Текст книги "Госпожа Эйфор-Коровина и небесная канцелярия"
Автор книги: Марина Воронцова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Глава 5.
Донью Инесс приговаривают к сожжению на костре, но она все же успевает найти свою настоящую любовь.
Мадам Вербина очнулась оттого, что на нее плеснули ведро холодной воды. Испуганно оглядевшись, Люба увидела пять человек в черных мантиях, отца Бартоломео и двоих неприятных субъектов. Потом ее внимание привлек еще один силуэт. Позади всех, в самом темном углу стоял еще один человек. Очертания фигуры показались мадам Вербиной до странности знакомыми, и чем дольше она всматривалась, тем больше убеждалась, что этого субъекта уже где-то видела.
– Все ли готово к допросу? – церемонно задал палачу вопрос человек в мантии, сидевший по центру.
– Все готово, ваша святая честь! – браво гаркнул палач.
– Итак, сегодня, мы собрались здесь, чтобы доказать причастность доньи Инесс, вдовы Боскана-и-Альмагавера к дьявольскому сообществу, – объявил судья. – Я, Эймерик Сервело, председатель Супремы, высокой комиссии, объявлю ее ведьмой. Согласны ли вы, судьи Йорк, Франсиско, Натан и Роланд, с моим обвинением?
– Согласны! – хором ответили остальные судьи.
– Дело закрыто! – и судья грохнул молотком по деревянной подкладке. – Теперь, когда ее вина доказана, мы можем приступать к спасению ее души.
– Как это закрыто? – возмутилась Люба, она никак не могла поверить, что всё это происходит на самом деле!
– Теперь, ведьма, мы постараемся спасти твою душу, хоть ты этого и недостойна! – грозно заявил судья Эймерик.
Мадам Вербина несколько раз открыла и закрыла глаза, ущипнула себя чуть ли не до синяка – все равно никакого эффекта. Судьи не исчезали. Она снова взглянула в угол, и увидела, что незнакомец делает ей какие-то ободряющие знаки. Лица этого странного субъекта Люба по-прежнему не видела. В голове у нее родилась мысль, что это может быть Ариадна Парисовна, но почему она тогда не покажет своих обычных опознавательных знаков? В любом случае, надеяться больше было не на кого, и мадам Вербина скорчила умоляющую физиономию, послав неизвестному мысленный призыв о помощи: "Помогите! Спасите – SOSI!!!".
И незнакомец услышал!!! Во всяком случае, он тут же закивал головой и потер ладошки. Затем отступил в тень, и, как показалось Любе, пропал в стене! Мадам Вербина на всякий случай протерла глаза, проморгалась, Потом снова пристально воззрилась в тот темный угол, но там уже никого не было. Люба впала в сильнейшее беспокойство. После того, как она увидела этот призрак надежды на спасение, ей почему-то стало вдвойне тревожно. Тем временем, отец Бартоломее повел свою обвинительную речь. Начал он, конечно же, с предъявления доказательств.
– Итак, высокая комиссия, вы собрались для того, чтобы вынести приговор этой ведьме, донье Инесс Боскана-и-Альмагавера, – доминиканец сделал широкий жест рукой, указывая, кому именно следует вынести приговор. – Напоминаю вам, что эта ведьма долго водила за нос святую церковь, изображая набожность.
