Текст книги "Госпожа Эйфор-Коровина и небесная канцелярия"
Автор книги: Марина Воронцова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
На Любины ноги тут же была надета пара изящных бархатных полуботиночек на красивых пуговках, а на голову водружен изумительной красоты убор, выполненный в форме большого полумесяца, "рогами" кверху. Как только это произошло, мадам Вербина спустилась "с небес на землю".
– Все-таки мне кажется, что тут надо подтянуть, – озабоченно сказала она Ариадне Парисовне.
Ведьма хлопнула себя по лбу, скрежетнула зубами и, бормоча что-то о невозможности превращения Любиной головы в тыкву, пошла к выходу. Однако уже через пару метров мадам Вербина ее обогнала, а затем и вовсе оставила далеко позади. Не могла ведь она отсрочить встречу со своим рыцарем в сверкающих доспехах из-за чьих-то подагрических ног!
Когда мадам Вербина скрылась за поворотом, госпожа Эйфор-Коровина тяжело вздохнула и присела на какую-то скамеечку. Вдруг до ее ушей донеслись голоса. Ариадна Парисовна прислушалась и поняла, что звук исходит из открытого окна. Осторожно поднявшись, она подошла к окну, вытащила из передника зеркало, присела, и, держа его на вытянутой руке, повернула вниз. Под окном стояли дон Хуан и Алонца.
– Я требую от тебя немедленного ответа! – зло говорила Алонца, срываясь на фальцет.
– Ты все испортила, – дон Хуан тряхнул жену за плечи. – Зачем ты при всех обвинила ее в том, что она убила мужа?!
– Я сделала это потому, что ты должен прекратить ее домогательства! Или ты вместе со мной будешь свидетельствовать, что Инесс убила мужа и что она ведьма, или тебе ничего не достанется! – с этими словами Алонца жадно обхватила шею дона Хуана, с усилием пригнула его к себе и поцеловала. Затем обхватила ногой и попыталась повалить на землю, зарычав, – Я хочу заняться с тобой любовью! Прямо здесь, сейчас! Я этого требую!
– Ты сошла с ума! – дон Хуан высвободился из удушающих объятий супруги.
– Нет, это ты сошел с ума! – взбешенная отказом мужа, "тыква" отскочила назад. – Это мое последнее слово – или ты со мной, или я сделаю так, что никому ничего не достанется. Инесс сожгут, а тебя изгонят! Даю тебе срок до вечера!
– Алонца! Стой! – дон Хуан бросился, было за стремительно удаляющейся супругой, но затем остановился, закрыв голову руками. – Ревнивая дура! – сказал он в сердцах и стукнул кулаком по стене замка. – Надо найти Инесс. Кстати, она должна объяснить, что означает появление этого дона Фердинанда, чтоб его черти унесли!
Ариадна Парисовна сидела до тех пор, пока шаги де Бальбоа не стихли. Ведьма была озадачена. Что именно испортила Алонца? И вообще, из этого разговора ясно следовало, что эти двое уверены в том, что дона Карлоса именно убили, причем, похоже, даже знают кто. Госпожа Эйфор-Коровина еще раз подумала об отражении демона, отпечатавшемся в глазах дона Карлоса. Необходимо как можно быстрее выяснить, что это за демон.
* * *
Слуга с поклоном преподнес дону Фердинанду кубок вина.
– Ниже кланяйся! – рыцарь стукнул бедолагу по спине. – Разве ты не видишь, что перед тобой стоит служитель Прекрасной Дамы, доньи Инесс Боскана-и-Альмагавера!
– Кланяйся ниже! – вторил хозяину Ромуальд и тоже стукнул слугу кулаком по спине. Несчастный поклонился до самой земли и его скрутил радикулит.
– Ну хватит уже! Терпеть не могу подхалимства, – скривил нос дон Фердинанд. – Мне кажется, что эти гардины давным-давно пора менять, – он указал Ромуальду на фамильные гобелены, где руки самых искусных вышивальщиц запечатлели историю подвигов властителей замка Боскана-и-Альмагавера.
– Вы правы, совершенно никуда не годные гардины! – тут же отозвался эхом Ромуальд, мысленно подсчитав, что десятая часть одного такого гобелена стоит в пять раз больше, чем все рыцарское вооружение дона Фердинанда, вместе с белым конем. – Должно быть, хозяин этого замка жуткий скупердяй.
