол.
– Ну и дураки, я бы вам денег дал. А теперь не дам! – обозлился отец.
– Забирай их, говорю тебе, забирай! Тут уголовники, алкоголики, наркоманы… – нагнетала мама интригу.
Отец смотрел в окно на Сиреневый бульвар. Было видно, что он здорово устал.




