Конечно, от этого ее преступление становится еще отвратительней. Ее сестра, Алонцаде Бальбоа, награжденная в прошлом году жалованной индульгенцией доминиканского ордена, как самая бдительная католичка этой местности, вчера послала ко мне гонца с письмом, где сообщила, что, – тут отец Бартоломео развернул свиток, исписанный довольно убористым почерком, – читаю: "Моя сестра, донья Инесс Боскана-и-Альмагавера, является злобной ведьмой. Колдовской силой она привлекает к себе мужчин. Чары ее таковы, что мужчины могут совершить акт любви только с ней, но не с законной женой. Готова присягнуть, что эти слова – правда. Как злобная ведьма, донья Инесс посещает шабаш, откуда возвращается в очень веселом расположении духа и с новыми драгоценностями, очень большой цены. Моя сестра похищает некрещеных младенцев, чтобы умываться их кровью и сохранять свою дьявольскую красоту. В том, что ее красота – есть не более нем дьявольское наваждение, нетрудно убедиться. Будучи от природы дурнушкой, да еще и тощей, Инесс всегда пленяла сердца мужчин и могла иметь столько любовников, сколько пожелает. Я же, как набожная католичка, хоть и весьма миловидна, за всю свою жизнь возбудила страсть только в своем законном муже. Но так как моя сестра, донья Инесс Боскана-и-Альмагавера, является злобной ведьмой – она решила отнять у меня мужа при помощи колдовства, Инесс приворожила дона Хуана де Бальбоа. Он хоть и христианин, но не смог противостоять колдовству. Так же донья Инесс извела своего мужа дона Карлоса Боскана-и-Альмагавера, тоже при помощи колдовства. В довершение всего, когда я раскрыла ее коварные планы и пришла спасти своего мужа от греха прелюбодеяния, она пыталась меня убить. Она сделалась невидимой и напала на меня. Однако мне удалось; отпугнуть ее молитвой. Без всякого сомнения, донья Инесс, которую отказываюсь считать своей сестрой – злобная ведьма. В этом клянусь своим вечным спасением и присягаю на библии".
– Какая чушь! – воскликнула Люба. – Алонца – ревнивая дура! Ее муж сам пришел ко мне в спальню! Он сам ко мне приставал, а я... я сопротивлялась, как могла! – мадам Вербина вытаращила глаза и прижала руки к груди. – Тут появляется эта ненормальная и начинает палить в меня из арбалета!
Однако присутствующие вообще не обратили на подсудимую никакого внимания и спокойно продолжили "спасать ее душу".
– Начнем допрос. Отвечай, несчастная, как давно ты стала ведьмой? – спросил отец Бартоломео.
– Я не ведьма! Никто не может быть признан ведьмой иначе как по решению суда! – возмутилась Любовь Алексеевна, которая от такого "начала" тут же пришла в себя.
– Занесите эти слова в протокол! Настоящая ведьма всегда отрицает, что она является ведьмой! Попытка запутать священный суд – лучшее доказательство ее вины!
– Чушь! – в Любе проснулся зверь. – Я требую, чтобы вы провели экспертизу!
– Занесите в протокол – она произнесла непонятное слово. Вне всякого сомнения – это было заклинание! Попытка навести на вас дьявольское слабоумие! – отец Бартоломео закатил глаза и забормотал какую-то тарабарщину на латыни.
– Да вы сейчас произнесли сотню непонятных слов! И всю дорогу проявляете дьявольское слабоумие! – вошла в раж Люба, – пусть занесут в протокол, что ты тоже сказал заклинание!
– Вы слышите? Она не понимает слов молитвы! Ведьма! – затопал ногами блюститель веры.
– А кто понимает слова этой молитвы? Пусть вот он переведет! – Люба ткнула пальцем в главного судью. – Или он тоже колдун?
– Я?! – грозный судья Эймерик в один миг побелел, как полотно. Его губы затряслись, а руки начали беспомощно трепыхаться на столе. – Прослушайте, донья Инесс, у меня дети... Пожалуйста, возьмите свои слова обратно. Лично я против вас ничего не имею... У меня работа такая... Служба...
– Что? Пособничество сатане? Арестовать его! – отец Бартоломео обвел грозным взглядом остальных членов суда.
– Незнание латыни не является доказательством связи с дьяволом, – победно заявила Люба и скрестила руки на груди, – Иначе получается, что и вы, отец Бартоломео, были колдуном до тех пор, пока не выучили латынь! Не родились же вы со знанием латыни, а?
Доминиканец некоторое время молчал, выпучив глаза, и открывал рот, словно выброшенная на берег рыба, а затем завопил, что было силы.
– Молчать! Здесь я задаю вопросы! Молчать!
Люба пожала плечами.
– Итак, повторяю свой вопрос, как давно ты стала ведьмой?
– Повторяю свой ответ...
– Молчать! Как давно ты стала ведьмой? Люба не знала, молчать ей или говорить, и поэтому ничего не ответила.
– Так! – отец Бартоломео положил руки на рычаг дыбы. – Запишите, что она не отвечает на мои вопросы. По закону, мы должны применить пытку.
