444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Мария Панкевич » Долина красоты » Текст книги (страница 6)
Долина красоты
  • Текст добавлен: 30 декабря 2021, 17:00

Текст книги "Долина красоты"


Автор книги: Мария Панкевич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Да, конечно, я останусь, потому что смысла возвращаться теперь нет. Ты все предугадала и сделала все, как сочла нужным. Возвращайся домой, мамми, я зигую тебе, ты – настоящий стратег!

Проходит томительный, душный, отвратительный июнь. А дальше случается настоящий прикол: в Новороссийск приезжает мой отец! Вот почему мамаша выгнала Стаса! Я-то эгоистично думала, из-за меня, но нет, нет…

Дальше – больше, родители вместе приезжают в школу ко мне! Сладкая парочка – американские джинсы и белая кружевная юбка в духе Кавалли, будто и не расставались вовсе, в таком духовном единении.

Когда я увидела отца, руки ему была готова целовать, такая безумная у меня возникла надежда, что вот и все, конец этому бесконечному хождению по мукам! Что он вдруг проникнется и избавит. Вразумит мамашу, в конце концов. Но та настаивает на беседе с директором.

И вот, наконец, мы «всей семьей» в кабинете у Щетинина.

«Смотри, Батька, у меня есть настоящий папа, ты мне никто, понял?» – думаю я, подняв подбородок.

Внезапно Пихал Метрович ссучивается, проявляет себя как реальная дрянь – ни с того ни с сего начинает на меня жаловаться! Что я непокорная и якобы агрессивная. Хватает меня за запястье и ловко его выворачивает, показывая папе мои чуть отросшие ногти.

– Вы понимаете, что мы занимаемся рукопашным боем… Ваша дочь может оцарапать лицеистов! – лицемерно негодует он.

Я вырываю руку. Противно, что он ко мне прикасается.

– Видите! – торжествующе замечает Щетинин.

– Вижу, вижу… – спокойно говорит отец.

Я молча сижу с прямой спиной. Кажется очень важным именно сейчас не горбиться.

– Слишком она у вас гордая! – продолжает Щетинин язвительно.

– В меня! – говорит папочка.

Почему-то все замолкают, и некоторое время царит моя любимая госпожа Пауза.

Только мама некстати замечает:

– Да и ты в молодости все время за это по роже получал…

– Получал! Сейчас поумнел… – даже без иронии комментирует отец.

Когда родители выводят меня в поселок, я начинаю плакать. Я знаю, мужчины не любят слезы, мой отец их тоже ненавидит. Но я не могу остановиться. Я рыдаю так, будто меня собрались принести в жертву, и, конечно, через какое-то время отец уходит, а за ним бежит и мамаша.

Я наконец остаюсь одна почти за пределами центра, но не трогаюсь с места. Деревянный стол, лавка, за спиной центр, впереди какие-то горы. Кажется, я впервые решила, что могу расслабиться и поныть. Даже магазин рядом меня совсем не интересует.

Такая слабачка – целый год в школе, а я могу только всхлипывать и повторять: «Я не хочу там учиться, не хочу!» Так проходит часа четыре.

Отец возвращается с прогулки, одна и та же картинка ему явно надоела. Он хлопает меня по плечу: «Я посмотрел. Нормальная школа. Давай, удачи!»

С матерью папа тоже не остается; ни Черное море, ни прочие привычные наслаждения ему не интересны. Брат провожает его до вагона и там тоже дает слабину:

– Папа! Забери меня в Питер!

– В Питер? – удивляется отец. – А на хрена ты мне там нужен?

Скорый поезд увозит его навстречу юной любовнице, друзьям и работе. А мы остаемся – неприкаянные и несчастные, каждый по-своему.

Мне-то хорошо, у меня хотя бы есть занятия, к тому же за год с лишним я все же привыкла к школе. Каково брату после такого унижения – подумать страшно. Мама тоже раздавлена. Она надеялась, батя проникнется. Как же.

«Уговори брата поступить в школу! – требует теперь мамаша. – Я на вас полжизни угробила… Люди по театрам, по музеям ходили, а я с вами тягалась по поликлиникам… То у одного сопли, то у второго… Водила вас в филармонию, в Русский музей, а толку от этого? Выросли хамами. Брат твой меня уже вымотал. Теперь мопед ему купи… откуда у меня деньги на мопед?»

