Текст книги "Госпожа Эйфор-Коровина и небесная канцелярия"
Автор книги: Марина Воронцова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
– Послушайте, вы совершаете невероятную ошибку, – быстро-быстро затараторила Люба. – Я не донья Инесс Бос... Бос... или как там ее. Видите, я даже фамилии своей не знаю! Вы мне не поверите, но я прилетела из будущего, из страны, которая называется Россия. Россия и Испания очень дружат, потому что много наших туристов ездит отдыхать на ваши курорты... Я Люба Вербина, я гражданка Российской Федерации! Я требую, чтобы вы отвезли меня в посольство!..
– Заткнись, ведьма! Ты не сможешь обмануть нас, изображая безумие! Все видели, как черт вынес тебя из реки! – и доминиканец сильно дернул Любу за ошейник.
– Так вы его тоже видите?! – с надеждой воскликнула мадам Вербина, изо всех сил удерживая веревку, чтобы та не задушила ее. – Это все он! Он хотел, чтобы меня приговорили! Поэтому и устроил все это!
– Молчи, ведьма! Не то я полью твою голову спиртом и подожгу! – пригрозил палач.
Люба затихла, под угрозой репрессий, но ее взгляд метался в поисках выхода. "Этого не может быть! Этого не может быть!" – повторяла она про себя.
Люба зажмурилась и некоторое время шла с закрытыми глазами, в надежде, что сейчас проснется и все это средневековье окажется просто дурным сном.
– Открой глаза! Не спотыкайся! – дернули ее снова.
Мадам Вербина открыла глаза и тут же об этом пожалела. Ее вывели на площадь, где уже собралась огромная толпа народа, которая дружно и ужасающе завывала:
– Ведьма! У-у-у! Жечь ведьму! Внезапно, с другой стороны площади, появилась еще одна процессия, и по толпе раскатились новые вопли:
– Колдун! У-у-у! Жечь колдуна! Любу зачем-то повернули к площади спиной и заставили пятиться до самой лестницы, что вела к столбу. Палач грубо схватил ее за руку и одним рывком втащил наверх. Там он пристегнул ее ноги к железным колодкам, а руки связал позади столба.
– Мое почтение, донья Инесс, – раздался вдруг рядом голос дона Хуана.
– Дон Хуан?! – Люба была одновременно и поражена, и обрадована. – Что вы здесь делаете?!
– По всей видимости, то же самое, что и вы! – ответил де Бальбоа, изо всех сил борясь со сном.
– Дон Хуан, вы не видели, случайно, Урсулу? – спросила Люба с мольбой в голосе, но в ответ ей раздался храп. "Ничего не понимаю", – подумала мадам Вербина.
Вдруг ее ушей достиг знакомый голос! Ариадна Парисовна!
"Последнее желание!" – кричал этот голос.
Люба начала судорожно озираться; увидев чуть поодаль госпожу Эйфор– Коровину, которая влезла на какую-то телегу, мысленно закричала:
"Что – последнее желание? Спасите меня!!!!"
"Последнее желание! Скажи, что ты хочешь проститься с мужем! Тебе не имеют права отказать!" – ответил голос.
"Не хочу я прощаться ни с каким мужем! Отвяжите меня немедленно!" – кричала Люба, приходя в ярость. Что еще за тупости там придумали?
"Ты должна его поцеловать!" – кричал голос. – "Только так освободишься!"
Мадам Вербина пришла в лихорадочное возбуждение. В конце концов, она готова сейчас поцеловать кого угодно, пусть даже совершенно постороннего ей покойника трехдневной лежалости, лишь бы выбраться с этой площади!
Палач ударил в гонг. Толпа мгновенно затихла, так что можно было услышать, как жужжит муха.
– Донья Инесс Боскана-и-Альмагавера! – громогласно объявил судья Эймерик, – за практику колдовства и черной магии, которыми вы пользовались, чтобы убить собственного мужа, всеми любимого дона Карлоса, вы приговариваетесь к сожжению на медленном огне! Дон Хуан де Бальбоа...