– Сначала вы должны доказать, что я ведьма! – крикнула Люба, стукнув кулаком по столу. – Правозащитницы Новодворской на вас нет... – пробормотала она себе под нос.
– Отец Бартоломео, – раздался робкий голос главного судьи; которого взяли под стражу на его же председательском месте.
– Что тебе, несчастный?
– Думаю, мы должны испытать ее... – трясущимся голосом произнес судья. – Вдруг... м-м-м... вы ошиблись, – договорил он, наконец, и покраснел до кончиков ушей.
– Да! Испытайте меня! Я требую справедливого суда и следствия! – воскликнула Люба – Вы не имеете права держать меня здесь на основании заявления какой-то ревнивой бабы! Да Алонца просто пытается спасти свой брак. Чисто по– женски, я ее понимаю, но... – Люба прижала руку к груди.
– Молчать! – завопил отец Бартоломео, а затем обратился к писарю. – Запишите, обвиняемая намеренно затягивала следствие. Лишить права на снисхождение. Вот так! Когда мы докажем, что ты ведьма, никакого снисхождения! Все твои дьявольские уловки обернутся против тебя! -
Что значит "снисхождение"? – встревожилась Люба.
– А! Лучше сразу признайся во всех своих преступлениях, ведьма! Тогда тебя не будут пытать и сожгут быстро, на большом огне!
– Думаю, мы можем проявить снисхождение только в одном случае, – заговорил папский легат, нужно отметить, что голос у него был наисладчайший, – если донья Инесс раскается и передаст все свои владения церкви.
– Ну, – отец Бартоломео приподнял брови и сложил руки на животе, – полагаю, что тогда палач, конечно, может придушить ее, перед тем как сжечь.
– Из христианского милосердия, – добавил легат, приподняв вверх указательный палец.
– Видит Бог, как велико наше милосердие, – и отец Бартоломео снова закатил глаза к небу, забормотав что-то на латыни.
Затем перевел дух и обратился к членам суда, которые сбились в кучку и дружно тряслись от ужаса. Люба сглотнула слюну.
– Давайте все-таки соблюдем формальности, – снова подал робкий голос судья.
– Да, я тоже считаю, что донье Инесс нужно дать шанс для искреннего раскаяния, и, может быть, даже для спасения души, – покачал головой папский легат.
– Крючкотворы! – проскрежетал отец Бартоломео. – Сжечь ее, да и дело с концом!
– Уф... Судья стер платочком пот со лба.
– Послушайте, донья Инесс, – обратился он к Любе, после того как доминиканцы вышли, – мой вам совет, постарайтесь завтра утонуть.
– Утонуть?! Где? Зачем? Какого... – чуть было не сказав "черта", Вербина зажала себе рот.
– Поднимайся! Завтра мы с тобой позабавимся! – палач широко улыбнулся и чмокнул мадам Вербину в нос. Через секунду появился тюремщик.
– Как? Вы еще живы? Целы и невредимы? – искренне удивился он, увидев Любу. – Да-а... Стареет отец Бартоломее, сдает.
Мадам Вербину бросили в камеру. – Хлеб и вода! – тюремщик поставил перед дверью кувшин, накрытый заплесневелой краюхой.
– Эй! Вы не имеете права! Я требую адвоката! – Люба кричала и била кулаками по двери, хотя отлично понимала, что спасти ее некому, кроме Ариадны Парисовны, которая как сквозь землю провалилась. Хоть бы дала о себе знать. Последний раз пнув дверь, Люба беспомощно заметалась по камере. Каменный мешок с одним маленьким оконцем возле самого потолка, С одной стороны – деревянная лавка, покрытая бурыми пятнами, с другой – маленький столик, тоже забрызганный бурыми пятнами. В углу горшок, из которого исходил тошнотворный запах.
– Это, должно быть, та самая "параша", – страдальчески пробормотала мадам Вербина. Она села на "нары", вжала голову в плечи, вытянула подбородок и приготовилась страдать. Но мысли в голове были только какие-то дурацкие, мрачной обстановке средневековой тюрьмы никак не соответствующие. Почему-то вспомнилась какая-то поэтесса, которую первый канал вынул из нафталина, не иначе как для того, чтобы народ понял, почему нужно произвести срочный секвестр той части бюджета, что идет на содержание гуманитариев. Как же ее звали? То ли Виола Муходидулина, то ли Бабетта Глухометдидулина, то ли еще как-то...
