Текст книги "Реверанс судьбы (СИ)"
Автор книги: Мария Высоцкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)
Мария Высоцкая
Реверанс судьбы
Пролог
Задохнулась. Его голос. Ее словно откинуло во времени, словно не было всех этих прожитых лет. Этих бессонных ночей и убивающей ее боли.
Сдавила горло пальцами, медленно вдыхая. Успокоиться, ей необходимо успокоиться. На глазах выступили слезы. Положила на лоб ладонь, закусывая губы до дикой, едкой боли. Нервно обняла себя руками. И черт ее дёрнул надеть платье без рукавов. Боже, как же холодно. Словно поблизости расположился айсберг. А он и расположился. Стоит там, к ней спиной, что-то обсуждает с Мишей. Мельком пробежала по нему взглядом, резко отворачиваясь. Смотрела на него робко, исподтишка. Не верила, не верила, что ее до сих пор не отпустило. Прошло несколько лет. Несколько гребенных лет… развернулась на пятках, желая ускользнуть. Шагнула в сторону, несмело поднимая глаза.
Прошибло, вынесло на тысячи километров. Он смотрел на неё своим суровым, темным взглядом. Кивнул, отсалютовав бокалом. Вера замерла, закусывая губы в немой улыбке. Отчётливо слышала стук своего сердца. Каждый удар ломал рёбра. Агония. Липкий страх, подпоясанный волнением. Сжала пальцы в кулаки, мысленно мужаясь. Кивнула в ответ, а в душе словно что-то оборвалось. Уголки губ истерично поползли наверх, а на плечо легла тёплая рука.
– Вер,– Андрей нежно коснулся губами ее щеки, возвращая в реальность, – ты ледяная вся, идём в зал,– накинул свой пиджак на ее подрагивающие плечи.
– Да,– словно отошла ото сна, – идем,– хаотично орошала его руками, плечо, локоть, ладони…,– пошли,– с силой ухватилась за него, словно за спасательный круг.
В зале она ещё долго не могла прийти в себя. Сжимала салфетку, страшась каждого вздоха. Зал наполнился музыкой и чужими разговорами. Улыбки, блеск глаз, смех… только ее не было. Не существовало. Устало повернула голову в сторону выхода, неимоверно хотелось уйти из этого места. Раньше она бы так и сделала, не задумываясь, сбежала, теперь же, сидела, словно ее приклеили к стулу. Не имела права уйти. Не имела права портить праздник. Больше ни на что не имела права …
Артём быстро сбежал по лестнице, она уловила его спешащих силуэт… Рот наполнился горечью.
Глава 1
«Прошло ровно 24 часа. 24 часа ада. Моего персонального, выстроенного по параметрам ада. Интересно сколько он продлиться?»
Хотелось сдохнуть. Выть в подушку беспрестанно, не могла так больше. Все мысли заняты им. Везде он, в запахах, звуках, проходящих мимо людях. Вернулась в свою квартиру, но теперь она казалось чужой. Словно она здесь никогда не жила. Умирала от этой дикой ломки. От этой мерзкой, ломающей ее любви. Кусала губы в кровь, чтобы хоть как-то заглушить душевные терзания. Насквозь пропиталась слезами. Вся. Сгорала от этой истерики, от жгучей ненависти к себе. Насколько она жалка? Тряпка. Безвольная, глупая дура, все время живущая в своей тупой иллюзии. Думающая, что она особенная, способная растопить лед, заглушить его боль… А на самом деле – лишь временная подстилка, девка, для которой он какое-то время хотел побыть принцем. Он играл роль, а она вдыхала эту игру, как воздух. Жила этим. Любила…
Ненавидела себя за это. Его ненавидела. Выла в подушку, орала, как ненормальная, а перед глазами – он. В ушах – его слова. Каждое сказанное им в тот вечер слово. Все до последней мелочи.
Как после этого жить? Как можно жить после всего этого нормально? Как? Как забыть, как начать сначала? Ни одного ответа. Лишь дикая, ломающая ребра боль. Грохочущее сердце, а в душе – пустота. Темнота. Там ничего нет. Там ничего не осталось. Все выжжено дотла. Там лишь пепел. Пепел, который уже невозможно раздуть, не зажечь пламя. Только заморозить. Окатить ледяной водой, выпихивая в пятидесятиградусный мороз. Только так. Может быть, так станет легче?