Энергией мамаши можно свернуть горы, что окружают долину красоты. И действительно, вот и мой мелкий появляется в Текосе, такой смешной и непривычный, за этот год он так вымахал, выше меня теперь. Вертит головой туда-сюда, похож на воробышка. У нас нет времени толком пообщаться, да и не дают откровенничать. Жизнь в школе бурлит и бьет ключом. То его дернут на Рыбный стан (братик привозит мне оттуда чудо морское, засушенного морского конька), то я уезжаю работать, ведь снова наступило лето и начались сады: клубника, черешня, вишня…

Я прошу девочек в комнате присматривать за брательником, они ему нет-нет чаек вынесут потихоньку, если меня нет. Он успевает рассказать то, что я и без него знала. Что за месяц до окончания учебного года мамаша начала изводить Стаса особенно сильно. Что он не хотел уезжать, но она его выгнала. Что она сама купила ему билет на автобус и спровадила, пока брат был в своей обычной школе на уроках.

Когда он вернулся и не застал дома Стаса, то в самом деле чуть не придушил мамашу – поднял ее за горло в воздух, и она испугалась, орала как резаная и проклинала нас и нашего отца. Но брат проявил характер и все же заставил купить два билета на автобус до Анапы и «выбил инфу про бар», куда поехал Стас. Притащил мамашу в эту забегаловку, но Стас там уже не работал, да и работал ли он там вообще? Никто ничего толком сказать не мог, мамаша же только истерила.

«Потеряли мы Стасика!» – печально резюмировал мелкий. Я чуть не заплакала после этих слов, да и у брата глаза были на мокром месте. Стас был нашим настоящим другом: умным, веселым, ироничным, сильным.

Из-за этой гнетущей ситуации у меня пропало всякое желание жить и бороться. Это заметили и, подгадав момент, когда людей, которые за меня заступались, в центре не было, собрали круг девчат. На нем мне популярно объяснили, что я «не прохожу по полю» и что пора отправляться домой.

Стыдно вспомнить, но я даже плакала перед этими глупыми гарпиями и просила меня оставить… Пускай с ошибками, пускай с недочетами – но мы учились, и учились страстно. Я уже боялась того, что вне центра. Хоть мне и было там плохо, но я смирилась с жизнью в школе. Я знала, что мать начнет на меня орать, боялась ее криков и слез, не понимала, что делать дальше.

Позже я узнала, что заключенные, которые много лет пробыли в зоне, боятся выходить на волю. В тюрьме им все знакомо, а что делать на свободе – непонятно, часто их там никто и не ждет. Почему-то человеческая психика так по-дурацки устроена. Мы быстро привыкаем и к плохому, и к хорошему; все мы боимся завтрашнего дня.

Несколько часов я прождала у пасеки возле Красного дома, где жил Щетинин, его семья и несколько верных дивчин, чтобы с ним поговорить, но директор так и не вышел, наверное, неспроста. Значит, решение было принято однозначное и он не хотел со мной ничего обсуждать. Тогда я отправилась собирать вещи. Это заняло от силы минут пятнадцать.

В центре я прожила больше года, но меня никто не отвез к матери в Новороссийск, никого не интересовало, как я довезу вещи и живой ли доеду я до дома, денег на дорогу мне не дали, билет на автобус не купили. Свободных машин, сказали, тоже нет. Я попрощалась со своими немногочисленными друзьями, они помогли вынести вещи. Пообещала, что непременно буду писать письма, что буду по ним скучать.

Брат просил меня не уезжать, но я не могла ничего поделать, попросила лишь продержаться столько, сколько сможет. Он выдержал всего лишь три недели, зато продал свою старую школьную сумку мелкому якутенку аж за шестьсот рублей и на эти деньги приехал домой бухой как король.