Дон Фердинанд громко расхохотался и отпил вина из кубка. Лицо его тут же скривилось, словно он откусил незрелый лимон.
– Фу! И это вы называете вином? – с этими словами благородный рыцарь выплеснул содержимое кубка на персидский ковер. – А ковер-то, какой потертый! Просто кошмар!
– Верно, ваша светлость, – Ромуальд опустился на колени, чтобы исследовать рукотканный ковер из чистейшей шерсти поближе. Поразившись тому, насколько искусно сплетены нити, как богат узор, как насыщен цвет, трубадур поднял голову и произнес, – это какая-то половая тряпка! Определенно, хозяин – жмот!
Дон Фердинанд снова расхохотался.
– А картины-то, картины! Школярская мазня!
Ромуальд подошел поближе и вытащил из кармана очки с треснувшими стеклами. Натянув их на нос, трубадур взял скамеечку. Несколько минут он влезал на нее, разглядывал подписи на картинах, слезал, переставлял скамеечку, снова влезал и смотрел. Потом развел руками.
– Совершеннейшая мазня нидерландских подмастерьев и бестолковых итальяшек!
Дон Фердинанд схватился за живот. Ромуальд еще раз с благоговением взглянул на творения Рогира Ван дер Вейдена, Сандро Боттичелли и Донателло, затем обернулся к своему хозяину и повторил.
– Ужасная мазня! У хозяина никакого вкуса!
– Ха-ха-ха! – пыхтел рыцарь. Затем вдруг резко перестал. – Однако, где же донья Инесс? Она заставляет нас ждать, это не оченьгто вежливо с ее стороны.
– Это не очень-то вежливо с ее стороны! – вторил ему эхом Ромуальд.
– Я благородный идальго и не потерплю такого отношения к своим чувствам! – дон Фердинанд оперся на каминную полку. Правда, так как он был не очень высокого роста, ему пришлось задрать для этого локоть.
– Донья Инесс Боскана-и-Альмагавера потеряла сегодня своего благородного супруга, – нерешительно сказал слуга.
– А! – махнул рукой дон Фердинанд, – должно быть, этот пьяница валяется где-нибудь в стоге сена, обнимаясь с грязной крестьянкой.
– Дон Карлос, добрейший и благороднейший идальго по всей Испании, лежит мертвый в своей постели! – вскипел слуга.
Дон Фердинанд приподнял брови, сжал губы, постучал пальцем по кончику носа.
– Так значит, донья Инесс теперь вдова? – спросил он.
– Да, – ответил слуга. – И, должно быть, горюет о своем муже.
– Ну, этому горю можно помочь, – скривился в пошлой гримасе рыцарь и поправил свой стальной гульфик.
– Этому горю можно помочь! – растягивая слова, отозвался Ромуальд.
– А, пожалуй, гобелены-то недурны, – заметил дон Фердинанд, после некоторого раздумья. – И коврик тоже, ничего, если почистить. Да и картинки эти не безнадежны.
Ромуальд растопырил руки, мол, не вопрос!
– Если этой вот распутнице, что прикрывается волосами, пририсовать по чуть-чуть в некоторых местах, – дон Фердинанд заговорщицки подмигнул трубадуру и нарисовал руками в воздухе силуэт пышной женщины, – да раковину эту, в которой она стоит, замазать, а вместо нее сделать такой Тирольский луг...
– Донья Инесс Боскана-и-Альмагавера! – громогласно объявил замковый герольд и протрубил что-то.
Люба появилась вверху лестницы, сопровождаемая Ариадной Парисовной.
– Здравствуйте, благородный рыцарь! – произнесла мадам Вербина с придыханием, сверкая глазами.
Однако, когда ее глаза перестали сверкать и разглядели рыцаря, Люба слегка приуныла. Фердинанд Кастильский, благородный идальго и служитель Прекрасной Дамы, оказался как две капли воды похож на Вячеслава Карповича Неповинного, начальника овощебазы № 5. Этот гнусный инкубов сын, в начале голодных 90-х годов XX века предлагал мадам Вербиной закрутить мелкую пло-довоовощную интрижку: пять кило польской клубники и мешок финской картошки в обмен на самое дорогое, что есть у женщины.
