Текст книги "Госпожа Эйфор-Коровина и небесная канцелярия"
Автор книги: Марина Воронцова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
– Ну не то, чтобы один, и далеко не последний, – отозвался черт на Любины мысли. Он быстро-быстро обгладывал курицу, и уже через несколько минут перед ним была груда костей. Облизав пальцы, Бальберит взял с другого блюда утку, фаршированную яблоками, и принялся за нее.
– Но мы же не помним, что с нами было в прошлых жизнях, значит, получается, что как бы последний, – возразила Люба.
– Помните, помните, – ответил Бальберит, со знанием дела.
– Как это?
– А ты здесь зачем? Узел свой кармический развязывать? Так? Значит, есть память-то, есть! Зачем за своего первого мужа замуж выходила? А? Помните прежние жизни! Оттого и поступки дурацкие совершаете! Так задумано" чтобы вы сами себя наказывали, нас, чертей, лишний раз не нагружали.
Люба вздохнула, на нее тут же нахлынули горькие воспоминания.
– Значит, все эти мои замужества...
– Да, да! Именно, собственными руками кувалду и по своей же голове! – хохотнул Баль-берит.
– Неужели только для этого память о прошлых жизнях нужна? = – ужаснулась мадам Вербина.
– Да нет... – черт расслабился и растянулся в кресле. – Для деятельности вашей тоже нужна прежняя память. Обрати внимание, что современный человек может с легкостью освоить все работы каменного века, средневековья и нового времени, это все кармическая память. Ну и потом, избранники эти, конечно...
– Предназначенные судьбой? – оживилась Люба.
– Да, но найти его почти нереально, – покачал головой черт.
– Да? Странно, Ариадна Парисовна говорила, что хотя бы раз в жизни судьба сводит предназначенных друг другу...
– Вот именно! Один раз! Кто же этот раз заметит?! В одном трамвае проехали, в одном вагоне метро, лбами на входе в учреждение столкнулись! Как в таких условиях можно успеть сообразить, что это избранник?
– Да, и правда, – вздохнула мадам Вербина. – То-то же, – наставительно произнес черт.
– Расскажи еще что-нибудь, – печально попросила мадам Вербина. – Я все равно в следующей жизни забуду.
– О чем? Люба тяжело вздохнула.
– О любви, семье... Расскажи, какая она будет через сто лет?..
Бальберит посмотрел куда-то вверх, задумался, приложил палец к губам и вымолвил:
– Ну, нашими стараниями, будет, конечно, м-м-м... – черт замялся, подбирая слово, – не скучно. Слушай, произойдет это в 2010 году.
* * *
Пропел петух. Люба тряхнула головой и увидела, что Бальберит исчез, а она лежит перед пустым столом, на котором громоздятся остатки ночного пиршества.
– Заснула я, что ли? – спросила себя мадам Вербина.
Решив, что ей, должно быть; просто привиделся красочный сон, она огляделась вокруг.
– Надо в туалет сходить, пока он не пропал! – осенило ее и Люба бросилась за ширму.
Однако уже через десять минут ею овладело сильнейшее беспокойство. Бальберитовы ухищрения и не думали исчезать. Кровать с балдахином оставалась на месте. Исчезли только свечи, но этому было простое объяснение – они просто догорели. Объедки и не думали пропадать! Кроме того одного взгляда на стол было достаточно, чтобы подумать будто этой ночью тут пировала целая компания.
Люба схватилась за голову, как же она объяснит все это тюремщикам? Теперь уж ее точно ничто не спасет!
– Ах, он, мерзавец! Он же меня просто подставил! – мадам Вербина разгадала хитрость Бальберита, но, увы, слишком поздно.
Дверь с грохотом отворилась, и на пороге появился тюремщик.
– Вста... – браво гаркнул он и замер с открытым ртом, оглядывая камеру, – ...вай, – машинально договорил стражник, присев от испуга.
Потом попятился назад, с ужасом посмотрел на Любу, медленно развернулся и пулей выскочил в коридор, захлопнув за собой дверь. Затем мадам Вербина четко услышала, как на пол что-то полилось и раздался нечеловеческий крик-вой:
– Чертовщина! Нечистая сила!