Я так замутить не смекнула, глупая, и в шестнадцать лет оказалась со всем своим нехитрым скарбом на трассе одна без копейки денег. Хорошая штука автостоп, правда, и так славно, что на свете еще остались люди, чьи сердца не очерствели окончательно. И вот я уже смотрю на серую извивающуюся дорогу через лобовое стекло, по которому стекают капельки дождя. В машине тепло, даже душно. Негромко работает радио, водитель неразговорчив, что к лучшему. Мне есть о чем подумать по дороге домой.

Я все думаю о центре и о тех, кто там остался.

Странно, но я сейчас ничего не чувствую – ни облегчения, ни радости, ни горя, ни тревоги. Это придет со временем.

Щетинин уверял, что он построил Школу Радости, но он врал.

Мы, лицеисты, называли центр Школой Выживания, но мы ошибались.

Это была Школа Подвигов.

* * *

…Мне еще долго снились центр и Михаил Петрович Щетинин. Целую вечность было ощущение, что за мной следят, – настоящая паранойя. Я стала совсем тихой, не возражала мамаше, отвечала только: «Как ты хочешь, мамочка!» – о чем она всегда и мечтала.

Неожиданно мама вспомнила, что я училась в музыкальной школе, и задумала снова сделать из меня скрипачку. Трудно вспомнить программу, когда больше года вместо гамм и арпеджио чистишь картошку, режешь лук и работаешь на стройке, но нет ничего невозможного. И простенький концерт Вивальди вновь зазвучал под моими неловкими пальцами – «ми, ля-ля-ля, до-си-ля, до-си-ля…»

Я легко сдала вступительные экзамены и без каких-либо взяток поступила в осенний дополнительный набор в музыкальное училище города Новороссийска. Возвращаться в Петербург мама по-прежнему отказывалась наотрез, мотивируя это тем, что у нее пошел бизнес. Она вступила в ряды косметологов еще нескольких компаний (чертов сетевой маркетинг!), продавала новым подружкам какое-то необычное мыло, целебную китайскую зубную пасту, а осенью открыла с подругой ларек косметики в холле Первой городской больницы, где та работала и где дежурила в свободное от учебы время я. Дела объективно шли так себе, но настрой у мамы был оптимистичным, а это в бизнесе немаловажно.

Наконец у меня появились веселые друзья, которые импровизировали джаз на двух роялях и научили меня бухать паленую водку. Бутылка тогда стоила всего лишь восемнадцать рублей. Бабка на рынке доставала нам ее мокрой из ведра с цветами, которыми торговала, и лихо заворачивала в газетку, приговаривая: «Вот и мои девочки пришли!»

Заниматься можно было прямо в Цемесской роще за музучилищем. С педагогами я сразу нашла общий язык, и меня зауважали. Как представитель музыкального училища вступила в Комитет по делам молодежи, за это мне повысили стипендию.

На одном из собраний студентов попросили организовать творческий номер для «Бала молодой семьи» в станице Натухаевской. Обещали немного денег, много славы и давили на жалость к молодым семьям. Стало понятно, что не откреститься, и мы решили сколотить бэнд.

В свете этого события мы долго готовились: выбрали четыре песни (одна из них – Yesterday), на репетициях много бухали и обзывали друг друга бездарями, хотя у нас в команде был лучший гитарист края, лучший барабанщик края и вишенка на торте – моя новая, первая после Алекс и до сих пор самая близкая подруга Рита на клавишах, лауреат всевозможных конкурсов. Вокалисткой была я.

За нами приехал микроавтобус и погрузил инструменты с нашим коллективом. Мы были на разогреве, после на сцене сельского клуба выступали кавээнщики из Сочи, «Утомленные солнцем». Тогда они не были так популярны. Я впервые познала терпкий вкус славы. В клубе обступили местные, поили самогоном, просили сыграть на бис. Мы улыбались, играли, пели и переманили весь народ с соседней «кислотной» дискотеки. Как сейчас помню, пишу черным маркером на волосатой руке: «Гиви от Маши из Питера…»

Организатор бала Фарид обещал нам заплатить, но накурился и предложил выдать заработок призами – мягкими игрушками. Я отказалась, Рита даже зашипела от злости. Зато про нас написали в местной газете.