Та же бородка клинышком с проседью, те же маленькие поросячьи глазки водянистого цвета, точно такие же благообразно румяные щеки, подернутые легким глянцем. Кроме того, рыцарь на белом коне оказался довольно пузат, коротконог и мал ростом. Мадам Вербина сморщилась и хотела уж было сослаться на траур, но потом вспомнила о роковой ошибке, совершенною ею в отношении рыцаря на сверкающем джипе, и, сделав усилие, обольстительно заулыбалась (или оскалилась). Да и наряд опять же. Что, зря одевалась, что ли?
– Здравствуй, Прекрасная Дама! – гордо приветствовал ее дон Фердинанд и сделал небрежный знак трубадуру. – Прими мое заверение Е любви и почтении.
Люба милостиво кивнула. Даже самой понравилось, захотелось еще раз так кивнуть. Очень величественно получается.
Ромуальд выступил вперед, развернул небольшой свиток, откашлялся, затем, нагнулся, поправил гетры, встал, снова откашлялся.
– Читай же, бездельник! – сердито прошипел дон Фердинанд, и, обращаясь ко всем присутствующим, громко добавил. – Моего собственного сочинения станс, посвященный Прекрасной Даме.
Мадам Вербина не знала, что сказать, но чувствовала себя почему-то так, словно ее надули при обмене валюты. Уголки ее губ поползли вниз, а в голове возникла озадаченность. "Может быть, это у них тут лирика такая?", – подумала Люба. – "Моды на беременность мне тоже не понять. Да и Шекспир еще не родился. А тут в испанской провинции и подавно, откуда взяться лорду Байрону? Конечно, это не "Я помню чудное мгновенье...", но все же...".
"Угу, – сообщил издевательский голос Ариадны Парисовны, – особенно удались строки про обвисшую грудь".
Ситуацию "пас слуга, вошедший в зал приемов и церемонно объявивший:
– Обед!
– Прошу к столу, дон Фердинанд, – кисло приветствовала Люба гостя, и начала спускаться с лестницы.
Рыцарь важно шагнул вперед и предложил мадам Вербиной свою руку. При этом он выпятил грудь кодесом и смотрел в сторону.
– Спасибо, вы очень милы, – буркнула разочарованная Люба и прошла мимо.
– Что такое? – возмутился дон Фердинанд, но его Прекрасная Дама даже не обернулась.
– Если хотите, я могу опереться на вашу руку, благородный рыцарь, – прошамкала беззубым Урсулиным ртом Ариадна Парисовна и обольстительно улыбнулась, скосив глаза на бородавку, украшавшую кончик ее носа,
– Пошла вон, старая ведьма! – шикнул дон Фердинанд, и показал Ромуальду кулак.
Трубадур ткнул себя пальцем в грудь и сделал удивленное лицо.
– С тобой я потом разберусь! – пригрозил злополучный рыцарь несостоявшемуся спичрайтеру.
Ромуальд изобразил полнейшее непонимание и оскорбленность в лучших чувствах. Выждав, пока кипящий от злости дон Фердинанд скроется за поворотом, трубадур подпрыгнул и бросился вслед за всеми. Уж обед-то он не пропустит ни за что.
На пороге столовой у мадам Вербиной часто-часто забилось сердце. Через три стула от главного места, которое, скорее всего, принадлежит донье Инесс, сидел дон Хуан. Он был еще прекраснее, чем утром, но все же менее прекрасен, чем без одежды. Внезапно Любе захотелось пощекотать красавчику нервы. Она обернулась. Дон Фердинанд тут же поймал ее взгляд. Люба поманила его пальцем.
– О, моя сладкая булочка! – сверкнул глазами рыцарь и тут же оказался рядом с Любой.
Дон Хуан нахмурился, глаза его почернели, а рука сжала вилку, словно шпагу. Мадам Вербина окрылилась успехом и тут же интимно склонилась к дону Фердинанду, словно собиралась ему сказать что– то очень фривольное. Она улыбнулась и замерла. А что сказать-то?
– Вы знаете, – Люба многозначительно взглянула в глаза рыцарю, и тут же быстро покосилась на дона Хуана, что стал похож на Отелло, – мне очень, очень, очень, – она говорила все более глубоким и грудным голосом, – понравилось ваше стихотворение! – взвизгнула, наконец, мадам Вербина и кокетливо задрала подбородок. Посмотрела на покрывшегося испариной от злости дона Хуана, й задрала подбородок еще выше, как будто вовсе не замечает де Бальбоа.