Спустя несколько минут, в коридоре топот раздался снова, но на этот раз было понятно, что визитеров намечается целая толпа.
Люба заметалась по камере, не зная как прикрыть оставленное Бальберитом "великолепие". Мадам Вербина схватилась за полог кровати, потом за ширму, потом попыталась подвинуть массивный столик. Было слышно, что толпа остановилась прямо перед Любиной дверью. Внезапно возбужденные голоса смолкли, и мадам Вербина услышала, как тихонько открывается смотровое окошечко.
– А, ну его! – отчаянно махнула рукой Люба и спокойно уселась на кровать. – Два раза не сожгут!
В смотровом окошечке появились напуганные до смерти глаза, выпученные в точности как у глубоководного краба.
– Ой! Дева Мария, защити! – послышалось бормотание.
– С добрым утром, господа! – приветствовала всех Люба.
– Не смей разговаривать с нами, ведьма!
Мадам Вербина узнала голос отца Бартоломео, однако тон его был уже вовсе не так строг как вчера. Доминиканец даже не кричал, а скорее вопил, каким-то дребезжащим тенором. Дверь отворилась и прежде чем Люба успела что-либо сказать, сделать или даже подумать, на нее навалилось человек пять крепких доминиканских монахов, которые тут же скрутили мадам Вербину какими-то странными лентами из атласа. Отец Бартоломео осторожно сунул голову в камеру, и, убедившись в том, что "ведьма" обезврежена, вошел. Причем к нему тут же вернулась вся "гордость и стать".
– Ну, после всего этого ты еще будет утверждать, что не являешься ведьмой? – спросил он, обводя широким жестом "чертово" убранство.
– Что вы имеете в виду? – мадам Вербина совершенно непонимающе заморгала.
– Как здесь появились все эти вещи?! – завопил отец Бартоломео. – Вам помог нечистый дух! Другого объяснения не может быть!
– Послушайте, не знаю, что за вещи вы имеет в виду, но вот эта деревянная лавка, забрызганная кровью и такой же столик, и вонючее ведро – были здесь с самого начала. Черти бы уж постыдились такое убожество женщине в камеру поставить! Вы посмотрите на эту лавку, – Люба показала рукой на шикарную кровать под балдахином. – Здесь же спину можно занозить! Спать невозможно!
Присутствующие переглянулись, а потом, будто по команде, принялись креститься, тереть глаза, потом крестить глаза.
– Ведьма! – завопил отец Бартоломео. – Ты ведьма.
– Успокойтесь, психопат! – заявила осмелевшая вдруг Люба. – Не моя вина, что вас тут всех, как это нынче говорят, глючит! Мало ли чего вы за ужином наелись?! Может, вам кухарка поганок сготовила, вот вам и чудится невесть что! А я вот ночь просидела на хлебе и воде – и никаких посторонних предметов в камере не вижу. Да где вы дурака-то такого найдете, что в тюрьму хорошие вещи потащит?! Всем известно, что у вас тут за порядки!
Монахи стали еще пуще креститься и тереть глаза, и даже сам отец Бартоломео перекрестился, подошел к кровати, потрогал матрац руками, перекрестил его, зажмурился, снова перекрестил.
– Это наваждение, сатанинское наваждение! – повторял он. – Не может здесь быть кровати с балдахином.
– Какая кровать?! Какой балдахин?! Да об эту вашу лавку всю спину себе ободрала! Вы вообще когда-нибудь слышали про Международную конвенцию о правах заключенных. – Уведите ее! – Крикнул отец Бартоломео, оборвав поток Любиного возмущения. Сам он и судьи остались в камере.
– Эй вы! Сейчас не 37 год! Эти репрессии не сойдут вам с рук! – вопила "донья Инесс", которую тащили по коридору на обещанную "экспертизу".
– Что она имеет в виду? – спросил перепуганный верховный судья Эймерик.
– Призывает на помощь сатану, конечно! – ответил отец Бартоломео.
В это время второй судья с большим интересом осматривал столик.
– Какая тонкая работа, – заметил он.
– Что?! Не смеете так отзываться о дьявольской поделке! – завопил доминиканец. Он подошел поближе, наклонился над столиком, потрогал его рукой, и добавил задумчиво, – какая отвратительная вещь. Эй! Пью!