– Подождите! – раздался крик. Справа на площадь влетела повозка. Она была выкрашена в белый цвет.
Судья Эймерик закатил глаза и обратился к толпе.
– Сегодня наши францисканские братья тоже приговорили кого-то к аутодафе, – в толпе раздался хохот и выкрики, вроде: "Эй, вы привезли труп ведьмы или уже ее пепел", или: "Не желаете кожаный молоток для успокоения?" и так далее. Не обращая внимания на это, францисканцы вытащили из своей повозки какую-то женщину.
– Пусти меня, будь ты проклят именем Сатаны! – заорала вдруг та. Мгновенно стало ясно, что ведьма в стельку пьяна. -
Они ее напоили! Вот умора! – толпа хохотала так, что некоторые были вынуждены сгибаться пополам.
Люба пригляделась повнимательнее... Да это же Алонца!
– Дон Хуан! Смотрите, они собираются сжечь вашу жену! – закричала Люба.
– Что? – ответил ей сонный голос.
– Они собираются сжечь Алонцу! – крикнула мадам Вербина.
– А, туда ей и дорога, – неожиданно безразлично и с досадой ответил де Бальбоа. – Поделом.
– Как вам не стыдно! – вскипела Люба, – даже если вы не любили эту женщину, то перед смертью...
– Черт побери! Да заткнись же ты! – от злости с дона Хуана на несколько секунд слетел весь сон. – Как вы мне обе надоели! Как мне надоела ваша грызня! Господи, лучше бы я никогда не встречал ни тебя, ни Алонцу! Зачем я согласился убивать твоего мужа?!
– Так это ты?! – Любино негодование достигло точки кипения и она попыталась пнуть дона Хуана ногой в железной колодке.
– Хоть теперь-то перестань изображать из себя невинность! Через несколько минут мы умрем, и я лично собираюсь высказать тебе все что думаю! Ты глупая, себялюбивая сука! Я тебя никогда не любил, мне были нужны только твои деньги! И рожа у тебя как у жены булочника, а не у благородной дамы!
– Что?! Что он сказал?! Отвяжите меня немедленно! Я не желаю гореть рядом с этим хамом! Остановите казнь!
– К порядку! – палач снова ударил в гонг. Всех трех приговоренных разместили на их местах.
– Итак, последнее желание, – объявил судья Эймерик. – Напоминаю, что нельзя пожелать свободы, сохранения жизни, пожизненного содержания для своей семьи, пышных похорон, и иных вещей, которые могут повлечь за собой расходы городских властей, и лиц, прямо не заинтересованных в смерти приговоренного! Ваше последнее желание, дон Хуан де Бальбоа?
– Хочу увидеть смерть этих двух куриц, чье соперничество привело меня на этот костер! – громко объявил дон Хуан.
– Принято! Дон Хуан де Бальбоа, ваши дрова подожгут последними. Донья де Бальбоа, ваше последнее желание? Донья де Бальбоа!
Однако Алонца храпела, прислонившись к столбу и откинув голову назад. Судьи беспокойно переглянулись. В толпе раздались смешки.
– К порядку! – прокричал судья Эймерик. – Окатите ее водой!
Палач послушно плеснул на Алонцу ведро ледяной воды, отчего та мгновенно очнулась, открыла глаза, и спустя несколько секунд ее мутный взгляд зафиксировался на Любе.
– Чтоб, ты сдохла! – крикнула она, обрызгав слюной всех, стоявших неподалеку.
– Видимо вам, донья Инесс, гореть первой, – иронично заключил судья. – Ваше последнее желание?
На площади воцарилась гробовая тишина.
"Попрощаться с мужем!" – раздался в голове голос Ариадны Парисовны.
Внезапно перед Любой в воздухе возник черт Бальберит с арфой, и пропел:
– Скажи только: "Черт, возьми, меня!" и вернешься домой, целой и невредимой.