Может, так захочется дышать…
Трясущиеся руки накапали стопку валерьянки. Дрожащие губы коснулись хрупкого стекла. Опрокинула успокоительное уже раз в десятый, но оно не помогало. Ничего не помогало. Истерика лишь разрасталась. Хотелось крушить все вокруг. Состояние овоща закончилось и пришла ненависть. Ненависть с подмешанным в нее бессилием. Нет выхода. Что она не сделай, ничего не измениться. Прошлое не исчезнет. Будущее не прискачет, махая счастливой ручкой в эту же минуту. Впереди ее ждут месяцы, а может и годы этой боли. Этого всепоглощающего отчаяния. И так страшно. Так страшно смотреть туда. Вперед. Туда, где другая жизнь. Туда, где нет его.
Чертов понедельник.
Так иронично, все начинают новую жизнь с понедельника, вот и она до этого докатилась. С чистого листа. С понедельника…
Умылась, стараясь поменьше смотреть на себя в зеркало. Опухшие глаза, губы, за эти сутки она превратилась в ночной кошмар. Стянула волосы в тугой хвост, прошлась по квартире, даже выпила стакан сока. За окном палило солнце. Задернув плотные шторы, увалилась на диван, обнимая подушку руками. Наступило состояние прострации. Было плевать на все. Хотелось просто лежать не шевелясь. Видимо, новая жизнь отодвигается на еще один понедельник.
Что она сделала не так? Чем заслужила все это? Чем?
Голова ломилась от вопросов, но ответов так и не приходило. Лишь тугая боль скручивала желудок. Рвотные позывы только усугубляли и без того омерзительное состояние. Уже ближе к ночи она встала под ледяной душ. Пальцы коснулись сверкающего крана, и она замерла. Ледяные капли, струящиеся по коже, напомнили ей день, когда он впервые остался у нее. День, когда он не позволил ей окоченеть под воздействием нервного срыва. Закрыла кран, вылетая из ванной. Мокрые ноги оставляли следы на паркете, а ей хотелось поскользнуться, грохнуться, чтобы отключилось сознание.
Может тогда случиться перезагрузка, или, как минимум, она сможет передохнуть от этого ада, хотя бы пару минут.
Но и здесь ей не хотели сделать поблажку. Заставляли терпеть. Переживать все это вновь и вновь. Резали по живому, изощренно наблюдая, как она «истекает кровью».
Замоталась в халат, в котором же и легла под одеяло. Нужно уснуть. Закрыть глаза и уснуть. Прошло больше двух часов прежде, чем она погрузилась в сон.
Весь прошедший день так вымотал ее, что проснулась она лишь к обеду следующего. Голова раскалывалась. Растерев лицо руками, медленно пошла на кухню. Телефон, валяющийся под подушкой, все же дал о себе знать. Нехотя вытащила его из «укрытия», отвечая на звонок.
– Вер, привет,
– Привет, мам,– вымученно.
– У тебя все хорошо?
– Все хорошо.
– Я вечером приеду и..
– Приезжай, я дома,– выключила телефон, засовывая в карман халата.
Шум кипящего чайника вывел из ступора. Налила кофе, усаживаясь на мягкий стул. Сидела над чашкой, залипая в окно. Чувство пустоты и полного безразличия к окружающему миру уже въелись в кровь. Сделала глоток, прикрывая глаза.
Головная боль превращалась в головокружение, все вокруг медленно расплывалось. Встряхнула головой, делая глубокий вдох. Казалась, что кто-то пьет ее силы. Тело стало ватным. Ладони надавили на столешницу, чтобы придержать подрагивающие от холода ноги, и наконец-то встать со стула.
Так, держась за стены и мебель, она дошла до комнаты, почти не различая предметов вокруг.
Жуткий холод вмиг превратился в жар. Ее словно кинули в огненную, рассвирепелую лаву. Окунули с головой, заставляя вдыхать раскаленный воздух. Горло в момент прожгло этим огнем, лишило голоса. Вокруг появились тени, сотни теней, без лиц, от них веяло отчаянием и страхом. Ладонь зажала рот. А ноги сами пятились в сторону кухни. Она видела его перед собой, там, в темной подворотне, с прикуренной сигаретой, и хотела убежать. Было страшно. Было до одури страшно, но ноги ее не слушались.
Ухватилась пальцами за дверной проем, чтобы хоть как-то удержаться, но он продолжал наступать.
Громкий крик содрогнул немые комнаты квартиры. Пальцы соскользнули с деревянной поверхности. Жуткая боль окутала все тело, а после наступил покой. Темнота. Спасение.
* * *
– Вера, у тебя двухстороннее воспаление легких, истощение, и нервный срыв,– всхлипнула Людмила, сжимая ладонь дочери,– как такое произошло? Что с тобой вообще происходит? Почему ты у себя была? Ты же говорила, что живешь у Артема. Вы поругались? Вера?
– Нет, мамочка. Мы расстались,– отвернулась к стене, не в силах сдерживать слезы. В этот раз они не были истеричными. Одинокие слезинки. Медленно скатывались по щекам, еще больше пугая Людмилу.
– Все пройдет, милая, все проходит,– посмотрела в окно,– главное сейчас, чтобы ты поправилась, понимаешь, родная.
– Я перевожусь в Москву,– шепотом.
– Вера. Ты же…
– Мама,– повысила голос,– я приняла предложение Юрковской.
– Тебе нужно лечиться, быть под контролем, за две недели…
– Это не обсуждается, мама.
– Вера, что ты творишь? Зачем?
– Ты сама хотела, чтобы я согласилась. Радуйся! Я согласилась,– со злобой.
– Я не этого хотела,– тяжело вздохнула.
– Мам, уйди, пожалуйста.
От этих слов женщина подобралась, стискивая зубы. Ее волнение переросло в жуткий страх. Никогда не думала, что услышит это от дочери, никогда. Господи, ее девочке сейчас больно. Больно, а она ничего не может сделать. Не может утешить, не может что-то исправить.
– Доченька,– не смело, с выступающими слезами,– не замыкайся в себе, прошу тебя. Расскажи мне, расскажи хоть что-то…
Ответа не последовало, и она уже почти вышла из палаты.
– Он вышвырнул меня из своей жизни, словно я какая-то вещь. Просто выбросил…
Людмила убрала руки в карманы брюк, с горечью смотря на дочь. Она уже не плакала. Нет. Вера лежала на кровати и смотрела прямо ей в глаза. И это было страшно. Страшно, что ее девочка, светлая, горящая, словно огонек, девочка, так холоднокровно говорит ей такие вещи. Сравнивает себя с… Сглотнула, сжимая ручку двери.
– Не знаешь, что сказать, мам? – склонила голову на бок,– Скажи, чтобы я забыла о нем, – приподняла бровь,– чтобы выкинула к чертям,– улыбнулась, пряча за этой ослепительной улыбкой всю горечь происходящего,– давай, мам, скажи хоть что-нибудь! Направь на верный путь, давай,– выкрикнула, заставляя мать вздрогнуть.
– Вера, я…
– Не надо,– облизала губы,– ничего не говори, я и так все знаю. Это жизнь. А он всего лишь мелкое недоразумение,– посмотрела на свои ногти.
– Я не это хотела сказать.
– А я хотела услышать именно это. Он всего лишь мусор. Убравшись он сделал мне одолжение, очистил мою жизнь от смрада, – озлобленный взгляд метнулся к окну.
* * *
Раскатав шарик теста в лепешку, Людмила вытерла лоб запястьем. Она уже вторую неделю жила в квартире Веры, пока та лежала в больнице. Слава богу, послезавтра ее уже должны выписать, потому как первоначальный диагноз воспаления не подтвердился. Небольшая ангина, а что до остального – симптомы расшатавшихся нервов, что, конечно, беспокоило не меньше.
Включила телевизор, параллельно нарезая яйца. Вера любит пирожки с рисом и яйцом, а сейчас ей как никогда нужны силы.
По телевизору начались местные новости, и она уже было хотела переключить этот треп, как замерла взглядом на экране.
…вчера днем, по решению городской прокуратуры, в здании своего офиса был задержан крупный бизнесмен нашего города – Артем Старков. Об этом сообщил адвокат задержанного Михаил Рагозин: “На данный момент, моему клиенту было предъявлено обвинение по статье 174 часть 2 УК РФ. Мы полагаем, что данное решение связано с уголовным делом небезызвестного всем Алмазова, дело которого расследуется уже третий месяц “.
Также он подтвердил, что бизнесмен был задержан вместе со всеми, кто был рядом с ним. Известно, что вся команда Старкова была отпущена в течение трех часов, сам же бизнесмен, временно находиться в СИЗО.
Зрачки расширились, картинки на экране сменялись быстро, но она отчетливо видела, как Артема выводили из здания в наручниках.
Резко выключила телевизор, желая только одного, чтобы Вера никогда этого не увидела и не узнала. Она переболеет. Все проходит, и это тоже пройдет. Но если ее дочь узнает все, что произошло, то, скорее всего, решит выяснить правду. Но какая мать захочет своему ребенку подобного будущего? Какая мать добровольно отдаст ребенка в руки уголовника?!
Глава 2
Лежал, смотрел в потолок. Вся прежняя жизнь, ее словно лист, смяли и выкинули в урну. Вновь. Вот только теперь он постарался сам.
Вера всегда была достойна лучшей жизни. Она просто обязана жить по-человечески. Без этой грязи и смрада, что царят вокруг. Успокаивал ли он себя так или же в сотый раз убеждал себя в своей правоте, уже не имело значения. Выбор сделан. Пешки расставлены. Игра вот-вот начнется.
– Старков, на выход,– скрип железной двери натягивает и без того оголенные нервы,– адвокат твой приехал.
Холодный коридор, стены которого выкрашены синим, кажется нескончаемым. В этих стенах чувствуешь себя никчёмной букашкой. Они давят-давят, не давая сделать глоток воздуха.
– К стене,– звон связки ключей,– заходим.
Рагозин сидит за небольшим столом, курит. Как только видит появившегося на пороге Артема, кивает, поднимаясь со стула.
– Здорово,– протягивает руку.
– И тебе не хворать.
– Плохо выглядишь.
– Курорт не зашел,– усмехается, садясь на стул. Пальцы вытаскивают из пачки сигарету. Все время пока Рагозин рассказывает об их дальнейших действиях, Старков теребит сигарету в руках, а под конец с силой сжимает в ладони. Табак сыплется через пальцы, тем самым привлекая все Мишкино внимание к данному жесту.
Артем медленно поднимает глаза на адвоката, наблюдая всю его растерянность. Все красивые слова, до этого сочившиеся с языка, замирают в воздухе. Да и нет толку от этих слов. Все это не сработает. Алмазов готов к любому их действию. Почти к любому.
– Может, мы грохнем Алмазова сегодня?! А что, я уже на нарах, годом больше…годом меньше…
– Ты че несешь?
– Я надеюсь, ты заплатил, чтобы нас не слушали.
– Заплатил,– пятится назад,– но стопроцентной гарантии мне не давали.
– А сто тебе никто не даст. Водки бы,– барабанит пальцами по столу, после чего вытаскивает еще одну сигарету. На этот раз прикуривает.
– Ты совсем,– цедит сквозь зубы,– я тут голову ломаю, как тебя вытащить, а ты…
– Не кипятись.
– Через неделю слушанье. Если все будет хорошо, то после – отчалишь под подписку, и не вздумай что-то делать сейчас, ты меня понял?
Старков кивает, вальяжно откидываясь на спинку стула. Глубокая затяжка, дым которой окутывает все пространство маленькой комнаты.
Ухмыляется, понимая, что они с Рагозиным в очередной раз смотрят в разные стороны. Миха радеет за честь и правду, он же просто хочет стереть Алмазова с лица земли любыми методами. Хотя метод, где он останется не при делах и на свободе, льстит ему больше.
– Сигареты можешь оставить себе.
– Какое великодушие.
– Тема, че с тобой происходит? Ты вообще здесь? Ты вообще понимаешь, как встрял? Или все мозги с этой девкой растерял?!
– Рот закрой,– рык, заставляющий Мишу мгновенно капитулироваться,– еще слово и тебя отсюда вынесут.
Рагозин сжимает пересохшие губы, отходя чуть в сторону. Никогда не любил этот взгляд, особенно если он падал на него. От этого взгляда хочется добровольно удавиться. Сглатывает, чуть вытягивая шею, чтобы поправить галстук.
– Может, мне с ней встретиться, поговорить?
– Даже не думай ее сюда приплетать. Узнаю – придушу, понял?
– Да понял-понял…я только одного не пойму…
– Чего?
– Зачем тебе был нужен этот спектакль? Алмазов же все равно в курсе про вас…
– Ему моя голова нужна, не ее,– отвернулся,– охрана за ней ходит?
– Калинин приставил, сразу после той ночи, как ты и просил, чтоб своих людей не светить. Она, кстати, вечером в Москву уезжает…
– Это хорошо,– поднялся с места, пиная ногой дверь,– уводи, давай.
В камере он ложится на замыленный матрас, отворачиваясь к стене. По правилам обязаны выдавать белье, но он и здесь стал исключением. Чертов Раевкий. Решил вылезти из-под куста, показывая всем, что он не при делах, и никогда при них не был.
Прикрывает глаза, и сразу видит Веру. Ее лицо. Ее боль. Он новь ушел, вновь оставил ее одну. Разбил. Уничтожил. Прикрылся тем, что так лучше, так правильнее. Тем, что он прав.
Конечно, он прав, и через пару лет это станет ясно, но сейчас, когда ещё не переболело, когда чувства живы, когда стоит лишь коснуться затягивающейся раны, из нее с остервенением начинает сочиться гной. Вся боль и пустота рвется наружу. Стучится в закрытые двери сознания, но и она скоро уйдет в темноту. Упадет на дно глубокой пропасти, из которой уже не сможет дать о себе знать.
Вера выгребет. Вера сильная. Это сейчас ей больно, но она забудет. Выдохнет. Это лучше, чем вариться в этом дерьме. Лучше, чем пропускать свою жизнь через мясорубку его прошлого, за которое он до сих пор расплачивается. Что ее ждет с ним? Именно сейчас. Сегодня? Ничего. Все та же боль и слезы, с мелкой, совершенно неяркой и, возможно, даже не горящей впереди надеждой. Пока она рядом, он не сможет отомстить Алмазову, не сможет поставить на кон все.
Поэтому, пусть лучше ненависть.
* * *
Семь часов. Семь часов до отправления поезда. Билеты уже куплены, и даже Вера проявляет хоть какое-то участи в сборах. Если она скажет, если хоть только заикнется о том, что мусолят все региональные новости вот уже третий день…
Как поступит ее дочь? Поймет? Решит остаться? Захочет быть с ним? Как? Эти вопросы убивали. Отбивали всю решительность, но одно было ясно точно, Вера все равно узнает, не сейчас, потом…только вот лучше от этого уже никому не будет.
Людмила нервно сжимает в ладонях кухонное полотенце, решительно направляясь в комнату. Вера сидит на диване, перебирает свои документы.
– Зайчик,– нерешительно, присаживаясь на край комода,– я хотела поговорить.
– О чем? – не смотрит на мать, а вот Людмила касается глазами часов. Два часа дня. Включает телевизор,– мам, ты мне решила фильмом настроение поднять? Не получится.
– Нет,– переключает на местный канал, где как раз крутят новости, – сейчас,– ведущий в сотый раз повторяет вступление, Вера поднимает голову, а Людмила трусливо сбегает из комнаты. Смотреть на все это выше ее сил.
Уже на кухне она корит себя за то, что решилась, за то, что открыла эту дурацкую правду. Но все уже сделано, назад дороги нет. Присаживается на стул, прикрывая рот ладонью. Что она натворила?
Вера приходит к ней минут через двадцать. На лице – ни эмоции, словно фарфоровая кукла.
– Я ненадолго,– берет с холодильника ключи от машины. Она не ездила на ней с того самого дня, да и не собиралась больше никогда, но теперь, теперь ей нужна встреча с одним единственным человеком. Человеком, который сейчас общается со Старковым. Рагозин. Ей нужен Рагозин. Сейчас. Сиюминутно.
– Вера…
– Я приеду через пару часов. Не волнуйся,– выходит за дверь, оставляя мать наедине со своими страхами.
В машине чувствует себя неуютно. Все в ней напоминает о нем и это убивает. Где-то в глубине сознания ловит себя на мысли, что жалеет, что посмотрела этот ролик, жалеет, но понимает, что теперь знает правду. Знает его мотив… Знает, что он сделал это специально. Он сделал это специально, но это никак не засчитывается в его пользу. Никак.
Так не спасают. Так только убивают. Жестко. Одним словом, без права на апелляцию. Он вынес ей приговор, и она его приняла. Покорно приняла все происходящее. Нет смысла бороться, и уже тем более нет смысла что-то доказывать. Если он хотел именно этого, то он это получил.
Такое не прощают. Сколько бы благих целей не нес это спектакль, такое не прощают. Унижение и боль, которые он ей принес, нельзя выкинуть, забыть, нельзя сделать вид, что ничего не было. Нельзя тянуться к солнцу, если оно дотла выжгло твою душу. А он ее – выжег.
В кармане вибрирует телефон, и ей нехотя приходиться взять трубку. Номер звонившего – неизвестен, но на звонок она отвечает.
– Вера, здравствуй, это Лина Анатольевна, мама Димы Реброва,– на этих словах Кораблева чуть не тормозит посреди дороги, но вовремя берет себя в руки.
– Здравствуйте!
– Верочка, я тут Димочкины вещи разбирала, и нашла ваше с ним фото, с номером телефона…фото новое и я подумала…
– Простите, но мы не общаемся больше.
– Поэтому тебя не было на похоронах?
– Что? На похоронах? – резко бьёт по тормозам, благодаря Бога за то, что сзади нет ни одной машины. Медленно трогается.
– Ты не знала…ты… вот уже месяц как…
– Простите, я…я,– съезжает на обочину,– соболезную, я ничего не знала.
Все обиды и ненависть к Реброву улетучиваются почти сразу. О покойных либо хорошо, либо…что бы он ни сделал, и как бы ни вел себя…смерть это последнее, чего он заслуживал.
– Спасибо. Не знаю, почему я позвонила, просто вы такие счастливые на фото..,– в трубке послышались всхлипы,– прости.
– Все хорошо. Лина Анатольевна, а как он…
– В тюрьме повешенным нашли, сказали – самоубийство, но я …он…не мог…он во что-то вляпался,– женщина продолжала рыдать, но Вера ее не слышала, в голове вновь и вновь прокручивался случайно услышанный телефонный разговор Артема: «…теперь не отвертятся. Одного на нары, а этого в лесочек прикопать. По поводу зечки, я еще дам указания. Мне он живой там не нужен». Почему-то тогда она не придала этому значения, да и не имела привычки лезть в дела Старкова, хотя понимала, что он за человек. Но сейчас, сейчас все менялось. Этому разговору было около двух месяцев, и когда Артем понял, что она слушала, то очень долго и внимательно на нее смотрел, словно хотел понять, с какого момента она слышала, и поняла ли, о ком он говорил.
Черт! Накрыла лицо ладонью. Из-за нее убили человека. Ее руки теперь в крови. В крови, от которой ей никогда теперь не отмыться. Как можно более вежливо попрощалась с Ребровой, вцепляясь пальцами в руль.
Господи…за что все это…за что???
Кинув машину на парковке у адвокатского офиса Рагозина, все, что ей остается, напоследок взглянуть на белого «друга», представляя в его лице свою прошлую жизнь.
– Здравствуйте! Рагозин у себя? – жестким, безэмоциональным тоном.
– У себя, только он никого не ждет…
– Ничего страшного, будет сюрприз,– колко улыбается, проходя вглубь офиса. Девочка с воплями идет следом за ней, но ей плевать. Даже когда та решает преградить дорогу собственным телом, почти распластавшись на двери, Вера лишь приподымает бровь. Видимо, их вопли слышит и Рагозин, который почти сразу выходит из кабинета.
– Что здесь….Вера?
– Разговор есть.
– Заходи.
– Благодарю,– мило улыбнулась девчонке, проходя за двери.
– У тебя ко мне какое-то дело? Если это насчет Артема, то я не …
– Ты всего лишь его адвокат,– присела на стул, закидывая ногу на ногу,– но ты единственный, кто может спокойно с ним видеться. Вот,– положила на стол ключи от машины,– отдай ему при случае.
Оставив брелок, она вспорхнула на ноги, собираясь удалиться. Пальцы заледенели и эта маска, которую она на себя нацепила, медленно, но верно трещала по швам. Еще пару минут и весь стервозный образ сдует, словно пыль.
– Ты все знаешь? – остановил своим вопросом.
Потребовалось немало сил, чтобы ответить.
– Знаю,– кивнула, смотря прямо в глаза.
– И просто так уйдешь?
– Он сам этого захотел,– пожала плечами,– а я не собираюсь ему перечить. Никогда этого не хотела.
– А ты, казалась мне другой…видимо, я ошибался.
– Вы все ошибались,– ступила за порог, но, кажется, Рагозин совершенно не хотел отступать. Но ее волновал совсем другой вопрос, зачем он ее останавливает, что он от нее хочет? Что она должна сделать? Как ее еще должны унизить? Как?
– А ведь он любит тебя…
– Что-то, когда ты захлопывал перед моим носом дверь, ты об этом не вспомнил. Почему, а, Миш?
– Артем так захотел. Но я не одобряю его решения. Он не имеет права решать за тебя. И,– замялся,– кажется, без тебя у него совершенно нет желания бороться…
Вера рассмеялась. Вот уж каламбур. Рагозин сейчас решил побыть матерью Терезой. Гребанный спаситель заблудших душ.
– Он сам сделал свой выбор,– вздернула подбородок,– передай ему ключи,– сцепила пальцы в замок,– и еще, из-за любви не сажают, чтобы повесить тех, кто ему не угоден… передай, пусть он сделает все, чтобы мы никогда больше не встретились. Удачи.
Вышла из кабинета, ощущая, как выпрямленная по струнке спина, медленно заворачивается в какой-то рогалик. Боль вновь охватывает сознание, но она держится. Шагает на улицу.
– Стой,– Рагозин догоняет ее на углу здания,– я не знаю, о чем ты говорила…но у него реальные проблемы. Большие. Если вначале ему приписывали финансовые махинации, то теперь убийство…
– А он никогда и никого не убивал? – убрала руки в карманы «бойфрендов».
– Без вины – нет.
– Как все просто…боже,– накрыла лицо ладонями,– как у вас все просто.
– Поговори с ним, я устрою встречу. Иначе он наделает глупостей, и сядет лет на двадцать…
– Он не будет слышать…
– Хотя бы попробуй…
– Я сегодня уезжаю.
– Первое слушанье через неделю, Раевский сказал, что именно тогда ему предъявят допобвинения.
– Я вернусь послезавтра. У меня будет три час. Только три часа.
– Спасибо,– коснулся ладонью ее плеча.
Дома ее уже ждет мама. Мама, которая, по-видимому, боялась ее решения. Мама, которая думала, что Вера не вернется.
– Едем,– глубоко вздохнула, окидывая родительницу решительным, но теплым взглядом.
– Ты как?
– Нормально.
– Звони почаще,– обнимает дочь, чувствуя холодный порыв ветра, гуляющий по вокзальной площади, – я буду очень скучать.
– Я тоже, мамуль,– закусывает губы, пытаясь сдержать слезы, если сейчас разрыдается, мама подхватит ее настрой. И они обе окажутся в луже из собственных слез.
– Прости меня, ребенок, если бы я была правильной мамой, то ничего бы тебе не рассказала. Но я не хочу, чтобы моя дочь, ненавидела меня всю оставшуюся жизнь.
– Я так тебя люблю,– ткнулась носом в материнское плечо. Наверное, все, что сейчас могло хоть как-то излечить ее искалеченную душу, это мамины объятия и поддержка.
– Все наладиться, вот увидишь,– ладонь легла на спину дочери, но та в ответ лишь замотала головой.