Мой младший брат в это время учился в обычной школе и терроризировал мамашу требованиями купить мотороллер. Она просила меня его образумить. Пришлось позвать в гости двоих своих друзей, барабанщика Серегу и гитариста Руслана. Те соврали брату, что работают в полиции, и разыграли беседу как по нотам – добрый следователь/злой следователь. Никто его не бил, ну, может, один раз несильно тряханули, когда малыш начал хамить. И на следующий же день он совершил неожиданный ход буквой «Г» – убежал из дома, да не один, а в компании двух своих одноклассников, длинного Романа и толстяка Павла.

Сейчас я думаю, что это было лишним. Хотя мамаша и просила меня помочь ей урезонить «малолетнего хулигана», неудивительно, что виноватой осталась в этой ситуации я, только я и мои «друзья-алкоголики», которые выжили «несчастного ребенка» из дома. Больше всего меня поражало в матушке всегда именно это – талант перевернуть все с ног на голову и оставить меня виноватой в любом случае. Конечно, с одной стороны, в том, что брат ушел в школу и не вернулся, моей вины не было. Пусть бы он дальше обзывал мать дурой и сукой, посылал ее на три буквы и мстил за то, что она слила нашего друга Стасика. Но я встала на ее сторону и теперь за это расплачивалась.

Мать позвонила в Питер и попросила отца принять участие в поисках. Тот посоветовал ей написать заявление: «Пусть менты ищут гаденышей!» По телевизору бегущей строкой шла новость о том, что брат с друзьями в розыске. Я не особо переживала, зная, что трем приятелям, которым уже по четырнадцать лет, вместе не будет скучно. В свободное время мы занимались бесполезной, но успокаивающей деятельностью: дарили распечатанные фотки братца в старой коричневой куртке водителям автобусов и маршруток, обклеивали ими доски объявлений…

Если мама Ромы призналась, что сынок у них шизофреник и у него бывают весенне-осенние обострения, то в случае с Пашей было совсем непонятно, что его потянуло на приключения. Больше всего этот подросток любил вкусно и много покушать, семья у них была полной и жила в достатке. Поэтому, пока три мамы рыдали в голос и пили вечерами коньяк, я решила разыскать блудного брата.

Для начала я попросила друзей мне помочь. Мы поехали к еще одному однокласснику ребяток и припугнули говнюка так, что тот перестал секретничать и рассказал следующую невероятную историю. Думаю, что не зря я намотала на кулак хорошую цепь и нанесла мелкому хитрецу несколько легких ударов; сработало.

Оказывается, план побега родился в голове моего брата еще летом, когда отец не захотел забрать его с собой в Питер. К тому же мама выбросила домашнее животное брата – крысу, которую они завели еще вместе со Стасом. Бежать они решили через Белоруссию прямиком в Париж, потому что в гимназии братца учили французскому языку. Доехать до Славянска-на-Кубани автостопом или на товарняке, идти лесами, пограничников подкупить или перестрелять – и вот она, Эйфелева башня.

Пацаны долго готовились и разрабатывали маршрут. Рома украл у отчима-дальнобойщика из гаража газовый пистолет, переделанный на боевой, а у своей мамы – все золото. Паша украл канистру обычного спирта, сухого спирта, деньги и золото. Наш малышок поступил аналогично. Золото они продали цыганам на рынке. Понимая, что их будут искать, спрятались в заброшенном домике лесника под Анапой, и теперь я знала, где это место.

Я бы на месте мамаши больше печалилась о материальном ущербе, что нанес ей мелкий негодяй, но решила ей все рассказать. И уже следующим утром вместо моих занятий мы поехали в Тоннельную искать тот самый домик по карте, которую нарисовал мне (под небольшими пытками) мелкий их дружок. Нужное строение мы нашли, но немного опоздали. Угли были чуть теплыми, а пацанов уже и след простыл.

В то же время Пашины родители сообщили, что их мальчик уже дома, а наш с Ромкой «еще где-то бегает». Маму это поразило до глубины души: как так? Я же логично предположила, что домашний Пашка не выдержал говнистого характера моего единокровного братца.