Мадам Вербина беспомощно замотала головой. В ее сознании промелькнуло не меньше трехсот пятидесяти восьми различных мыслей. С одной стороны, непонятно, почему Ариадна Парисовна так настаивает на целовании трупа дона Карлоса. С другой стороны, продавать душу сатане – тоже не хочется. С третьей стороны вообще, вот послать бы их всех, но это невозможно!
"Прощайся с мужем!" – отчаянный крик госпожи Эйфор-Коровиной заставил Любу покориться.
– Мы ждем, донья Инесс, – нетерпеливо сказал судья. – Вы нас задерживаете.
– Я хочу попрощаться с мужем! – громко ответила Люба.
– Этого нельзя! – возмутился судья. – Вы пытаетесь отсрочить казнь! Для того, чтобы вы смогли с ним попрощаться, нам придется .везти вас в замок Боскана-и-Альмагавера, а это почти целый день пути!
Толпа возмущенно загудела. – Не юли, ведьма! Жечь ведьму! – раздались выкрики.
– Тело дона Карлоса здесь! – зычный голос отца Эрменегильдо пронесся над толпой. Все моментально стихло!
Держа лошадь под уздцы, францисканец повел ее через расступающуюся перед ним, словно воды Красного моря перед Моисеем, человеческую стену. Многие начали креститься.
– Так что? Отвязывать ее, что ли? – недовольно спросил палач.
– Отвязывай, – пожал плечами судья.
– То привяжи, то отвяжи, никакого порядка! – возмутился палач, и, продолжая ворчать, развязал Любе руки и снял колодки с ног. Мадам Вербина тут же бросилась вниз к телеге, будучи уверенной, что сейчас случится какой-нибудь сюрприз, что как только она коснется повозки, как та исчезнет, станет невидимой или перенесет Любу обратно, в ее время.
Мадам Вербина моментально запрыгнула на телегу, но ничего странного не произошло. Отец Эрменегильдо с очень серьезным видом откинул покрывало и перед Любой появилось бледное лицо покойного дона Карлоса.
– Как? – с недоумением уставилась она на францисканца. – Что это значит?
– Умоляю вас, донья Инесс, целуйте! – тихо прошипел монах.
Люба огляделась, пытаясь найти Ариадну Парисовну. Госпожа Эйфор-Коровина оказалась неподалеку, видимо, она шла следом за телегой. Ведьма сложила губы в трубочку и вытянула, всем своим видом показывая, что надо поцеловать покойника. Мадам Вербина посмотрела на судью, дрожавшего от нетерпения, перевела взгляд на столб, окруженный вязанками дров, и, зажмурившись, быстро чмокнула дона Карлоса в губы. В ту же секунду его тело вздрогнуло, и Люба была готова поручиться, что перед ее глазами на мгновение появился маленький зеленоглазый черт с кошачьим телом и розовыми крыльями! Он натянул лук и послал стрелу точно в сердце дону Карлосу, а после этого сказал:
– Наконец-то, а то я уж думал, что так и останусь тут на сто лет торчать, пока какая-нибудь некрофилка случайно не набредет на этого дона Карлоса!
Сказал и пропал. Толпа заволновалась, предчувствуя скорую казнь. Крики: "Жги ведьму!", слились в единый вой, и тут вдруг произошло то, что заставило всех немедленно опять замолчать. В абсолютной тишине дон Карлос сел. Он осмотрелся и помотал головой, явно не в состоянии понять, как он попал на рыночную площадь. Потом он перевел свой взгляд на Любу, и глаза его вдруг наполнились слезами.
– О, моя дорогая жена! Моя любимая! Мне приснился такой ужасный сон! Будто ты разлюбила меня и хочешь убить! Я люблю тебя! Странно, но в моем сердце пылает такая страсть, какой я никогда раньше не испытывал!
Пара тысяч горожан, собравшихся на площади, одномоментно лишились дара речи и только в изумлении переводили глаза с доньи Инесс на дона Карлоса.