– Да, ваша святость! – один из двух боевых монахов-телохранителей, неотлучно находившихся: при верховном инквизиторе, выступил вперед,
– Пью, забери это!
– Но... – второй судья попытался было возразить, глядя, как произведение искусства уплывает прямо у него из-под носа. – Вам, как лицу духовному, не пристало пользоваться вещами, изъятыми у ведьмы! – запальчиво сказал он отцу Бартоломео.
– Ас чего этого вы, ваша честь, взяли, что я собираюсь им пользоваться? – прищурил глазки отец Бартоломео. – Я забираю его как улику! А вам, как лицу светскому, не пристало забывать, о том, что папа есть наместник Бога на земле, а доминиканский орден представляет здесь папу, таким образом, в моем лице представлен БОГ!
Отец Бартоломео поднял вверх палец и застыл в такой позе, слушая раскатистое эхо от собственного голоса: "Бог!.. Бог!.. Бог!".
Судьи поежились.
– Вот так-то лучше, – сказал доминиканец. – Однако, нам пора. Испытание водой скоро начнется, раз уж вы, дорогой судья Эймерик на этом настояли. Хотя, и так, – отец Бартоломео обвел пространство камеры красноречивым жестом, – все понятие.
Судья Эймерик втянул голову в плечи и мысленно пожелал только одного: провалиться сквозь землю и никогда не возвращаться: оттуда.
* * *
Стражники вывели Любу к берегу реки, где, несмотря на ранний час, уже собралась толпа зевак. Мадам Вербина пыталась угадать, что же с ней будут делать. На берегу стоял палач, его помощники и судьи. Палач расправлял мешок.
– Ставки, принимаются ставки! – донесся до ушей Вербиной чей-то звонкий голос. – Три к одному что донья Инесс Боскана-и-Альмагавера не всплывет и докажет свою невиновность! Спешите делать ваши ставки! Можно получить втрое против поставленных денег! Делайте ваши ставки!
На мостике толпились те, кто поставил деньги. Они смотрели на Любу внимательнее всего. Вербина окончательно перестала что-либо понимать.
– Полезай! – палач открыл мешок и сунул туда Любину голову.
– Что вы собираетесь делать?! Вы нарушаете права человека! Прекратите немедленно!
Палач невозмутимо наклонился к мешку и тихонько прошептал:
– Тридцать золотых – и я тебя притоплю.
– Что?! Отпустите меня немедленно! – Люба колотила руками и ногами, пытаясь выбраться.
– Не хочешь, как хочешь, – лаконично произнес палач, и крепко завязал мешок.
– Куда вы меня тащите?!
В следующее мгновение Люба поняла, что она летит вниз, а затем... мешок шлепнулся в ледяную воду. Мадам Вербина только успела вдохнуть. В мешке было так тесно, что пошевелить руками или ногами оказалось невозможным. Люба быстро шла ко дну. Легкие разрывались, она зажмурилась и приготовилась проститься с жизнью, втянув в себя воду, вдох!.. И вместо воды ей в легкие пошел воздух. Мадам Вербина открыла глаза и увидела, что мешок развязался и ушел на дно, а напротив плавает черт Бальберит в полном дайверском облачении! Он и приложил ей к носу кислородную маску. Люба хотела его придушить немедленно, но не могла ничего ни сказать, ни сделать, а только часто дышала, пуская целые столбы пузырей. Черт подмигнул ей левым глазом через свои очки и неожиданно схватил ее за руку. Люба почувствовала, как вода стремительно выталкивает ее наверх. Рассекая воду, словно торпеда, она вылетела из воды и оказалась на берегу!
Толпа загудела как пчелиный улей. Началась паника. Те кто стоял впереди, бросились прочь от доньи Инесс, а те кому было ничего не видно, принялись крепко напирать на передних. В результате возникла чудовищная свалка, над которой носилось хоровое завывание:
– Ведьма! Настоящая ведьма!
Палач, сложив из дубинки и бича какое-то подобие креста, с ужасом косился на мадам Вербину.
– Только попробуй наложить на меня какое-нибудь заклятие! Я тебя буду поджаривать на самом медленном огне, как копченую селедку!
– Бальберит! Сукин сын! – в сердцах крикнула Люба.
– Вы слышали? Вы слышали? – тут же пронеслось по толпе. – Она призывает черта! Спасайтесь!
Судья Эймерик трясущимся голосом, прячась за огромным плечом Пью, монаха– телохранителя, выпалил:
– Мы все были свидетелями! Донья Инесс, которую лишили возможности двигаться, не утонула! Больше того, мы все видели, что она вылетела из воды на берег! Налицо пособничество сатаны! Донья Инесс Боскана-и-Альмагавера, твоя вина доказана. После того как ты признаешься во всех своих преступлениях – тебя сожгут на костре. Аутодафе!
Отчитав эту скороговорку, судья Эймерик приподнял полы своей судейской мантии и бросился бежать.
– Стоять! Всем оставаться на местах! – Пью подставил подножку судье. Тот упал на землю, но, несмотря на то, что крепкие монашеские руки тут же схватили его за шиворот, все равно пытался уползти.
Доминиканцы окружили трясущихся судей.
– Суд будет закончен! – отец Бартоломео старался держаться за спинами телохранителей, но кричал очень громко.
Народ, увидев, что паника охватила даже высокую комиссию, окончательно разволновался и стал спасаться бегством. Люба с досадой смотрела им вслед. Вот почему сейчас Бальберит не сделает так, чтобы она с немыслимой скоростью убралась с этого берега, от палачей и сумасшедших монахов?
– Нужно только подписать, нужно только подписать, – тут же пропел в ухе голос черта. Любе показалось, что и воздухе на секунду появились его очертания. – Позови меня, когда будешь готова.
– Стой! – Но на Любин крик обернулись только судьи и доминиканцы.
– С кем ты говоришь? – спросил удивленно второй судья Роланд.
– С чертом, с кем же еще! – отец Бартоломео и не подозревал о том, насколько он прав.
* * *
Ромуальд подошел к восточным воротам города, где обыкновенно было очень мало народу. Однако, к полной неожиданности, он увидел длинный хвост телег, двуколок, повозок, стоявших на въезде.
– Эй! Что случилось? – спросил он у ближайшего крестьянина, сидевшего на телеге, нагруженной яблочными корзинами.
– Не знаю, похоже, наши чернорясные братья совсем спятили, – ответил крестьянин и сплюнул на землю. – Поговаривают, будто они ищут каких-то папских агентов.
– Ха! Вот это шутка, доминиканцы боятся папских агентов? Все радио, что собака вдруг испугалась кости.
– Зря смеешься, шут, – сердито буркнул Крестьянин, – слишком странные дела творятся в последнее время в ордене. Говорят, будто отец Бартоломео готовится объявить себя богом! Последние слова были произнесены очень тихо, почти шепотом.
– Ха-ха-ха! – Ромуальд схватился за живот. – Ой, умора! Знавал я одного одержимого! Он считал себя непорочной девой!
Крестьянин махнул рукой на трубадура и отвернулся. Ромуальд, улучив момент, тут же ухватил из ближайшей корзины яблок, сколько смог унести в двух руках и мгновенно скрылся в толпе.
Внимание трубадура привлекли силуэты старухи и монаха-францисканца. Оба сильно нервничали. Ромуальд влез на козлы какой-то крытой повозки, чтобы получше разглядеть этих персонажей.
– Батюшки! Да это же кормилица светлейшей доньи Инесс! Так-так... Интересно, что за тело они везут?
– Эй! – кто-то толкнул Ромуальда в спину. Тот обернулся и увидел, что это здоровенный бородатый мужик с огромным бельмом на глазу, а за его спиной целая стайка прехорошеньких девиц.
– Оля-ля! – воскликнул трубадур. – На богомолье едете, девушки?
Девицы ответили дружным хохотом, мужик зарычал и замахнулся хлыстом.
– За погляд тоже платить надо! – рявкнул он.
Ромуальд послал девицам воздушный поцелуй и собрался смыться, но верзила поймал его за шиворот и поднял в воздух, как будто трубадур ничего не весил.
– Посмотрел – плати! – зарычал он еще громче и погрозил трубадуру плеткой.
Скучающие путники, ожидающие досмотра у ворот, тут же окружили ссорящихся в надежде на хорошую драку.
– Стой! – завопил Ромуальд. – Я заплачу тебе!
По толпе прокатился вздох разочарования. Однако, как только мужик поставил трубадура на землю, тот поднял руку в воздух, требуя тишины. Затем вытащил из кармана серебряный пистоль и показал народу. Потом поднял его на уровень глаз верзилы и держал так несколько секунд. После этого громко и четко, словно королевский глашатай, зычным голосом объявил:
– Трубадур! Ромуальд заплатил сутенеру за погляд его веселых девиц видом своих денег! = И в следующую секунду проскользнул под брюхом лошади и исчез. Толпа разразилась зычным хохотом. Верзила щелкнул хлыстом, издал горловой рык и вернулся в повозку к "птичкам", под их дружный смех и колкости. Ромуальд, пробираясь под лошадями и петляя между телегами, поравнялся с Ариадной Парисовной и отцом Эрменегильдо.
– Несете на ярмарку своего покойничка? – спросил он у францисканца, ловко запрыгнув к нему на козлы. – Развлечь его собрались, или выгодно сбыть какому-нибудь чернокнижнику? Отец Эрменегильдо беспомощно обернулся к Ариадне Парисовне.
– Неужто это покойный дон Карлос? – продолжал вещать Ромуальд. – Точно он! Рогоносец хочет посмотреть, как сожгут его неверную жену?
– Донья Инесс была достойной женщиной! – пылко начал защищать свою духовную дочь отец Эрменегильдо, и добавил смущенно, – когда-то...
– Вот именно, святой отец, была. Очень верно подмечено! Была достойной женщиной лет эдак пятнадцать назад, в младенчестве. А потом совершенно испортилась! Не ваше ли это тлетворное влияние? – и Ромуальд подмигнул францисканцу одним глазом, одновременно слегка толкнув локтем под дых.
Ариадна Парисовна не смогла удержаться от улыбки, глядя на полное праведного возмущения лицо монаха и глумливую физиономию Ромуальда.
– А ты чего смеешься, бабуся? – трубадур перекинул ноги и сел лицом к Ариадне Парисовне. – Даже я своими глуховатыми ушами слышу, как тебя кличет апостол Петр. Прямо зовет, не дозовется: "Ау! – кричит – Урсула! Где ты?!".
Госпожа Эйфор-Коровина не смогла сдержаться и прыснула со смеху. Ромуальд всплеснул руками:
– Святой отец, почему она смеется? Ума не приложу! Ведь не может же она, своими столетними, глухими, как лоно монашки, ушами, слышать то, что я говорю! Не иначе, как под рубашкой ее уже щекочут черти. Вы должны что-то предпринять! Этого нельзя допустить! Что же вы сидите, как клуша на яйцах? За дело! – и Ромуальд начал энергично разворачивать отца Эрменегильдо к Ариадне Парисовне.
– Но что... Позвольте! Что вы делаете? – возмущался праведный францисканец.
– Как "что", вы ведь не позволите; чтобы несчастную бабушку до смерти защекотали черти в вашем присутствии! Ну, проявите же христианское милосердие!
Нахал схватил руку отца Эрменегильдо и начал творить ею крестное знамение над Урсулой.
– Что ты делаешь, нечестивец! – возмутился францисканец; отдергивая руку.
– Как? Вы – нечестивец? – Ромуальд в ужасе проложил ладонь ко рту.
– Нет, это ты нечестивец!
– Но ты же сам только что сказал: "что ты делаешь, нечестивец?".
– Это я сказал про тебя!
– Но рука-то была твоя...
Под эту перебранку телега с монахом, Ариадной Парисовной, Ромуальдом и доном Карлосом подкатила к воротам. Отец Эрменегильдо этого совершенно не заметил, потому что как раз в этот момент, войдя в раж, отлучал трубадура от церкви.
– Я отлучаю тебя! – так и крикнул. Но Ромуальд не растерялся.
– А я отлучаю тебя!
– Что?! Да как ты можешь отлучить меня?
– А как ты можешь отлучить меня?
– Я священник!
– А я верующий христианин! Даже Бог не может запретить мне в него веровать!
– Я тебя отлучаю!
– Нет, это я тебя отлучаю!
– Я лишаю тебя права быть божьей овцой!
– А я увольняю тебя из моих пастырей! Вот так и говорю: пастырь – пошел вон!
Стражник, меланхолично смотревший на все это безобразие, молча перевел глаза на Ариадну Парисовну.
– Везем тело дона Карлоса Боскана-и-Альмагавера, в собор, – скорбно сообщила ведьма.
– А это что за клоуны? – сердито спросил стражник.
– Это наш шут и духовник доньи Инесс, – так же скорбно ответила госпожа Эйфор-Коровина, и на глазах у нее выступили слезы. Правда, стражник не знал, что это не от печали, а от неимоверных усилий, предпринимаемых ведьмой, чтобы сдержать смех.
– Весь мир – бродячий цирк, а люди в нем – уроды! – печально вздохнул страж городских ворот, закатив глаза к небу. Эта фраза ему так понравилась, что он тут же вытащил из-под своего нагрудника кусок пергамента и остро заточенный грифель. Записав афоризм, стражник повторил его еще раз, с чувством и выражением, а затем устало крикнул:
– Следующий!
И было видно, что так ему все обрыдло, что дальше просто некуда!, Устал человек от жизни и своей человеческой сущности, а как он устал от сущностей своей жены и тещи! Невозможно представить!
Как только телега миновала городские ворота, Ромуальд тут же успокоился, замолчал, и, надувшись, уселся рядом с отцом Эрменегильдо на козлах. Весь оставшийся путь оба не проронили ни слова. Только молча толкались задницами на узкой скамеечке для возницы.
– Послушайте, святой отец, вы попираете Святое Писание! – возмутился, наконец, трубадур.
Францисканец решил, что Ромуальд есть посланное Богом испытание христианского терпения, и смолчал.
– Я давно хотел узнать, – начал рассуждать трубадур, видя, что его никто не собирается убивать, – вот, скажем, если кто-нибудь даст мне пощечину справа, то я, согласно Писания, должен подставить ему и левую щеку. Так? Так. А вот, если кто-нибудь даст мне пинка под зад справа? Должен я подставлять и левое полупопие под ноги этого негодяя?
Отец Эрменегильдо закрыл глаза и начала молиться святому Иерониму, чтобы тот наслал на Ромуальда немоту. Однако, то ли францисканец был в последнее время недостаточно благочестив, то ли святой Иероним недостаточно свят...
* * *
Тем временем на городской площади .уже спешно соорудили два столба. Доминиканские столбы являлись ноу-хау отца Бартоломее. Это он придумал делать наборы для аутодафе. Заранее подготавливался суковатый столб и вязанки дров, крестовины, веревки, кандалы. В нужный момент требовалось только собрать эту нехитрую конструкцию. В самый разгар сборки на площади внезапно появилась еще одна телега.
– Эй, смотри! – сказал один помощник палача другому. – Никак и францисканцы кого-то собрались жечь!
– Вот будет сегодня потеха! – мотнул головой второй.
– С францисканцами никакой потехи, – ответил первый. – Они дают ведьме яд. Он ее усыпляет, а перед тем как поджечь хворост, еще и душат, чтобы не мучилась.
– Столб то у них какой гладкий да маленький! А дров-то! Ведьма в три секунды сгорит! – возмущался второй.
– Либералы чертовы, – сплюнул первый. – Вот из-за таких у нас разгул чародейства! Из-за таких вот страшно детей вечером на улицу выпускать! Ведьм жалеют, а невинных младенцев убиенных, для шабаша – нет!
– Все это только до тех пор, пока кто-нибудь из них сам не пострадает от ведьмы, – со знанием дела заявил второй.
– Точно! С этими словами доминиканские работники принялись поливать хворост водой, чтобы уж их ведьмы-то получили по заслугам, изжарились на медленном огне, будучи привязанными к суковатым столбам.
* * *
– Однако мы так ничего и не узнали об изготовлении золота, – подвел печальный итог отец Бартоломее, глядя как дон Хуан, которого пытали бессонницей, клюет носом, уже нисколько не реагируя ни на крики, ни на холодную воду.
– Я уверен, что он просто не захотел открыть нам своего секрета, – кипятился дон Фердинанд. – Нужно еще немного времени, чтобы выведать у него эту тайну. Мы подвесим его на дыбе, я сам лично застегну на нем испанский сапог!
Рыцарь в сердцах стукнул кулаком по столу.
– Однако ваше поведение заставляет меня думать, что вы имеете какие-то личные счеты с этим колдуном, – заметил доминиканец.
– О, нет! Никаких! Просто ненавижу зарвавшихся юнцов! Никакого уважения к годам и заслугам!
– Все-таки, дон Фердинанд, у вас, несомненно, имеется какая-то личная причина ненавидеть этого человека, – сказал верховный инквизитор и улыбнулся своим мыслям. – Но если не хотите, ради Бога, не рассказывайте.
Дону Фердинанду показалось, что отец Бартоломео подумал про него неуважительно и вскипел.
– Что вы хотите этим сказать?! Потрудитесь объяснить!,
– О, ничего особенного, так, одна мыслишка, – и доминиканец расплылся в какой-то совсем пошлой улыбке.
– Я требую объяснений! Черт побери!
– Ну ладно, ладно, – капризно согласился отец Бартоломео. – Только, чур, не обижаться. Договорились?
Рыцарь молча кивнул и заранее обиделся.
– В общем, недавно я жег одного еврейского колдуна, – начал свой рассказ отец Бартоломео.
– Все евреи – колдуны! Вся черная магия исходит от их каббалы! Я давно уже говорю, что они плетут заговор/ожидая удобного момента, чтобы:..
– Ах, дон Фердинанд! – отец Бартоломео скривился и замахал рукой. – Перестаньте! Ей, Богу! Вы уже всех утомили своим заговором. Вас послушать, так получается, что просто нет ни одного народа умнее и талантливее евреев, раз, как вы утверждаете, они управляют всем; Это лично мне, как испанцу, даже обидно.
– Вы еще вспомните мои слова – сердито буркнул благородный идальго. – Продолжайте, что вы там начали рассказывать про еврейского колдуна.
– Да, в общем, этот колдун рассказал мне интересную теорию. Конечно, она сатанинская и я его сжег, но вот послушайте. Этот колдун утверждал, что является врачом. Однако, лечил он разговорами.
– Ясное дело! Чем же еще может лечить колдун?
– Да, и самое интересное, что эти его разговоры помогали! Он исцелил многих одержимых женщин в своей местности.
– Это только доказывает его бесовскую силу!
– Я тоже так подумал, поэтому сжег его на всякий случай дважды, – согласился отец Бартоломео. – В общем, этот колдун говорил, что будто бы все старые мужчины ненавидят молодых мужчин, а особенно собственных сыновей, за то, что те полны сил и пользуются успехом у женщин. А молодые мужчины ненавидят старых, неособенно, своих отцов, за то, что те обладали их матерью...
– Фу! Какая типично еврейская гадость! – возмутился дон Фердинанд.
– Согласен, – задумчиво ответил отец Бартоломео, а затем склонил голову набок, и спросил: – так какая же у вас все-таки причина ненавидеть дона Хуана?
– Да потому что он безмозглый щенок, считающий, что может тявкать только потому, что его смазливое личико...
– Спасибо, дон Фердинанд, дальше можете не продолжать, – прервал его отец Бартоломео. – Лично я к этому юноше никакой неприязни не испытываю, но все же его нужно сжечь. Доминиканец говорил так, будто ожидал, что рыцарь будет ему перечить. – Что за вопрос?! Сжигали и за меньшее! А тут полный кабинет книг и снадобий, амулеты, заговоры, зелья!
– А самое главное, он слишком много знает, – глубокомысленно добавил отец Бартоломео. – Мы не можем отпустить его.
Доминиканец откинул назад голову и представил себя со стороны. Это ему так понравилось, что он еще раз откинул голову и еще раз сказал. – Мы не можем отпустить его. Он слишком много знает. Он опасен. Аутодафе!
* * *
Люба, ожидавшая казни, находилась в полнейшей прострации. Во-первых, она никак не могла поверить, что все это происходит на самом деле, что все по-настоящему. Ей постоянно казалось, что вот– вот режиссер крикнет: «Стоп! Снято!», и весь этот кошмар закончится. С другой стороны она мучительно хотела выбраться, сбежать, избавится от этой казни.
Бальберит сидел напротив нее и кушал виноград из кулька. Мадам Вербиной не предлагал.
– Поганец! Сидишь, смотришь на мои мучения. Садист! – временами принималась оскорблять его Люба, но черт оставался непреклонен. Каждый раз в ответ начинал петь.
– Нужно только подписать, нужно только подписать...
– Измором взять решил? А вот это видел?! – и мадам Вербина сунула под нос Бальбериту кукиш.
Черт от неожиданности чуть не подавился, свел глаза на переносице, внимательно посмотрел ими на замысловатую фигуру из трех пальцев, после чего дернул бровями и сказал:
– М-да-а... – и спокойно продолжил жевать виноград.
Доев виноград, вынул из кармана пульт от невидимого телевизора, включил его, и преспокойно стал смотреть. Причем свет от экрана на лице черта отражался, а самого телевизора видно не было, В довершение, Бальберит добыл из воздуха бутылку пива и чипсы. Люба забилась в угол и оттуда смотрела, как черт хрустит картошкой, запивая ее светлым "Миллером" и хлопает в ладошки. По его реакции, мадам Вербина почему-то безошибочно угадала, что смотрит он футбол, а именно российскую сборную, и радуется ее провалу.
– Это тоже ваших рук дело? – спросила она, имея в виду хронические неудачи отечественных футболистов,
– А то! – залихватски воскликнул черт. – Это гордость Гапунгра Самаэлевича! Хороший футбол нацию объединяет, плохой – озлобляет и увеличивает потребление пива на душу населения.
Бальберит помахал в воздухе бутылкой.
– Вот гады! – выругалась Люба.
– Футболисты? Да нет, не гады они. Вот, послушай. Нот, как известно, всего семь. И из этих семи нот Бах, Штраус и Рахманинов умудрились создать совершенно разную музыку. Так и смертных грехов – всего семь, а какие неограниченные возможности для творчества!
– Что за смертные грехи? – поинтересовалась Люба.
– Перво-наперво, гнев, это самый страшный, – черт начал загибать свои длинные пальцы, – второй – лень, третий – гордыня, четвертый – чревоугодие, пятый – тщеславие, шестой – похоть, седьмой – уныние. Используя всего семь этих нот, мы, черти, из века в век сочиняем фуги, кантаты, симфонии для солистов с оркестром! Зло – это музыка!
Бальберит вдруг развернул свои крылья и воспарил к дотолку. Они оказались маленькими, кривоватыми и в бородавках, неудивительг но, что он их прячет. Затем черт крылья свернул и упал обратно в кресло. Положив ногу на ногу, закончил фразу:
– Применительно к футболистам, лейбмотив, основная мелодия их пьесы – это лень, видишь, они даже движутся andante. Кстати, за тобой идут. Помни, что тебе нужно только под-писа-а-а-ть, – пропел черт. – Если надумаешь, крикни только: "Черт, возьми, меня!", и я тут же прилечу на помощь.
Бальберит посветил на стену фонариком, луч которого проходил сквозь специальный трафарет. На каменной поверхности появился силуэт Бэтмена.
– О, Господи! Откуда такая любовь к дешевым эффектам?! – воскликнула Люба, вспомнив строчку из какого-то популярного детектива, в которой говорилось, что преступника подвела любовь к этим самым дешевым эффектам.
– Между прочим, этот эффект не дешевый! – возмутился Бальберит. – Разработка символа Бэтмена обошлась в четыре миллиона баксов, а этот фонарик стоит десять! Так что, я бы попросил имущества моего не оскорблять!
Тут дверь распахнулась и на пороге появилась доминиканская стража.
– Давай, давай, ведьма, – один из них накинул Любе на шею веревку на палке, наподобие той, какими ловят бродячих собак.
Мадам Вербина схватилась руками за веревку, чтобы та не сдавила ей горло слишком сильно.
– Можешь не бояться; – усмехнулся второй стражник, – душить тебя не велено. Наоборот, будешь поджариваться долго. На медленном огне.
Люба почувствовала, что у нее в животе будто бы образовался холодный колючий комок. Неужели спасения не будет, неужели все кончится вот так?!
"Ариадна Парисовна!!!!" – послала мадам Вербина мысленный призыв, но ей никто не ответил.