Следователь рассказала, что романтическая идея побега разонравилась Паше уже через неделю. Друзья жили в домике лесника, мимо проходили товарные поезда, и каждую ночь ребята вспрыгивали и забирались в вагоны, чтобы покинуть край и приблизиться к заветной цели. Но жирдяй Паша падал, и им приходилось тоже спрыгивать. Бросить толстяка они не могли, поэтому решили принудительно обратить его в ЗОЖ – лишили еды и заставили приседать и отжиматься. Новая жизнь Паше пришлась совсем не по нраву, ведь дома с ним были заботливы и ласковы, хорошо и вкусно кормили… В лицах одноклассников он разглядел злодеев, что лишают его любимого развлечения – пожрать. Поэтому он решил их обхитрить и вернуться в семью.

Сделав вид, что полностью согласен с требованиями Ромы и Коли похудеть, Паша предложил им свою помощь: сгонять в Анапу, закупиться водкой и едой. Там он подло позвонил мамке из телефона-автомата, пожаловался на извергов и выразил желание снова ежедневно ходить в школу. Но дело должно было быть провернуто так, чтобы мой брат и Рома думали, что Паша исчез из их компании вследствие каких-то внешних непреодолимых обстоятельств, – он справедливо опасался мести. Мама Паши согласилась, и тогда Паша сказал ей, в какое время ребята будут проходить, по какой дороге, назвал ориентиры. Что характерно, сучка не сказала об этом ни слова ни следователю, ни другим мамашам, горюющим по сыночкам. Материнская любовь и совесть зачастую вещи несовместные.

…Вот влачатся по пыльной дороге грязные скитальцы – Рома, Паша и мой брат. Вдруг мимо проезжает машина, останавливается, из нее выскакивают двое мужиков и тащат Пашку в машину. Тот упирается, кричит: «Друзья, помогите!» Мой брат пытается вырвать друга из их лап и дерется, как львеныш, Рома из-за дерева палит в них из газового ствола, украденного у папы, трясущимися руками, но им удается запихать Пашу в машину и скрыться…

Друзья логично решили, что их одноклассника похитили. Погоревали… и в ту же ночь спокойно запрыгнули на товарняк, который повез их в сторону Краснодара. Рома бы расстроился еще больше, если бы понял, что чуть не убил Пашиного папу и родного дядю, но пока он об этом ничего не знал.

Всю ночь шел дождь. Под южным небом в товарном вагоне мальчики промокли до нитки и решили купить в Краснодаре водки, чтобы согреться. Согрелись, пошли еще за одной бутылкой. К несчастью для них, магазин находился прямо у отдела милиции. Там их и взяли – ориентировки были разосланы по всему краю.

За двести долларов менты «забыли» о Ромином пистолете. Еще за двести разрешили курить в клетке свои сигареты. Водили их по очереди на допросы, устраивали очные ставки… Рома-таки раскололся и дал телефон своей матери. Она приехала на машине и забрала их с моим братом из отдела.

«Ваш-то еще ничего парень, – пожаловались ей сотрудники. – А второй – натуральный волчонок!»

Да, мой братец ушел в глухую молчанку, только «зыркал». О том, что милый младшенький дома, я узнала в шесть утра, проснувшись от вони. «Привет, – говорю. – Ты что, в говне купался? Где тебя черти носили?»

Брат ничего не ответил и картинно вышел курить во двор. Мамаша заголосила и отправилась в дом спать. Так наша семья снова сохранила относительную целостность, даже папа по телефону обрадовался, что сын нашелся: «Вези обратно! В Суворовском училище по нему скучают!»

Только теперь уже я в Питер не хотела совершенно. После школы Щетинина я почувствовала такую невероятную свободу – творчество, музыка, уважение со стороны педагогов, друзья и подруги, на пятьдесят рублей можно пожарить картошки и напиться в сраку, – что на малую родину меня ну вот никак не тянуло.

«Поезжай, – говорила я маме. – Бери брата, и оставьте меня уже наконец в покое. Я буду в переходе на скрипочке играть, жить, слава богу, есть где, училище закончу, устроюсь преподавать… Летом увидимся! Поезжай, я тут легко и хорошо проживу без вас!»