– Садитесь рядом со мной, дон Фердинанд, – величественно кивнула головой Люба.
"Однако, вот и Алонца! Не забудь, тебе нужно выставить ее вместе с мужем!", – раздался в Любиной голове строгий голос госпожи Эйфор-Коровиной.
"Аи, отстань!" – подумала в ответ мадам Вербина, раньше чем, как бы это сказать, "сообразила". – "Извините, Ариадна Парисовна. Вырвалось", – тут же мысленно оправдалась Люба. Бросив в сторону Алонцы взгляд, не обещавший ничего хорошего, мадам Вербина села во главе стола.
Чего только не было на огромной дощатой поверхности! Жареный поросенок с хреном, блюда с ароматными курами и дичью, говядина с подливкой! Возле каждого места стоял огромный горшок с гороховым супом, где плавали аппетитные кусочки копченого мяса. Кроме того, Люба насчитала три огромных пирога. Горячий хлеб ждал, пока его разрежут на больших деревянных досках. Надо сказать, что объедками со стола дона Боскана-и– Альмагавера питалась вся деревня. Замковая кухня стала своего рода кулинарией, куда крестьяне свозили продукты, а затем получали их оттуда обратно в готовом, изысканном виде. При всем желании сожрать то, что жарилось, варилось, пеклось, коптилось и мариновалось на огромной кухне с тремя очагами и двумя хлебными печами, обитателям замка было бы не под силу. После обеда и ужина оставалось столько еды, что хватало всем слугам и их семьям. Поэтому в деревне, из каждой семьи, в замке служил хотя бы один человек. Каждый вечер из "черных" ворот выезжало несколько телег с готовой едой, излишками, недопитыми винными бочонками. Вся эта снедь потреблялась крестьянами, которые рано поутру привозили к этим же "черным" воротам, на этих же телегах сырые, свежие продукты.
– Мы ждем, пока вы прочтете молитву, – раздался дрожащий от напряжения голос дона Хуана.
Тут мадам Вербина замялась. Она не знала, как обычно читают молитву.
– А... А... Аминь! – выдавила она. Присутствующие с недоумением переглянулись. – Сегодня молитва будет короткой, – пояснила Люба. – Слюной, знаете, давлюсь.
Домочадцы тут же повеселели и дружно закивали головами. Все, кроме Алонцы. Она капризно поджала губы, сложила пухлые ручки, прикрыла заплывшие глазки и принялась бормотать молитву подлиннее. Впрочем, приоткрыв один глаз, "тыква" поняла, что ее поступка никто не оценил. Все остальные были заняты наполнением тарелок. Алонца фыркнула, перекрестилась и, потерев руки, придвинула к себе блюдо с поросенком.
– За упокой души благородного дона Карлоса, – сказал отец Эрменегильдо, осушая свой кубок.
Люба заметила, что монах сильно помрачнел, и явно уже успел крепко помянуть дона Карлоса где-то еще.
– За упокой! – дон Хуан тоже поднял кубок и как-то странно посмотрел на донью Инесс.
Ариадна Парисовна это заметила и на всякий случай, пробормотала заклинание, останавливающее действие любых ядов. Де Бальбоа нравился потомственной ведьме все меньше и меньше.
– За упокой, – капризно вторила мужу Алонца, злобно покосившись на сестру.
"Эта, пожалуй, тоже доставит хлопот", – подумала госпожа Эйфор-Коровина.
– За упокой, – пробормотала Люба, чувствуя себя очень неловко.
По всей видимости, ситуация требовала он нее выражения скорби, но скорби мадам Вербина никакой не ощущала, а актриса из нее никудышная.
– А...аминь! – повторила она и потянулась к кубку. Слуга мгновенно сорвался с места, и пробормотав какие-то извинения насчет собственной забывчивости, налил в огромный кубок хозяйки вина. Мадам Вербина по привычке понюхала его и опьянела от одного аромата. Чистейшая, терпкая "Изабелла"!
– А белое есть? – нерешительно спросила она, вытянув шею.
К ней тут же подбежал другой слуга и налил в другой кубок белого вина.