– И кому только в голову пришло показывать эту истеричку с вытянутой шеей и надрывным завыванием, – обозлилась на ни в чем не повинную женщину Люба, и, с досады, принялась мысленно глумиться над "шестидесятницей" (в смысле шестидесятилетней женщиной), представляя как она нараспев, истерическим фальцетом, читает Лермонтова: "Си-жу– у за решеткой в тем-ни-и-ице сырой, вскормле-о-о-нный в неволе оре-о-ол молодо– о-й", дергая при этом шеей, как будто пытается избавиться от тесного ошейника.
Потом Люба попыталась мысленно вызвать на связь Ариадну Парисовну, но в голове в ответ засвербело: "Аппарат вызываемого абонента выключен, или находится вне зоны действия сети". В ответ на это мадам Вербина обозлилась совсем и почему-то подумала, что больше никогда и ни за что не поедет ни в какие заграничные туры. В общем, поскольку ситуация была, в самом прямом смысле безвыходная, то есть из камеры не имелось свободного выхода, Любе оставалось только сидеть и ждать пока ее кто-нибудь спасет. Это состояние было совершенно невыносимо, мысли в голове мадам Вербиной вертелись в огромном количестве, с невообразимой быстротой и интенсивностью, но совершенно без какого-либо вектора.
Она успела подумать и о том, что если ей осталось жить всего несколько часов, то лучше бы их провести в каком-то более приятном месте. Так же Люба подумала, что Ариадна Парисовна обязательно ее спасет, но почему-то сама себе не поверила. А что, если старуху держат в этом же здании, но в другом месте? Нет, тогда бы она уже нашла способ связаться с Любой. – Мне конец, – плаксиво сказала мадам Вербина, прижав кулак к губам.
Такой жест и фразу она видела в каком-то фильме, даже не в одном, во многих фильмах. Обыкновенно, после того как главный герой уже отчаялся, к нему подходила нежданная, негаданная помощь. Неожиданно организм Любы воспринял это размышление как сигнал к действию и тут же бурно отчаялся. На глаза навернулись слезы, верхнее нёбо противно закололо, губы затряслись, колени задрожали, под ложечкой засосало, и мадам Вербина разразилась совершенно отчаянными рыданиями. Таких натуральных отчаянных рыданий не изобразить ни одной голливудской звезде, даже если она занималась по системе Станиславского.
– И почему это, интересно, каждый раз, когда мы с вами, дамочка, встречаемся, вы непременно ревете, в три ручья? – раздался откуда-то сверху голос.
Люба мгновенно перестала плакать и подняла глаза. Перед ней стоял Бальберит собственной персоной!
– Товарищ-щ черт? – слегка заикнувшись, спросила мадам Вербина. Вышло даже как-то радостно и с надеждой.
– Он самый, он самый, – Бальберит вытащил из-за обшлага рукава пилку для ногтей и приподняв брови, воззрился на свои совершенно черные от природы ногти. Затем деловито стал их точить. Только после этого Люба обратила внимание, что никакие это не ногти, а самые настоящие когти, причем длинные и острые. Да и пилка тоже, вроде не совсем пилка, а настоящий плотницкий рашпиль.
– Ой, – Люба сложила руки на груди и захлопала ресницами, – мне так жаль, что там, на мосту так нехорошо получилось. Вы знаете, я, кажется, хватила лишнего и не могла себя контролировать. С тех пор так много странного со мной произошло! Вот я сейчас с вами говорю, с чертом! И совершенно нет у меня ни тени сомнения, что это все взаправду, что не лежу я на самом деле в данный момент в какой-нибудь психиатрической клинике, в полной отключке, а сижу в 1476 году на лавке в тюрьме средневекового города, и что я донья Инесс Бос... Бос... в общем не так уж это и важно. Главное, ведь то, что я, наконец, обрела веру в чудеса...