Так бы и было. Я обожала наших педагогов, это были хорошие, умные, неравнодушные к судьбам студентов люди. За полгода я пропустила всего один учебный день – лежала с высокой температурой. Тем же вечером ко мне пришло человек двадцать из училища, принесли задания, вылечили водярой с перцем и медом, и уже на следующий день в восемь утра я была на занятиях.

У меня появилась лучшая подруга Рита (о ней я уже упоминала), которая к своим четырнадцати годам собрала немало лавров как пианистка – за нее боролись лучшие педагоги края, но ее ждали по выпуску в консерватории в Москве. «Ребенок года» Новороссийска, стипендиат Международной премии «Новые имена», лауреат Международного конкурса в Италии… Я не могла себе представить жизни без наших с ней приключений. Ритины родители, кстати, вполне могли и в те годы меня не переваривали, и только позже, когда я немного поумнела, мы наладили отношения.

Как-то они уехали на сутки в Краснодар, оставив на хозяйстве бабушку. Рита, появившись утром в курилке музучилища и вытащив пачку синего «Русского стиля», торжественно провозгласила: «Гай-гуй, Махачкала! Гуляем!!!» Народу, желающего попасть на праздник, было немало. Вход стоил сто рублей, плюс у Риты был поклонник – Ваня по фамилии Пердоляк. Конечно, он сразу получил очевидное прозвище Пердуляк. Ему было шестнадцать, он подрабатывал на автозаправке у своего отца и подарил Рите серебряное колечко. Его мы решили взять с собой как поставщика неиссякаемого источника алкоголя.

Наверное, Ритины родители и в кошмарном сне не могли представить, что в их доме может поместиться столько подростков. Бабушка была изгнана, закрыта внучкой на замок, и началось веселье. В одной половине дома затусили местные, Ритины друзья из Кабардинки. Они включили на видаке порнуху и подозрительно затихли. У нас же звучал синтезатор и гитары пели под звон рюмок и тосты типа: «Чтоб стоял и деньги были», «За то, чтобы мы давали и расцветали», ну и, конечно, «За искусство». Тогда только-только вышел альбом «25-й кадр» группы «Сплин», и еще долго над засыпающей Кабардинкой раздавалось: «Мое сердце остановилось, мое сердце за-мер-ло-о-о-о!»

Пердуляка мы решили «выключить» сразу, чтобы он не приставал к Рите. С этой целью она нехило подливала ему водки в пиво, один раз он даже почти заметил, но мы его отвлекли, и он покорно все выпил. Неудивительно, что скоро он заснул за столом. Рита вытащила у него кошелек, чтобы купить еще бухача, мы подняли его за руки-ноги и вынесли во двор – покемарить.

Пожаловал местный Ритин поклонник, взрослый алкоголик двадцати семи лет. Его постигла та же участь. Впрочем, наши с Ритосом силы тоже иссякали, поэтому на лавку во дворе мы смогли закинуть его не с первого раза – промахивались, он падал и бился башкой о бетон, но не просыпался. «А-а-а-а-а-а! – психанула Рита. – Ну, в последний раз…» Когда сосредоточишься, все получается, и второй кавалер тоже прикорнул рядышком с доном Пердуляком.

Мы подремали пару часов на кровати Ритиных родителей прямо в куртках, умылись и поехали на занятия в училище. Рита немного переживала, потому что, когда мы приехали в гости, холодильник ломился от еды. Но гости «поиграли в саранчу», и теперь нам нечем было даже позавтракать – одинокая вялая морковка валялась на нижней полке, и то ее кто-то надгрыз.

Ухажеры все дрыхли как убитые. Мы их вынесли из двора и кинули под забор в крапиву. На маршрутку денег не осталось, поэтому всю дорогу мы пели водителю под гитару русский рок. На уроки мы приехали вовремя, но расплата была неминуемой. Пока мы ждали преподавателя по гармонии, Рита, обладающая фантастической интуицией, вдруг занервничала и, бормоча: «Кажется, паханы, в натуре, паханы…» – ломанулась через задний двор столовой, охраняемый большими собаками, в Цемесскую рощу. Я как раз отвлеклась и ничего не слышала и не видела, но ровно через минуту у кабинета нарисовались два очень злых взрослых человека.

– Кто здесь Маша?! – грозно вопросила Ритина мама.

Все промолчали. Она принюхалась.