– Нет! Нет! – прорезал тишину истошный крик Алонцы. – Это должна была быть я!
– Жечь ведьму! – дико завыла толпа.
– Что?! – дон Карлос вскочил на ноги. Он увидел столб, над которым была табличка с надписью: "донья Инесс, ведьма". – Не позволю!
– Давайте, задайте им жару, дон Карлос! Как сарацинам! – отец Эрменегильдо радостно "жал кулаки.
Люба, у которой сделался временный полный паралич, широко раскрытыми глазами смотрела, как высокий мужчина богатырского сложения расшвыривает пинками вязанки хвороста, да так, что те летят, будто футбольные мячи на десятки метров. Затем разъяренный дон Карлос взялся двумя руками за столб, присел и вывернул его из земли!
– Тот, кто прикоснется к моей жене – умрет! – крикнул он, обводя сверкающими от ярости глазами всех присутствующих. – Не бойся, любовь моя, я сумею тебя защитить.
Палач вынул из ножен меч и бросился на дона Карлоса, но тот ловко увернулся, подобрал полено, и во время следующей атаки палача умудрился пропустить его рядом с собой и огреть этим поленом по загривку. Палач рухнул на землю, будто спиленное дерево. Дон Карлос подобрал меч и подошел к Любе. Ее взгляд встретился с лучистым, полным любви и нежности взглядом дона Карлоса. Мадам Вербина вдруг почувствовала, будто у нее внутри тают арктические льды, и ее саму тоже затопляет любовь и нежность. Дон Карлос порывисто дышал, и будучи не в силах больше сдерживать свои чувства, слился с мадам Вёрбиной в страстном поцелуе.
Отец Эрменегильдо, пользуясь возникшим замешательством, указал пальцем на отца Бартоломео и громогласно объявил.
– Ты послал на костер невинных людей ради того, чтобы получить секрет превращения любого металла в золото! Ты, верховный инквизитор, хотел обогатиться, занимаясь алхимией! Я, Эрменегильдо, обвиняю тебя, доминиканец Бартоломео в пособничестве сатане и буду требовать твоего суда.
– Взять их! Все вон с площади! – к отцу Бартоломео вернулся, наконец, дар крика.
В ту же секунду на отца Эрменегильдо, Ариадну Парисовну и Любу навалились боевые братья и монахи– телохранители, которые скрутили всех троих. Невесть откуда появился целый отряд подобной чернорясной братии, принявшийся палками разгонять людей. Однако неожиданно часть людей в одеждах паломников не только не отступила, а оказала ожесточенное сопротивление. В руках у "богомольцев" непонятным образом оказались мечи, арбалеты, боевые хлысты.
Внезапно рядом с Любой оказался Ромуальд. Он в два прыжка забрался на кафедру, с которой выступал судья Эймерик, и где трясся от ужаса отец Бартоломео. Оказавшись на возвышении, бродяга одним движением сорвал с себя старый потертый шутовской кафтан. Оказалось, что толстые бока и живот Ромуальда были ни чем иным, как подобранным кардинальским кафтаном! Красное, сверкающее облачение разом превратило бродягу в папского легата. В довершение всего, Ромуальд вытащил из своей сумы шапочку и торжественно ее надел. Судья Эймерик хлопнулся в обморок, отец Бартоломео присел на корточки и закрылся руками, отец Эрменегильдо и Ариадна Парисовна уставились друг на друга, затем дружно перевели взгляды на Ромуальда. Люба и дон Карлос ничего не заметили, потому что все еще целовались.
Бывший "трубадур" ударил в гонг и оглушительно тонким и дребезжащим голосом прокричал:
– Именем папы, все арестованы! – Уй! – схватился за голову Пью, телохранитель отца Бартоломео. – Тайный папский легат!
"Паломники" тем временем ловко, с очевидной сноровкой, попарно связали доминиканцев и выстроили их перед помостом.
– Итак, господа, – заявил Ромуальд, у которого разом ушли куда-то все ужимки и гримасы, – у нас имеется раскрытый заговор и трое приговоренных. В виновности двоих из этих приговоренных у меня нет никакого сомнения. Поэтому, чтобы не разочаровывать собравшуюся публику, мы их моментально казним, потому что колдунам и чернокнижникам нет места в христианском обществе! Христиане! Братья во Христе! Знайте, что в любой день и в любую ночь, утром, вечером и в обед – папа на страже ваших интересов! Выбирайте папу! Выбирайте вечное спасение! Выбирайте рай и отпущение грехов! Даешь всю власть папе! – Народ скандировал:
– Власть папе! Да здравствует папа!
И под эти лозунги Ромуальд собственноручно взял один факел, другой отдал одному из "паломников", и тот направился к Алонце. "Трубадур" же подошел к дону Хуану.
Черт Бальберит, наблюдавший всю эту картину, в отчаянии схватил себя за рога. Он уже почти физически ощущал как его превращают в полтергейст. Тут ему в голову пришла мысль. Он быстро подлетел к Алонце, и что-то шепнул ей на ухо, затем подлетел к дону Хуану и проделал то же самое.
В результате, как только факелы Ромуальда и его помощника дотронулись до хвороста под столбами дона Хуана и его жены, оба не своими, дикими голосами прокричали:
– Черт, возьми, меня!
В ту же секунду, невесть откуда появилось два черных смерча, которые подхватили столбы с де Бальбоа и мгновенно унесли.
Ромуальд очнулся первым. Он оглядел площадь, полную людей, замерших с раскрытыми ртами; часть присутствующих упали на четвереньки и старательно закрывали головы руками, затем "трубадур" услышал, как возле кого– то зажурчало.
– Ну и денек! – выдохнул папский легат, снял кардинальскую шапочку и отер ею лоб.
Толпа тут же заговорила вся разом, и площадь наполнилась диким гомоном и криками. Кто крестился, кто-то молился, кто-то хлестал себя по спине конскими вожжами, со стоном: "Господи, помилуй МЯ". Двое крестьян остервенело давали друг другу оплеухи, то по правой щеке, то по левой. Какая-то женщина упала на спину и начала корчиться в танце а-ля "стриптиз", что в 1476 году назывался "пляска святого Витта".
– Тишина! – Ромуальд снова ударил в гонг. – До завершения работы специальной комиссии, деятельность доминиканского ордена временно приостановлена. Обращайтесь к свободным духовникам-францисканцам.
За отца Эрменегильдо тут же схватилось полсотни рук, которые тянули и щипали его за все места. Несчастный монах, спасаясь от верующих, залез повыше.
– Спаси нас!
– Причасти!
– Беснуюсь!
– Помолись за мою грыжу!
Вопли неслись со всех сторон. Францисканец был вынужден, буквально, открещиваться, то есть осенять знамением всех рвущихся к нему.
Через полчаса истерика поутихла и народ разбрелся по городским трактирам, чтобы обсудить случившееся за кружкой эля. В общем, в завершение всего немало было выпито, и немало чертей еще увидено. Появилось даже крамольное предложение изобразить слова: "Черт, возьми, меня!" на городском гербе. Всю ночь народ, освобожденный от гнета доминиканской диктатуры, пил, гулял и предавался разврату. У винодела Лимуса разобрали стенку амбара и украли шесть бочонков вина, угольщик избил дровосека за то, что тот отбил у него прошлой зимой покупателей, а жена ткача была похищена какими-то молодыми повесами. Правда, сама женщина заявляла, что ее никто не похищал, и что она просто ходила в таверну пропустить стаканчик, а ткач – ревнивый болван. В общем, к вечеру следующего дня городской префект, совершенно больной и разбитый от свалившихся на него жалоб, слезно попросил кардинала Ромуальда отпустить хотя бы рядовую доминиканскую стражу, чтобы хоть как-то поддерживать порядок.
.