Первые Любины фразы Бальберит слушал с выражением лица: "Ну-ну, говори, говори...", ближе к середине черт уже начал топтаться в воздухе с копыта на копыто, ближе к последним он уже вздохнул и рванул сюртук на груди, типа: "Воздуха! Дайте мне воздуха!", и, наконец, когда мадам Вербина дошла до описания своей чудодейственной прабабки– шептуньи из Могилева, которая лечила прыщи, бородавки, папилломы и псориаз "шепотками", черт закрыл уши ладошками и завопил:
– Молча-а-ать!!!
Это такой народный способ лечения кожных болезней. Когда "шептун" интимно прикрывает рот ладошками, будто собирается сказать нечто секретное бородавке на ушко, а сам, пользуясь тем, что его никто не слышит, начинает говорить несчастной всякие гадости, что, мол, примостилась грязная тварь на коже, поди поищи себе кого другого, Федота или скажем Якова, чтоб тебе сгинуть навечно, чтоб жить с жабами, и так далее. Конечно, от таких "приветливых" слов, кто угодно засохнет и отвалится. Люба уставилась на него глазами, полными возмущенного удивления.
– Что вы на меня орете? Почему вы вообще меня все время оскорбляете, кто вам право такое дал? – мадам Вербина изогнула левую бровь и вообще нахмурилась. – То, что вы явление сверхъестественное, совершенно не позволяет вам так разговаривать с женщиной. И вообще, что вы от меня хотите все время?
Бальберит от неожиданности потерял дар речи, несколько раз схватил ртом воздух, как будто собрался немедленно скончаться от астмы, взмахнул руками, затем издал какой-то нечленораздельный стон.
– Успокойтесь, – продолжала Люба, – перестаньте так волноваться, и объясните толком, зачем пришли, – мадам Вербина уже чувствовала, что она контролирует ситуацию, но забеспокоилась еще больше, потому что теперь никак нельзя было своего превосходства упустить.
Бальберит сделался весь красный, потом глубоко вдохнул, сунул в рот большой палец и сильно надул щеки, отчего у черта из ушей со свистом вырвался пар, и краснота стала медленно сходить, пока не пропала совсем.
Мадам Вербина с восхищением мотнула головой и захлопала.
– Браво! Браво!
Бальберит закатил глаза и молча провел рукой по воздуху. Одна стена Любиной камеры превратилась в большой экран, на котором появился... утренний пробуждающийся город. Позвякивающий трамвай, первая автомобильная пробка, хмурые, невыспавшиеся граждане медленным темным потоком вливались в метро. Любино сердце защемило от тоски. "Вот она – ностальгия!" – патетично воскликнула она в своих мыслях. Дальше, больше. Бальберит явил взору мадам Вербиной ее квартиру, маленькую, обшарпанную, но уютную! Со всеми удобствами – газом, отоплением, горячей водой. Никаких паразитов, никаких грызунов! Затем черт молчаливо продемонстрировал длинные ряды шампуней, ополаскивателей, гелей для душа и пены для ванной, мыла глицеринового, косметического, детского, жидкого, с триклозаном, на четверть состоящего из крема!
– Не могу больше! – завопила Люба и закрыла свою вшивую голову руками.
Но черт не унимался, неведомой силой он заставил мадам Вербину сесть прямо и широко открыть глаза.
Бальберит продемонстрировал ей зал суда, где адвокат и прокурор спорили друг с другом, а судьи внимательно выслушивали то одного, то другого. Потом на "экране" появилась уютная колония общего режима, также со всеми удобствами, расположенная на живописном берегу озера, с подсобным хозяйством, фермой, появились приветливые дамы в зеленой форме, которые заботливо вели стайку веселых, смеющихся заключенных на обед. Женщины в цветных косынках и халатах были дружелюбны и по всему видно, очень довольны жизнью. Чертов "телевизор" донес даже упоительный запах полевых цветов, клубники, свежих огурцов с грядки.
По Любиным щекам покатились слезы. Черт и на этом не унялся, в ход пошла "тяжелая артиллерия".
Отбеливающая зубная паста, прокладки на каждый день, кофейня, телевизор с плоским экраном, кондиционер, холодное светлое пиво в алюминиевой банке, поглотитель запахов, круглосуточный сверкающий чистотой "Макдональдс", и, наконец, рулон двухслойной туалетной бумаги крупным планом.
Этого Люба уже не выдержала, она сползла на пол, закрыла голову руками и заревела:
– Хочу домой! Пусть меня сажают в тюрьму! Пусть я никого не встречу и больше никогда в жизни не буду заниматься сексом! Верните меня обратно! А-а-а!!!
– Нужно только подписать, нужно только подписать, – тонким, херувимским голосом тут же запел Бальберит, протягивая мадам Вербиной уже знакомый ей кусок пергамента. Как впоследствии утверждала Люба, рука ее сама потянулась к этому пергаменту, причем само же собой появилось в ней и перо. Мадам Вербина поставила росчерк под договором... и тут наваждение спало, и Люба, испуганно заморгав, воззрилась на чистый лист.
– Пусто... О! Боже! Господи, прости!
Бальберит от радости взлетел к погодку и оттуда со священным трепетом следил за Любиной рукой, вздрогнул и грохнулся на пол. Он выхватил из рук мадам Вербиной пергамент и тоже на него уставился.
– Пусто... Пусто? Пусто-о-о!!! – черт издал вопль, полный отчаяния и схватился за свои рога. – Пусто, пусто, пусто! – радостно повторяла Люба, молитвенно сложив руки, со слезами радости на глазах.
Черт, спеша воспользоваться минутной слабостью своей жертвы, забыл о крови, (сиречь, чернилах, которыми принято подписывать подобные документы).
– Ничего, это мы сейчас уладим, – лихорадочно забормотал Бальберит.
Он схватил заплесневелый хлебец и в мгновение ока смастерил из него "ленинскую" чернильницу. Люба вскочила и приготовилась сопротивляться. Черт наклонил голову и приготовился схватить руку мадам Вербиной, чтобы добыть оттуда кровь и... в этот момент неведомая сила, опрокинув стоявший на полу кувшин с водой, оглушила Бальберита сильнейшим ударом по уху и припечатала к каменной стене, не хуже, чем умел сам Гагтунгр Самаэлевич.
– Проверка! – Люба подняла глаза, чтобы броситься на шею своему спасителю, но тут же осеклась. Это был тюремщик, противно ухмылявшийся, глядя на мадам Вербину оценивающим взглядом. Люба почти с тоской посмотрела как черт, раскатанный в кальку, плавно стек со стены на пол, и бесшумно впитался в каменные плиты.
– Что... что... бы хотите? – спросила мадам Вербина, чрезвычайно опасаясь услышать ответ на собственный вопрос.
– А то не понимаешь, – субъект ухмыльнулся еще шире и противнее.
Люба стала лихорадочно вспоминать содержимое брошюры "Как не стать жертвой изнасилования", принадлежащей перу некого М. И. Хвостова, полковника милиции. Эту брошюру подарили всем женщинам организации, где трудилась Люба, на 8 марта, в числе обычного набора из гвоздичек, конфет и пены для ванн. Женщины недоумевали, но брошюрку изучили с интересом и потом долго обсуждали в рабочее время. Вспомнили несколько леденящих душу историй, и единогласно пришли к выводу, что М. И. Хвостов а проблемой знаком поверхностно, и, так сказать, теоретически, поэтому труд его надо прочесть, но делать все наоборот. И теперь в Любиной голове творился полнейший хаос. Вроде бы Хвостов писал, что нужно сбить насильника с толку, сделав что-нибудь неожиданное, а может быть, это Вера Семенова говорила, а вовсе не Хвостов? И кому больше верить? Семеновой, которую, по ее собственным рассказам, пытались изнасиловать несчетное количество раз, (причем те, кому это удалось впоследствии, странным образом оказывались не в тюрьме, а в ЗАГСе, причем вместе с этой самой Верой), или же все-таки теоретику Хвостову. Смутно Люба припоминала также, что вроде бы надо описаться, или простите, обкакаться, или уж на худой конец, вызвать рвоту... Впрочем, тут же возник вопрос, у кого именно нужно вызвать рвоту – у себя, или же все-таки у насильника? В любом случае, это было не важно, потому что, как назло, именно в этот момент никаких физиологических позывов у Мадам Вербиной не было. Да и девочки в отделе единогласно решили, что это можно сделать только сильно испугавшись, а для этого в роли насильника должен выступать медведь... В общем, в голове у Любы сделалась невообразимая каша, а внутренний голос вопил, как резаный: "Сделай что– нибудь неожиданное! Сделай что-нибудь неожиданное!". И мадам Вербина, сама не понимая, как, вдруг дико завопила:
– УР-Я-Я-Я! – ч затанцевала что-то вроде гопака.
Тут она почувствовала некий дискомфорт. Какой-то предмет назойливо мешал исполнению гопака. И тут Любу осенило – она же до сих пор в поясе целомудрия!
В голове грянул хор: "Аллилуйя! Аллилуйя! Але-лу-йя Але-лу-йя! Але-е-е-е– е-е-е-лу-йя!". Мысленно благословив изобретение ревнивых мужей, мадам Вербина тут же насупилась, приосанилась, и, уперев руки в бока, грозно спросила: – Чего надо? Тюремщик сглотнул слюну. По всему было видно, что гопак его впечатлил.
– Я это... Я вот что решил, – начал он, смущаясь. От напряжения тюремщик даже весь взмок и снял шапку. – Чего вас кормить тюремной тухлятиной? Могу всем снабдить: завтрак – серебряный пистоль, обед и ужин – по золотому дублону? За три золотых могу предоставить вам новый тюфяк. Да не простой какой, а набитый ароматным сеном и шерстяное одеяло.
– А нельзя мне за один золотой получить одеяло, подушки и тюфяк из дома? – спросила мадам Вербина, прищурив глаз.
– Нет. Вы ведь ведьма, – спокойно ответил тюремщик. – Вдруг вам передадут ващи магические зелья и инструменты? Могу сбавить до двух золотых.
В результате Любе удалось выторговать себе приличное питание и постельные принадлежности вполовину дешевле того, что требовал тюремщик. Конечно, мадам Вербина не могла знать, что на два золотых дублона в ценах 1476 года можно приобрести примерно двадцать "потребительских корзин основных товаров" и небольшую тележку с новыми тюфяками.
– С вами приятно иметь дело, – сообщил ей сияющий тюремщик.
Люба милостиво улыбнулась.
– Иди, иди...
– Спокойной ночи, донья Инесс, – поклонился страж.
– Охо-хо, – весело вздохнула мадам Вербина, когда дверь за ним закрылась.
Сразу повеселев, Люба мысленно даже поблагодарила этого взяточника за то, что он избавил ее от надоедливого черта Бальберита. Однако, стоило ей о нем вспомнить, как на сердце тут же стало неспокойно. Мадам Вербина испуганно огляделась, ожидая, что черт вот-вот появится из какого-нибудь Темного угла и снова нападет. Однако вместо этого камера вдруг волшебно преобразилась. Люба с изумлением наблюдала, как внезапно, из ничего появились красивые канделябры со свечами, убогая лавка превратилась в роскошное ложе с балдахином, резной столик, инкрустированный костью и серебром. Мадам Вербина протерла глаза, не веря, что это все на самом деле происходите с ней. О, чудо! Параша в углу преобразилась в биотуалет и закрылась ширмой. Стол, как по мановению волшебной палочки, накрылся изысканными яствами, тонкими винами... Но Гораздо больше Любу тронуло появление запотевшей пластиковой бутылки "Кока-колы" и банки пива "Балтика № 7", при одном взгляде на которую можно было понять, что пиво внутри – ледяное.
Не имея ни малейшего сомнения в том, чьих это рук дело, Люба сердито крикнула:
– Бальберит! Выходи! В ту же секунду напротив появилось удобное, низкое кресло, а в нем медленно проявился черт. – Я хочу сказать, что твердо и возмущенно начала мадам Вербина свою тираду о том, что ее не купишь за биотуалет и банку пива, но черт ее прервал.
– Это от души! – сердечно воскликнул он, приложил ладошки к узкой, впалой, но очень волосатой грудной клетке. – Последний ужин ведь! Все бесплатно!
– К..к..ка..ак последний? – спросила, заикаясь, оторопевшая Люба. – Так, – печально развел руками Бальберит и полным понимающего сожаления голосом, продолжил. – Раз вы не захотели спастись, то умрете завтра в страшных мучениях.
– Но... – Люба хотела сказать, что Ариадна Парисовна придет к ней на помощь, но черт уже угадал ее мысли.
– Увы! Увы! – запричитал он. Затем щелкнул пальцами, и на столе появилось зеркало. Обычное такое двустороннее овальное зеркало, в стиле "советский ампир" – тяжелая бронзовая рама, покрытая замысловатыми завитушками, тонкая ножка, на основании клеймо "Сорт 1. Цена 12-00 руб.". В этом самом зеркале Люба увидела Ариадну Парисовну и отца Эрменегильдо, которые среди ночи волокли куда-то на телеге труп несчастного дона Карлоса!
– Что... что это значит?! Что они делают? – спросила мадам Вербина у Бальберита.
– Они вас покидают, – печально ответил тот.
– Но... как... куда они этого тащат? Зачем?! – Люба непонимающе хлопала глазами.
– Это все был ее план, – сказал черт. В зеркале тут же появилась Алонца, сидящая в задумчивости в какой-то монашеской келье. – Это никто иная, как Вера Смирнова, с вашей работы. Да, да! Она самая! В своей предыдущей реинкарнации, конечно же. Она наняла эту ведьму, чтобы стать богатой, но так как в XX веке это было совершенно невозможно, ведьма предложила ей переместиться в одну из прошлых жизней. Теперь, убив дона Карлоса, и отправив вас на костер, Алонца, то есть Вера Смирнова, унаследует состояние Боскана-и– Альмагавера! Понимаю, что это очень хитро и запутанно, но поверьте – чистая правда!
– Ах, она, сволочь!
Почему-то Люба ни на секунду не усомнилась в словах Бальберита. Конечно, щ такую изощренную подлость способна только Верка Смирнова, больше некому. Но Ариадна Парисовна! Черт и тут угадал направление мыслей мадам Вербиной, и, покачав головой, произнес:
– А вы сами тоже хороши! Кто же так слепо доверяет незнакомым людям? Впервые человека видите, а уже с ним идете и полностью доверяете! Кто она вам? Мать родная? Другой бы поинтересовался, мол, с какой целью вы, гражданка, в мою личную прошлую жизнь вмешиваетесь? На каком таком основании? Какой у вас в этом интерес?
– Но я спрашивала, – жалобно попыталась оправдаться Люба.
– Спрашивала! – передразнил ее Бальберит. – Конечно, она тебе наплела что– нибудь правдоподобное. Да она в такой ситуации, пользуясь твоим шоковым состоянием, могла вообще сказать, что все это дело рук инопланетян!
Черт незаметно перешел с Любой на "ты".
– Что же теперь делать? – мадам Вербина была готова заплакать.
– Наслаждаться последними моментами! – ответил черт, положив себе в тарелку-цыпленка-гриль. – Ап! – он хлопнул в ладошки.
– Ой! – только и смогла сказать Люба, когда перед ней появился ее любимый обед из "Макдональдса".
Сколько раз она давала себе слово никогда больше не притрагиваться к убийственному фаст-фуду! Что только не делала. Оставляла в кошельке деньги только на проезд, чтобы не заходить в чистенькое, симпатичное заведение, пыталась откладывать стоимость обеда на покупку нового костюма (непременно на размер меньше), делала внушительный крюк, чтобы только не пройти мимо "Макдональдса" – все тщетно. Обед № 1 с биг-маком, большой картошкой, соусом барбекю и шоколадным коктейлем, каждый раз одерживал верх. Люба шла, словно Крыса за дудкой Ганса, туда, где любой житель мегаполиса может за сто с небольшим рублей наесться до отвала, без страха получить кишечное расстройство. Мадам Вербина каждый раз убеждалась, что более сбалансированного питания для потомственного, законченного горожанина нет, и не может.
Радостно вцепившись зубами в мягкую булочку, Люба издала стон наслаждения. Ни одно из "местных" изысканных блюд не доставило ей такого наслаждения, как этот, изготовленный из замороженных полуфабрикатов, продукт. Затем мадам Вербина принялась за хрустящую горячую картошечку, в которой было никак не меньше шестисот калорий... Ну да Бог с ними с калориями-то! Один раз живем" да и тот последний!