– Маша – это ты! – обвинительно воскликнула она.

Я не стала ничего говорить, потому что было не вставить ни слова, да и перегар меня выдавал.

– Мои розы усыпаны бычками по самые бутоны! Бабушку закрыли в комнате, все сожрали! Где Рита?! Дай мне адрес твоих родителей! – требовала она.

Я ответила, что сирота. Тогда она пошла узнать адрес мамаши в учебной части. Отец в это время поймал Риту в роще, таки приволок ее к порогу альма-матер и запихал в красную «Оку». Она рыдала и сопротивлялась. Мы не могли ничего поделать, поэтому просто вышли всей группой на крыльцо музыкального училища и кидали им зиги.

Как говорится, беда не приходит одна. Совпадение или нет, но как раз накануне нашего первого веселого сейшена в Кабардинке моя мамаша пошла на очередную жертву и расход и приперла нам домой пианино «Кубань» благородного коричневого цвета. До этого я спокойно занималась на инструменте в училище, что меня вполне устраивало, потому что дома тогда можно было только ночевать. Теперь поводов оставаться вечерами там и брать класс у меня было меньше.

Но мама ждала моей радости по поводу пианинки! Я же вовсе не приехала ночевать, причем впервые, и ее разум помутился от бешенства, особенно когда она увидела под нашим забором красную «Оку» с плачущей Ритой внутри.

«С кем еще они бухали?!» – кричала Ритина мама на мою. «А вон на горе живет один дурак, – ответствовала мамми. – Сашкой зовут, вот он их и спаивает!»

Красная «Ока» направилась к дому еще одного нашего друга, шестнадцатилетнего гопника Сашки. Он в это время ел поварешкой из кастрюли холодный борщ и улыбался от удовольствия. Машина остановилась у его калитки. На лавке у забора задумчиво покуривал его дед.

– Кто здесь Сашка? – строго спросил Ритин папа.

Дед растерялся.

– Ну, я…

Мама Риты начала кричать, что посадит его, но отец оказался сообразительнее и остановил ее:

– Помолчи! А есть другой Саша? Помоложе?

– Есть! – обрадовался дед и провел их на кухню, где Саша расправлялся с борщом.

– Ты знаешь Риту?! – закричала ее мама на него.

– Какую Риту? – удивился тот.

– Где ты был сегодня ночью?

– А-а-а! – сообразил Сашка и невольно заулыбался еще шире. – Риту! Та конечно знаю…

Они недавно начали встречаться.

Произнеся мантры в духе: «Да если ты еще раз… да к этой девочке хотя бы подойдешь… да мы тебя в тюрьму…» – довольные мщением Ритины родители уехали в Кабардинку. Моя мать в это время на всех парах неслась в музыкальное училище. Я как раз курила в перерыве за углом, обернулась и увидела ее искаженное гневом лицо: «Ах ты, сучка… Я тебе инструмент на последние деньги… А ты! Еще и куришь!»

Она сорвала с меня темные очки, Ритин подарок, и, как Терминатор, раздавила их в кулаке. Осколки посыпались на бетон, но на ее руке не осталось ни царапины. До этого я такие трюки видела только в кино. Мать стала бить меня по лицу, проклинать и выдирать волосы.

Это странное чувство – когда человек, твоя мама, тебя избивает на глазах твоих друзей, а ты не можешь ни дать сдачи, ни толкнуть. Остается только терпеть унижения, и за что? За то, что я один раз осталась спать у подруги.

Ничего, что полтора года меня почти не было дома?! Еще и этот гроб с музыкой притарабанила, лучше бы брату куртку новую купила, ходит в школу как бомжонок.

– Как ты смеешь?! Прекрати! Я тебя ненавижу! – выдохнула я.

Она страшно побледнела:

– Неблагодарная тварь! Ты не человек, ты говно, ты мое говно! Я тебя высрала и ты же меня ненавидишь! Ну, придешь домой, сука, я тебе устрою пианино! – развернулась и уехала на троллейбусе домой, оставив меня в отчаянии.