Люба посмотрела на Алонцу, отрезавшую себе кусок поросенка, затем на дона Хуана, который спокойно обгладывал перепела, перевела глаза на отца Эрменегильдо, который чередовал кубок вина и ложку супа, и, наконец, на госпожу Эй-фор– Коровину, задумчиво жующую кусочек антрекота.
"Да что я, в самом деле!", – подумала мадам Вербина, решив, что поминальная часть банкета: окончена. Она оглядела стол, машинально подсчитывая количество калорий в каждом блюде.
"Так... говядина в соусе, это как минимум пятьсот пятьдесят, свинина жирная под семьсот... Пироги... Нет, я их не ем", за размышлениями Люба прихлебывала вино, то из одного кубка, то из другого, и незаметно для себя, мгновенно напилась.
"А-а! Ну, его на хрен!" – она махнула на все рукой и придвинула к себе пирог.
Через полчаса в ее тарелке уже не было свободного места. Люба, словно сорвавшаяся с цепи голодная собака, хотела съесть все! Не съесть, так хотя бы понадкусывать. Мясо таяло во рту, вкус теплого ржаного хлеба из печи не поддавался никакому описанию/Вино... Еще через полчаса, Люба уже почти ничего не соображала. Живот раздулся как барабан, а она еще не попробовала копченые языки и перепелов.
Люба блаженно жевала. Лозунг сидящих на диете: "Счастье – ЕСТЬ!", гремел и рассыпался разноцветными огнями в голове. Ощущение фантастическое. Люба так не наедалась с... Да она вообще никогда так не наедалась! Любина мама пожизненно сидела на диете, и приучила к этому дочь. Потом как-то выходило само собой. Мадам Вербина только сейчас, сидя за средневековым столом, в обличий доньи Инесс, поняла, что лишила себя стольких радостей жизни!
"Ты помнишь, что тебе нужно поссориться с Алонцей?" – время от времени раздавался в голове голос Ариадны Парисовны.
Как назло "бешеная тыква" Алонца сидела тихо как мышка. Ариадна Парисовна уже начала припоминать какое– нибудь не сложное заклинание сварливости, чтобы донья де Бальбоа начала ссору с сестрой.
– Кстати, я думаю, что дон Фердинанд должен рассказать нам о своих рыцарских подвигах, – начала светскую беседу мадам Вербина, и послала рыцарю обольстительную, улыбку. Дон Хуан это заметил и стал еще мрачнее. Люба торжествовала.
Дон Фердинанд чуть было не поперхнулся. Он как раз отрезал себе огромный кусок свинины и пытался его прожевать, жир стекал тонкими струйками по его бородке. В этот момент в столовую тихонько вошел Ромуальд и присел возле камина, вместе с остальными слугами. Дожидаться объедков.
– Я... Право, даже не знаю, с чего начать, – изрек рыцарь. – В моей жизни было так много героического, – дон Фердинанд замялся, а затем вдруг выпучил глаза и заявил, – кроме того, рассказывать о собственных подвигах нескромно. Кодекс рыцаря запрещает мне это.
– Тогда, может быть, ваш слуга поведает нам о ваших подвигах, – подал голос дон Хуан. – Я бы лично с интересом послушал о ваших подвигах. В наших глухих краях никто никогда не слышал о Фердинанде Кастильском, – на губах де Бальбоа заиграла тонкая усмешка.
– Задайте тему, – насмешливо-высокомерно произнес дон Фердинанд. – А мы посмотрим, о чем с вами можно вести беседу, – рыцарь, исполнившись собственного достоинства, горделиво отпил глоток вина из своего кубка.
– Расскажите о своих подвигах в войне с маврами. Это так интересно, – дон Хуан послал дону Фердинанду уничтожающий взгляд из-под опущенных длинных ресниц.
– Юноша, – тон дона Фердинанда сделался презрительным, – если вы считаете, что война с маврами велась на полях сражений, то глубоко заблуждаетесь, – рыцарь говорил это, разрезая мясо. – Мавры окутали нашу страну плотной сетью шпионов, готовых в любой момент совершить преступления против веры и простых испанских крестьян. Война была выиграна специальными войсками его Величества, которые раскрывали злобные антинародные заговоры.
– И вы, конечно, были в этих специальных войсках? – в голове дона Хуана послышалось недоверие.
– Юноша, – дон Фердинанд сделался, высокомерен настолько, насколько это вообще возможно, – коль вы уж столь недогадливы, я скажу, что существует государственная тайна, – многозначительно изрек рыцарь.
– И что же маврский заговор? – невозмутимо продолжал допрашивать соперника дон Хуан.
– Какой ужас! – Алонца перекрестилась. – Боже, храни Испанию, короля и королеву!
– Я бы на вашем месте не был так доверчив к официальным властям, – многозначительно заявил дон Фердинанд. – Ведь именно кровавая Изабелла и Фердинанд Арагонский, наши правители, бросили камень в этот пчелиный улей. Именно из-за них страна погрузилась в нищету, голод и войны! Сотни мирных крестьян больше не могут мирно обрабатывать землю и служить своим сюзеренам. Из-за королевской семьи, которая находится в преступном сговоре, – тут дон Фердинанд понизил голос, и мрачно сверкнув глазами, произнес страшное разоблачение, – с евреями! Наша страна так бедствует. Более того, чтобы держать народ в повиновении, королевская семья отдает приказы закладывать порох, бесовское изобретение мавров, под дома мирных крестьян, а потом делает вид, будто воюет с этими маврами, охраняя свой народ.
– И кто же закладывает порох под дома мирных крестьян? – поинтересовался отец Эрменегильдо, скромно молчавший до этого момента.
– Вы меня просто поражаете! Неужели вы думаете, что доминиканский орден, которому выданы столь широкие полномочия, занимается исключительно вопросами поимки ведьм? Наивные! Все это часть заговора против испанского народа.
– А-ата, – протянул францисканец. – Значит это дело рук доминиканцев. Хорошо, что отец Бартоломее этого не слышит.
Дон Хуан прыснул со смеху, представив себе реакцию фанатичного охотника за ведьмами на обвинение дона Фердинанда. Этот чванливый рыцарь тут же был бы изжарен на медленном огне, прямо в своих начищенных доспехах. Отец Бартоломео запек бы его, как черепаху, в собственном панцире. Впервые за всю свою жизнь де Бальбоа пожалел, что сварливого доминиканца нет рядом.
– Зря вы смеетесь, я бы рекомендовал вам прочесть политическое сочинение отца Пантелеймона, которое называется "Порох". Раз король запретил этот труд – значит, есть чего бояться, – заявил рыцарь со знанием дела.
– Да? Странно... – протянул отец Эрменегильдо, – а я слышал, что его Величество запретил труд отца Пантелеймона по сугубо эстетическим причинам. Якобы "Порох" создан в приступе одержимости, когда этому монаху везде начали мерещиться пейсатые черти в одеждах раввинов.
– Ха! Больше слушайте королевских герольдов! Они вам еще скажут, что земля круглая, а человек от мартышки произошел! Нельзя же быть такими доверчивыми простофилями!
– Значит, если мы правильно поняли, весь мир опутан еврейским заговором? Так, дон Фердинанд? – спросила, нахмурившись, как грозовая туча, мадам Вербина.
– Совершенно верно, о прекрасная донья Инесс, – расплылся в слащавой улыбке рыцарь. – Впрочем, в том, что вашей хорошенькой головке это невдомек, очень мило. Если женщина начинает думать о политике, тем хуже для политики! Наша прекрасная королева Изабелла тому доказательство. Энергии много, а толку для страны никакого. Гы-гы-гы! – дон Фердинанд опрокинул еще один кубок с вином.
"И это рыцарь на белом коне?" – Любино лицо выразило такое презрение, что даже без чтения мыслей Ариадна Парисовна поняла – "романтический штамп" в сознании мадам Вербиной благополучно самоуничтожился.
– Но разве Великий Инквизитор, Томас Торквемада, не изгнал всех евреев из Мадрида? – наигранно наивно спросил дон Хуан.
– Это только ширма! Торквемада – лишь пешка в большой игре, – небрежно бросил дон Фердинанд. – Это я вам говорю, – он приподнял бровь и снова обвел присутствующих многозначительным взглядом.-
– Если Торквемада пешка, то кто же вы? – голос дона Хуана наполнился ядом.
– Я не могу больше сносить дерзостей этого заносчивого юнца! – вспылил дон Фердинанд. – Или вы прикажете ему немедленно убраться вон, или я...
– Или, что вы сделаете?
Люба, что называется, дошла до кондиции. Дон Фердинанд, после своего заявления о мировом мавро-иудейском заговоре, окончательно перепутался в ее сознании с вышеназванным начальником овощебазы, Вячеславом Карповичем Неповинным. Тем более, стало ясно, что никакого джипа у этого рыцаря нет, а он сам вообще мелкая сошка...
– Или он присудит переходящее звание Прекрасной Дамы кому-нибудь другому, – подал голос Ромуальд.
– После того как меня так оскорбили в этом доме, я не считаю возможным тут оставаться! – дон Фердинанд вскочил и, метая глазами молнии, выскочил вон.
Люба посмотрела ему вслед и с облегчением вздохнула.
– Честное слово, еще чуть-чуть, и я сам бросился бы за отцом Бартоломее! Посмотрел бы, как этот "спецрыцарь" в присутствии исполнительного инквизитора вещает об участии доминиканского ордена в мавро-иудейском заговоре! – отец Эрменегильдо утер пот со лба и гневно стукнул ладонью по столу.
Мадам Вербина, хоть уже сама начинала потихоньку икать, отметила, что монаху, пожалуй, хватит.
– Ну и болван! Интересно узнать, зачем он тут вообще появился? – не унимался францисканец.
– По зову гениталий, – скромно вставил реплику Ромуальд.
За время содержательной беседы о подвигах дона Фердинанда в войне с маврами, он успел стянуть со стола горшок супа, кусок пирога, курицу и кувшин с вином. Трубадур расположился в уголочке возле очага и закусывал в свое удовольствие.
– А ты, плут, почему не ушел вместе с хозяином? – поинтересовался дон Хуан.
– У меня, благородный господин, есть правило, – Ромуальд сделал самое кроткое выражение лица, какое только мог, – не служить тем, кто глупее меня.
Тут пройдоха поднял руки к небу и тяжко вздохнул:
– Один Бог знает, почему я до сих пор без хозяина! Может быть, мне пойти в монахи? По крайней мере, буду точно уверен, что служу достойному Господину! А то, как не поступишь на службу – все или жмот, или болван попадется. Задаром я служить не согласен, а дураку служить, гордость не позволяет. Почему это я должен с дурака сапоги снимать? – и Ромуальд одним движением снял мясо с куриной ножки.
Отец Эрменегильдо затрясся от беззвучного хохота и начал утирать пьяные слезы,
– Быть может, он хотел зло подшутить над нашей прекрасной госпожой, доньей Инесс? Ведь это же позор, иметь такого рыцаря, – дон Хуан послал Любе учтивый взгляд и улыбку.
Мадам Вербина покраснела до корней волос, вспомнив свои попытки заставить де Бальбоа ревновать. Как сказал бы поэт: "Всего больнее ранят вернувшиеся наши собственные стрелы".
– Да нет, услышал, что неподалеку созрела симпатичная, богатенькая вдовушка, вот и решил поживиться, – объяснил Ромуальд.
Люба совсем скисла. Пьяные мысли путались в ее голове, и почему-то постоянно возвращались к одному. Если бы Люба съела все шашлыки и пирожные какие могла, если бы она одарила ласками всех симпатичных ей мужчин, которые этого добивались... О, Господи! Какую полную и счастливую жизнь она бы прожила!
– На речке, на речке, на том бе-е-режо-о-очке! Мыла Ма-а-русенька бе-е-лые ножки! – незаметно для себя затянула песню донья Инесс.
– Инесс! Тихо, в доме покойник! – возмутилась Алонца.
– А ты не лезь! – встрепенулась Люба, с вызовом повернувшись к сестре. – И вообще! Живешь тут на всем готовом! Пшла вон, нахлебница! Убирайся в свою Болонью... или как ее там... Севилью что ли? Во! Севилью! Будет она мне тут указывать! Тихо все! Молчать-бояться! – и донья Инесс Боскана-и-Альмагавера грохнула кулаком па столу, так что все пустые тарелки подпрыгнули. Алонца хлопала своими короткими ресницами со скоростью крыльев колибри.
– Но Инесс, – вдруг жалобно заскулила она, – ты не можешь...
– Я все могу! Ты еще мне будешь говорить, что я могу, а что не могу!
– Сестричка, прости меня, – от неожиданности "тыква" разом, утратила весь свой гонор, – успокойся, пожалуйста, – и Алонца схватила Любу за руку. – Я тебя очень люблю. Ты моя семья. Кроме тебя, меня никто не защитит. Инесс! Я встану перед тобой на колени.
Ссора зашла в тупик. Люба не знала, что ответить. Придраться явно не к чему. Алонца, если уж по справедливости, не сказала ничего обидного. Действительно, как-то неприлично орать пьяные песни в день безвременной кончины супруга. Мадам Вербина села на место и отвернулась от Алонцы.
– Путь подадут сыры, фрукты и десерт, – отец Эрменегильдо разрядил обстановку. – И желе из красного вина! Я так давно мечтаю его попробовать.
– С твоего позволения, сестра, я покину вас, – всхлипнула Алонца, и вид у нее был самый жалостливый.
– Иди-иди... – сердито буркнула Люба. – Я с тобой еще поговорю. Распустилась...
Алонца вышла. Обед явно провалился.
Госпожа Эйфор-Коровина потихоньку засыпала, осоловев от такого количества еды и питья, а отец Эрменегильдо, явно хватив лишнего, улегся возле камина. Тепло окончательно разморило доброго монаха, и, спустя несколько минут, он уже мирно похрапывал, подсунув под голову полено.
Вдруг Люба почувствовала, что под столом кто-то исступленно гладит ее ноги, целует и раздвигает ее колени... Мадам Вербина хотела закричать, но вместо этого почему-то протянула руку и погладила "хулигана" по голове. Густые, кудрявые волосы. Она опустила глаза и увидела, что ее ласкает рука дона Хуана. "Надо оттолкнуть его!" – подумала она. – "Нахал!". И вцепилась ему в волосы, прижимая к себе.
– Я приду к тебе сегодня, моя любовь! – страстно зашептал дон Хуан. – Жди меня в своей спальне, как только взойдет луна. Я знаю, что ты поражена предательством Алонцы, но во мне ты можешь быть уверена!
Тут в столовую вошли слуги с десертом. Один из них поставил блюдо с темно– красным желе прямо перед носом у спящего отца Эрменегильдо. Францисканец мгновенно открыл глаза. Дон Хуан вылез из-под стола, а госпожа Эйфор– Коровина "Урсула", протерла глаза и, кряхтя, придвинула к себе блюдечко с разными сырами. Люба, которой казалось, что она больше не сможет съесть ни кусочка, тоже воздала должное десерту. Винное желе действительно оказалось потрясающим.
К концу обеда появились слуги с носилками. Оказалось, что в замке Боскана– и-Альмагавера после еды господ по комнатам разносят.
– Урсулу со мной! – приказала Люба.
Их доставили в отдельную спальню. Мадам Вербину с величайшей осторожностью уложили на кровать, а бедную госпожу Эйфрр-Коровину свалили, как попало, в ногах у хозяйки.
* * *
Люба тихо стонала, держась за живот. Ариадна Парисовна с трудом поднялась, подошла к окну и сняла раму. Затем изо рта госпожи Эйфор-Коровиной начали появляться нетронутые куски кушаний, которые улетали куда-то вереницей, словно стая журавлей (жареных)!
– Ох! – только вздохнула Люба, позавидовав Ариадне Парисовне самым серьезным образом.
– Открой рот, – сказала та.
Люба послушно открыла. Госпожа Эйфор-Коровина начертила пальцем в воздухе какие-то слова, и что-то сказала. Тут мадам Вербиной показалось, что она проглотила шматок сала, килограмма в три, насаженный на веревочку. И вот за эту самую веревочку сало из нее вытягивают. Нетронутые куски пирога, целая куриная нога, куски говядины, и прочее – появлялись из Любиного рта и. медленно, вереницей, вылетали в окно. Когда последний лишний кусок покинул желудок мадам Вербиной, она почувствовала счастье.
– Фу-у-ух! – вздохнула Люба. – Нет уж, больше никогда так не нажрусь!
– Лучший способ объяснить, почему нужно соблюдать меру, – сказала Ариадна Парисовна. – Однако ты так и не поссорилась с Алонцей. Почему? Тебе нужно отправить ее с мужем как можно дальше и желательно побыстрее. Ты еще помнишь о том, что тебе нужно исправить собственную карму? Или только я буду об этом помнить?