Что я ей сделала? Меня дома не видно. Ушла в полвосьмого утра, пришла в одиннадцать вечера, поела, вымыла гору грязной посуды и спать. Рите родители дают по двести рублей в день, а мне мамаша отстегивает то двадцать пять, то тридцать на проезд. Мой долг буфетчице достиг небывалых высот, хотя я ем только пирожок в день, если Рита не накормит, и домой всегда возвращаюсь пешком, чтобы не тратиться на троллейбус, а это полтора часа ходьбы. Я понимаю, тяжело, ничего не прошу, чтобы не раздражать лишний раз, и все равно я плохая. Что бы я ни сделала, я плохая.

Хорошие итальянские очки было никак не склеить.

Понятное дело, я попросила у мамы прощения. Мы типа помирились: «Ты только занимайся, доченька!» Риту не сразу, но перестали жестко контролить, стали отпускать погулять. Чтобы нас примирить с мамой, она пришла в гости и сыграла ей «Бабочек» Шумана на «Кубани». Мать восхищалась ее талантом, но это был в первую очередь большой труд и уже потом пресловутый дар.

Рита занималась по шесть часов в день минимум. Я – в два раза меньше, но и не претендовала на гениальность в музыкальном плане. Думала, что нужно получить диплом, потом какой-нибудь оркестрик или… преподавать в училище. Нигде мне не было так хорошо и весело, как среди музыкантов.

Когда мы с Ритосом устраивали какой-нибудь веселый кипеж, за нас всегда вписывался добрейший директор училища Владимир Владимирович Зубов. Преподавательница по музыкальной литературе впервые за тридцать лет работы повысила голос, когда мы с подругой кидались записками на занятиях: «Ко мне на занятия либо с педагогом по специальности, либо с родителями!» Мы с Ритой переглянулись и сразу пошли к директору – доверие было полным. Он преподавал контрабас, и все два контрабасиста нашего училища были в меня платонически влюблены. Потом одному из них дал по роже наш друг-альтист, и в училище остался только анапский панк, который жрал в каморке аптечные колеса, которые вырубал у друга-шизофреника, вместо того чтобы заниматься. С учениками директору не очень повезло, но нас с Ритой он спасал от всех проблем.

Жена директора преподавала мне фортепиано. Ее звали Ларисой Тарасовной, но муж любя называл ее Ларисой Тарзановной. Когда я входила в класс, она вздыхала облегченно: «Ой, это ты? Ну слава богу… Закрывай на замок, открою окно, покурим… Задолбали эти бараны…» У нее был поклонник – капитан дальнего плавания, который привозил ей из-за моря крутые цветные телефоны с играми, тогда это было почти чудо.

Несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте, Лариса Тарзановна была нам с Ритой подругой. Она была такой же, как и мы, не «перекошенной страданием», а молодой, веселой, с короткими красными волосами. Ей было не все равно, что творится у тебя на душе, с кем ты дружишь, как дела дома.

Дела были плохо. Теперь мама твердила о возвращении в Петербург каждый божий день, точнее, вечер.

– Ему уже четырнадцать! Пора делать паспорт! – наконец сообразила она, хотя прошло больше полугода со дня рождения брата.

– Я сдам экзамены и подожду вас здесь! – отвечала я твердо.

– Не-е-е-е-ет, я тебя тут не брошу! С этими алкашами! Поедешь с нами. Каникулы в Петербурге! Да Рита тебе завидовать будет!

Я меньше всего хотела, чтобы Рита мне завидовала. Мы вовсю готовились к капустнику, к сессии, понятное дело, у нас была куча планов по отмечалову.

– Разве я тут брошу нашу собачку?! – давила мама. – Марсик без нас пропадет! Вернемся, я тебе обещаю! Только на зимние каникулы! Туда и сюда! Я тебе клянусь!

Меня от этих разговоров душили тоска и злость. Я хорошо знала цену мамашиным словам, поэтому ей не верила.

– Ты мне не веришь?! Какая же ты скотина! Родной матери не веришь! Как же тебе не стыдно?! Чем ты мне платишь? Я хоть раз твоих друзей сраных поперла отсюда? Сидите во дворе, курите, орете с гитарами, соседи должны это слушать… Кто тебе дороже: какая-то Ритка из села или родная мать?!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю