Текст книги "Фантограф. Русский фантастический № 2. 2014"

Автор книги: Марина Ясинская

Соавторы: Пальмира Керлис,Василий Гавриленко,Олег Кожин,Сергей Фомичев,Эдуард Шауров,Кристина Каримова,Максим Черепанов,Дмитрий Карманов,Ирина Станковская,Алексей Жарков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

С уважением, мистер Л.

P. S.: рекомендую сохранить этот текст и перечитывать каждое утро. Как видите, лично я предпочитаю вежливые постскриптумы».

– Говнюк! – рявкнул Марк и выключил компьютер.

* * *

– Бармен! Повтори!

Чтобы охмелеть, Марку много не требовалось. Уже после двух бокалов светящегося, будто люминофор, пойла в его голове зарезвился маленький алкогольный смерч. Мир стал ярким и искаженным, словно через фокус блестящего прозрачного фужера.

– Может, хватит с тебя, приятель? – обеспокоился бармен с серебристыми клыками.

– «Хватит с тебя» жене скажешь! Наливай!

Казалось, молекулы крепкого напитка весело зазвенели, наполняя бокал. Марк придумал себе развлечение. Он зажимал край бокала клыками и без участия рук выпивал содержимое, медленно запрокидывая голову. Кто-то из посетителей улыбался, тихонько аплодируя и пытаясь повторить. Кто-то вовсе не обращал внимания, активно дегустируя новые модные напитки. Такие как «Сок из вены», «Блади микс» или «Резус-фактор». Алые, багровые, темно– и светло-красные. Все возможные оттенки света, проходящего сквозь рубин. Лишь сидящая в дальнем углу проститутка ничего не пила. Она со скучным видом рассматривала в круглом зеркальце свои тонкие острые зубки, сияющие, как неон. Группа подростков за центральным столиком шумно спорила у кого «длиннее и толще». Речь шла о клыках. Марк вздохнул, тоскливо вспоминая, как он в столь юном возрасте мерился со сверстниками совершенно иным достоинством…

Кретины, идиоты, дегенераты! Все эти люди, прозомбированные импульсом. Неужели они не понимают, не чувствуют, как их имеют? За что такое наказание – быть единственным нормальным среди помешанных? Нормальным, что вынужден маскироваться, подвергаться омерзительной мимикрии. И долго это будет продолжаться?

Всю жизнь…

– Всю жизнь! – взревел Марк и с размаху разбил бокал о барную стойку.

– Браво, – буркнула проститутка и сладко зевнула.

Бармен печально покачал головой и записал в счет стоимость битой посуды. К собственному удивлению, Марк быстро взял себя в руки. Добрел до свободного столика и присел, обхватив голову руками.

Думай, болван, думай! Ты должен рассуждать холодно и трезво – трезво? – если хочешь одолеть долбаную систему. Так… Где расположен излучатель импульса? Весь город охвачен антеннами ТВ, сети и радиосвязи. Любая из них может оказаться проклятым излучателем. Ходить и громить все подряд? Нет, так меня быстро утилизируют. Бежать? Не может же импульс охватывать всё вокруг, должны быть мертвые зоны. И что, прятаться остаток жизни лесным дикарем? Эх, ну почему я один в своей беде, почему мне не с кем посоветоваться…

Стоп!

Лури сказал – таких как я, один на миллион. Значит… я не одинок! Где-то далеко могут отыскаться союзники, такие же несчастные, но не сломленные. Их нужно найти, мы должны объединиться! Стоит пошарить в интернете, вдруг они уже ищут меня. Вдруг что-то получится…

С этими мыслями Марк сорвался и поторопился к выходу.

– Эй, а расплачиваться кто будет?

Бармен возник на пути, словно из ниоткуда, со счетом наперевес.

– Ах да, простите.

Марк полез в карман и вздрогнул, обнаружив, что сумма на счете втрое превышает наличные в бумажнике.

Что за…

Бармен, почуяв неладное, злобно оскалился и угрожающе погладил кнопку, блестящую на браслете. Нажми такую, и робот-вышибала не заставит себя ждать. Но Марк не испугался. Напротив, он понял – здесь и сейчас можно, наконец, выступить против траханой системы, нанести ей первый ощутимый удар, который положит начало беспощадной войне. Марк крепко вцепился в оба своих верхних клыка. Пожалуй, еще ни один человек так отчетливо не чувствовал, что у него есть зубные нервы. Они запылали, как высоковольтные провода. Руки задрожали от напряжения, рот наполнился густой соленой кровью. Медленно и нехотя корни разворачивали мякоть десен.

Хрррусссь!

Бармен был бледен, испуган, ошарашен. Как и все присутствующие.

– Вот, – прошепелявил Марк, сунув кровавые клыки ему в руку, – сдачи не надо.

Проститутка упала в обморок. Один из подростков облил коктейлем товарища, а тот его даже не обматерил. Какой-то толстяк взвизгнул и заерзал на стуле, будто пытаясь порвать невидимые ремни. По подбородку Марка стекали две струйки, капали на грудь, на пол. Никто не помешал ему гордо выйти, показав камере слежения средний палец. Для людей, превращенных в фанатиков культа клыков, произошедшее оказалось настоящим шоком. Никто из них не был способен на подобное. Зубы стали для них неотъемлемой частью не только плоти, но и сознания.

Улица встретила героя ночным холодом и рассеянным светом вывесок. Вокруг – ни души. И тихо, словно весь мир притаился, затаив дыхание, перед человеком, полным воли и решимости. Он пересек дорогу, миновал одну улицу, вторую. И тут его ослепила резкая вспышка автомобильных фар. Марк выругался, сплюнув кровью. Отшагнул, заслоняя глаза. В кармане завибрировал мобильник…

– Мистер Марк?

– Лури?!

– Отважный поступок, ничего не скажешь. Но, увы, бесполезный.

– Я не сломаюсь!!!

– Уже неважно. Ваша судьба решилась еще в полдень. Но мы не торопились, выяснив, что вы в баре, и решили позволить выпить вам свою последнюю алкогольную дозу. По доброте душевной.

– Чего… Что вы несете?!

– Выяснились новые обстоятельства Иммунитет к импульсу передается по наследству. К сожалению, а может и к счастью, – стерилизация сейчас запрещена. А вот несчастные случаи никто не отменял. Так что… Простите, ничего личного. Работа, знаете ли…

Взревел двигатель, задымились покрышки. Навстречу Марку, сверкая зазубренным бампером, помчался вариант № 3.

Космический мусор
Михаил Пегов

Шестопалов глубоко вздохнул и проснулся. Резко открыл глаза, судорожно сжал пальцы на подлокотнике ложемента.

«Кажется, приближаемся! – Первая же мысль заставила улыбнуться – растянуть ссохшиеся губы в ликующей гримасе. – Разбудили! В маску перестал поступать анестетик. Точно, приближаемся! Ура! Пришло время человека!..»

Восторги Шестопалова прервал чужой сдавленный стон. Стонали слева, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.

«Напарник, – сморщился Шестопалов, хотя тут же сменил недовольство на любопытство. – А вдруг это – женщина?!..»

Прежде с женщинами у него совсем не складывалось, а тут для своей попутчицы он – единственный мужчина на сто миллионов километров. На сто миллионов километров и, судя по всему, на всю оставшуюся жизнь.

«Глядишь, поладим… – Плохо контролируемое тело Шестопалова наполнилось приятным теплом. – Дай бог, чтобы – женщина. Ведь может же это быть женщина?»

Надеяться он мог на всё что угодно, поскольку о половой принадлежности будущего напарника предупрежден не был и на корабль попал уже в бессознательном состоянии, усыпленным.

– Нацепили намордник, скоты! – сменила стоны членораздельная, стопроцентно мужская речь. Отчетливая даже сквозь кислородную маску. – А если б, пока я спал, с меня этот респиратор слетел? Эй, кто тут есть? Отстёгиваться уже можно? Эй, сосед! Проснулся? Слышишь меня? Ты в этом во всём разбираешься?

– Слышу, – промычал обиженный на судьбу Шестопалов. – Разбираюсь. Рано отстёгиваться.

– Лады, подождем. Значит, всё-таки подлетаем? Не развалились на полпути? Ха-ха-ха! И что дальше? Торжественная высадка землянина на чужую планету? Так, что ли? Ха-ха-ха! – Напарник не на шутку развеселился. – Самое время выбирать капитана нашей посудины! Того, кто сделает первый «маленький шажок». Ха-ха-ха! Меня зовут Витмэн. Слышал обо мне? Чего молчишь? Не оклемался ещё? Ты-то кто? Скольких порешил? Тебя за что в эту жестянку запихнули?

Шестопалов повернул голову в сторону, откуда раздавался голос напарника, но, разумеется, ничего не увидел. Осветительные приборы, как и иллюминаторы, на корабле отсутствовали. Впрочем, Шестопалову необязательно было разглядывать Витмэна, он отлично знал, как выглядит этот тип.

«Безумный киношный профессор – клочья седой бороды, глаза – сплошные черные зрачки – навыкате… Он и есть профессор, бывший профессор… Химик… Фармаколог, проводивший бесчеловечные опыты над пациентами, – Шестопалов инстинктивно подался вправо. Недавней эйфории пропал и след. – Отравитель, серийный убийца. Вот с кем придется встретить смертный час. Кроме этого сумасшедшего, я больше никого никогда не увижу. Кроме как с ним, ни с кем не поговорю…»

При мысли о смерти Шестопалову стало страшно, захотелось немедленно признаться в совершенном обмане. Всё равно кому, пусть даже Витмэну.

– Меня ни за что, – честно ответил он на последний вопрос напарника.

– Что значит «ни за что»? За ерунду, за мелочовку? Хочешь сказать, одного или двух прихлопнул, не больше?

– Ни одного.

– Мальчик, не ломайся передо мной! – сорвался Витмэн. – Я тебе не высокий суд! Всё кончено, говори как есть.

– Я ни в чём не виновен.

– Не морочь мне голову, ты не можешь быть невиновным! – заскрипел зубами Витмэн. Но, видимо почувствовав, насколько он слаб даже для гнева, сбавил обороты, заговорив намного тише и с паузами: – Малыш, не лечи меня. Вымирающее человечество… в наш гуманнейший двадцать второй век… дорожит каждой жизнью. А в космос отправляют только роботов… и тех мерзавцев, которых просто опасно оставлять на планете… вроде нас с тобой. Королевская казнь, знаешь ли. Ещё Людовик XVI советовал братьям Монгольфье… в качестве первых воздухоплавателей… посадить в аэростат парочку приговорённых к смерти. Разобьются – не жалко… Дьявол! Я отравил, по меньшей мере, девятерых, а для меня пожалели одной пистолетной пули!.. Знаешь, что сказал мне судья? «Витмэн, вы послужите науке и будущим поколениям». Тебе такое говорили?

«Говорили», – Шестопалов снова прикрыл глаза.

Ему об этом говорил судья. Зачитывая приговор. Однако прежде долго и нудно извинялся перед подсудимым за свою вынужденную «жесткость». Бубнил казённые фразы о том, что нет на Земле более ценного, чем человеческая жизнь, посягнуть на которую общество не имеет права. А потому даже неисправимых убийц ждет не гильотина или электрический стул, а гораздо менее суровое наказание – космический полёт. Шестопалов слушал судью с раздражённым выражением лица – никак не мог дождаться, когда же этот напыщенный служитель Фемиды скажет: «Приговаривается к участию в межпланетной экспедиции…»

«Ну судья-то – дурак дураком, – усмехнулся про себя Шестопалов. – А вот адвокат меня раскусил. Старый лис. Что он говорил, когда я отказался от его услуг? Что прекрасно знает людей, что такие рафинированные слюнтяи, такие слабаки с тонкой конституцией и ранимой душой, как я, испытывают угрызения совести, даже если о лобовое стекло их автомобиля разбивается бабочка. Короче, то, что я неспособен убить…»

– Я никого не убивал, – повернулся в сторону Витмэна Шестопалов. – Я признался в чужих убийствах, чтобы полететь в космос. Я с детства мечтал полететь в космос.

– Чего?! Ты это серьёзно?! – простонал Витмэн. Потом заорал: – Идиот! И о чем ты сейчас думаешь? Думаешь, ты – герой?! Болван, ты – подопытная крыса! Ты нашпигован датчиками, как хорошее сало чесноком! Даже когда ты сдохнешь, они не перестанут передавать информацию о твоём разлагающемся зловонном ливере и окружающей его среде. Ха-ха-ха! Ты даже не человек, ты – робот, ты – поставщик информации, ты – зонд!..

«Я не робот! – огрызнулся про себя Шестопалов. – Я – космонавт!»

– …Мы с тобой летим в гробу! В таких саркофагах нет героев… – От избытка чувств Витмэн задохнулся и противно захрипел, ему явно недоставало воздуха. – В них – мразь, убийцы, сволочи. Ты понял меня? Мы – отбросы общества. Космический мусор. Ха-ха-ха!.. Послушай, вот что я тебе скажу… как только мы шлёпнемся на эту неизведанную планету… будь она проклята… я сломаю тебе ноги и руки… чтобы ты не смог даже выползти из этой консервной банки… герой!..

И тут Витмэн неожиданно заснул. Самым натуральным образом. Захрапел сквозь респиратор. Словно его снова усыпили, снова подали в маску анестетик.

«Сбой программы? – растерянно закрутил головой Шестопалов. – Нас ошибочно разбудили раньше срока и теперь усыпляют снова? Сначала Витмэна, затем меня? Что-то надо делать, пока я в сознании…»

Он торопливо выпутался из ремней, глубоко вздохнув, снял маску, после чего дотянулся до напарника и ухватился за его «прикованное» к подлокотнику запястье. Теперь можно взлетать. Когда-то он мечтал насладиться невесомостью, но сейчас даже не обратил на неё внимания, просто подплыл к Витмэну и воспарил над ним.

«Скотина, гнида… – Шестопалов нащупал на лице напарника „намордник“ и, вцепившись в него, решительно рванул на себя. С хрустом лопнули пластмассовые застёжки, отброшенная маска полетела куда-то далеко в сторону, а пальцы обеих шестопаловских рук что есть силы вонзились в горло дрыгающегося Витмэна. – Это ты – мусор, ты! А я… я – космонавт! Космонавт!..»

Казнить нельзя помиловать
Елена Елизарова

Казнить смертников вывели на рассвете. Двоих: тощего плешивого мошенника и кряжистого рыжего иноверца. Вытолкали из королевских подземелий на свет божий и плетьми погнали на площадь Висельников.

Солнце едва взошло, но охочая до зрелищ толпа уже запрудила площадь. Мрачно переругивались городские оборванцы, отпускали неуклюжие шутки лавочники, да степенно покашливали в кулаки ремесленники и мастеровые. В публичных казнях в королевстве знали толк. И, что ни утро, рубили на площади Висельников головы. Иных, правда, сжигали, а кого попроще, так и вздёргивали наскоро, на радость воронам, что расплодились за последние годы числом несметным.

– Фальк, сын Фреола, – перекрыл шум толпы голос городского глашатая, – уличён в лихоимстве, повинен в мошенничестве и воровстве. Приговаривается к отсечению головы. Фаркей, сын Фиримона, уличён в святотатстве, повинен в иноверии и колдовстве. Приговаривается к сожжению на костре.

Стража выстроилась в каре, под улюлюканье и свист поволокла приговорённых к центру площади Висельников. Опёршись на рукоять топора, замер рядом с плахой палач. Его подручные сноровисто и деловито укладывали последние вязанки хвороста у подножия врытого в землю столба.

Когда меж зубцов восточной городской стены выглянул золотой диск солнца, когда стража, расступившись, бросила смертников на колени, когда первый удар колокола возвестил, что в королевство пришёл новый день, распахнулись врата примыкающей к площади Висельников с юга Святой Обители. Его блаженство авва Фернар, десница и глас Господний, второе лицо в стране после короля, ступил на площадь. Враз сошла на нет людская разноголосица. В нарушаемой лишь отрывистым вороньим карканьем тишине авва Фернар, поджарый, жилистый, однорукий, стремительным шагом двигался по образованному раздавшейся толпой коридору. Обрубок отсечённой по локоть левой руки подобно маятнику раскачивался в такт шагам.

Было его блаженству за сорок. И было в его гордом, властном лице нечто такое, что заставляло людей робеть и отводить взгляды. Каждодневная аскеза не иссушила мускулистое, налитое сдержанной силой тело воина. Авва Фернар и был воином до того, как принял сан. Именно он, командуя конницей, переломил ход решающей битвы в двадцатилетней давности Войне за Веру. И счёл своим долгом взять на себя власть церковную сразу после победы. С боевым клинком, однако, его блаженство так и не расстался, короткий меч по-прежнему был приторочен к перетягивающему сутану ремню.

В пяти шагах от приговорённых авва Фернар остановился. Вор и мошенник Фальк с мольбой и подобострастием глядел на него с колен. Авва Фернар был сейчас его последней надеждой: право помилования осуждённых издревле, ещё со времён многобожия, принадлежало главе духовенства, второму лицу в стране после короля.

Его блаженство вскинул уцелевшую в битве руку и обратил лицо к небесам. Дела осуждённых на смерть авва Фернар знал наизусть. И сейчас молил Всевышнего за раба Божьего Фалька. Молил, пока не раздался в голове неслышимый для других глас Господний.

Авва Фернар резко выдохнул, воздетая к небесам рука полетела вниз.

– Волей Всевышнего этот человек помилован! – низким, с лёгкой хрипотцой голосом выкрикнул он. – Дайте ему коня, пусть уходит!

– Святой отче, – тощий плешивый Фальк грянулся оземь, извиваясь, пополз вперёд. Исступлённо, в кровь разбивая губы, принялся целовать землю. – Заступник, святой отче, живи ж ты вечно…

Авва Фернар шагнул к плечистому иноверцу, упёр взгляд в заросшее рыжим волосом лицо.

– Чего уставился, святоша? – с издёвкой спросил вдруг тот. – Таким, как я, Господня милость заказана, не так ли?

Авва Фернар, проигнорировав дерзкую речь, вновь вскинул руку, обратил лицо к небесам и стал просить Господа за раба Божьего Фаркея. Он знал, что смертник прав: для святотатцев у Создателя милости нет, за многие годы Всевышний не пощадил ни одного. Вот и сейчас его блаженство ждал минуту, другую, третью… Господь безмолвствовал. Авва Фернар опустил руку.

– В помиловании отказано. Предайте его огню!

Смертник внезапно расхохотался.

– Желаю тебе поскорее оказаться на моём месте, святоша.

Авва Фернар повернулся к приговорённому спиной и пошёл с площади прочь. Дерзкий лающий смех летел ему в спину. Что ж, кем-кем, а трусом иноверец не был. Как, впрочем, и большинство из них, пришла вдруг крамольная мысль. Авва Фернар привычным волевым усилием её подавил.

* * *

До полудня его блаженство разбирал дела, коих накопилось изрядное множество. Затем скромно отобедал в общей трапезной и велел послушнику подседлать жеребца. Лошади были слабостью святого отца, едва ли не единственной, ещё с прежних времён, с войны. Верховую езду сменило фехтование, за ним последовала уединённая молитва, так что в подземелье его блаженство спустился к трём пополудни.

Было в подземелье промозгло и стыло. И безмолвно: гнетущую, ватную тишину нарушали лишь редкие вопли, доносящиеся из дальних пыточных. Неслышно ступая, авва Фернар двинулся по коридорам. В конвое он не нуждался, шёл один, ведомый мятущимся огоньком со свечного огарка. У забранных решёткой одиночных казематов, в которых томились смертники, останавливался, подолгу смотрел вовнутрь и шагал дальше. Лиходеи и лихоимцы, разбойники и казнокрады, под пыткой признавшиеся в содеянном, – у каждого из них оставался ещё шанс. И шансом этим был он, авва Фернар, тот единственный, кто способен был слышать глас Господний. У врагов короны, мятежников и бунтовщиков, безбожников и иноверцев шансов не было никаких. Предательства Господь не прощал.

Камеру, где содержалась преступница, приговорённая к казни на завтра, его блаженство оставил напоследок. Поднеся к решётке свечу, всмотрелся в лицо узницы. Была та совсем молода и, даже измождённая, истерзанная пытками, дерзко и удивительно красива. Безбожница и бунтовщица, поносившая святую церковь и злоумышлявшая на короля, припомнил авва Фернар. Он нахмурился, отринул внезапно охватившую его жалость и зашагал к ведущей наверх лестнице.

Растаяли под сводами Святой Обители последние слова вечерней молитвы, и авва Фернар направился в свою келью. Ни размерами, ни убранством та не отличалась от прочих. Пять шагов в длину, три в ширину. Вся обстановка – дощатый стол, два плетёных стула, чулан да ветхий топчан в углу.

Авва Фернар переступил порог и притворил за собой дверь. Чужое присутствие он даже не увидел – почувствовал. Виду не подал, лишь дрогнул огонёк с зажатой в руке свечи, да холодная струйка пота чиркнула от затылка по позвоночнику.

– Ну, здравствуй, Фернар, – произнёс из темноты за спиной низкий, с лёгкой хрипотцой голос. Его блаженство впервые за многие годы ощутил страх. Был голос говорившего ему не просто знаком – был он неотличим от его собственного.

Авва Фернар медленно повернулся, шагнул вперёд раз, другой. И в свечном сполохе увидел сидящего за столом человека. С лицом, так же неотличимым от его собственного, как и голос.

– Филип… – едва слышно прошептал авва Фернар. – Ты… – Он осёкся. – Живой?

– Как видишь, – подтвердил гость.

Были Фернар и Филип братьями. Близнецами, рождёнными в один день. И были они неразлучны. До тех пор, пока в нищем, раздираемом междоусобицей, погрязшем в многобожии и неверии королевстве не взошёл на престол новый монарх, адепт и посланник единого Господа. Через год после коронации вспыхнула, а потом и захлестнула страну война. Пятилетняя, кровавая, страшная, названная Войной за Веру и закончившаяся победой короны.

Междоусобице настал конец. Уцелевшие уездные князья и бароны присягнули монарху на верность. Владения не уцелевших отошли в казну. Объединённое именем Господа королевство встало с колен. Но подняться в полный рост всё ещё не могло. В провинциях один за другим зарождались, набирали силу и кровавили землю бунты и мятежи. Не принявшие истинную веру отщепенцы и изверившиеся безбожники терзали страну дерзкими набегами, громили воинские гарнизоны, жгли церкви, умерщвляли королевских наместников и мытарей. Выбрались из чащоб и сели на проезжие тракты лесные разбойники. И, выжидая, копили силы воинственные соседи.

Под королевские знамёна братья встали вместе. Филип офицерствовал в пехоте, Фернар – в кавалерии. И воевали за короля до тех пор, пока Филип не дезертировал накануне решающего сражения, уведя за собой пехотный полк. Конной атакой переломивший ход этого сражения и потерявший в нём руку Фернар публично отрёкся от брата. А год спустя получил известие о его смерти…

С минуту братья молча, словно в зеркало, глядели друг другу в глаза.

– Как ты попал сюда? – прервал наконец молчание авва Фернар. – И зачем?

Филип хмыкнул, пожал плечами.

– Присядь, – предложил он. – Можешь считать моё появление у тебя Божьим чудом, брат. Впрочем, можешь считать чем угодно. Важно, что я здесь. И что я здесь с просьбой.

– С просьбой? – удивлённо повторил авва Фернар. – Ко мне? С чего ты взял, что я стану её выполнять?

Филип задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Всё же присядь, брат, – попросил он. – Ты не спрашиваешь, где я был и что делал все эти годы?

– Мне это безразлично, – авва Фернар остался стоять. – Впредь изволь не называть меня братом. Брата у меня нет, я потерял его в тот день, когда выяснилось, что он – предатель и трус.

– Что ж, – Филип усмехнулся. – А я вот продолжаю считать тебя братом. Несмотря на то что брат у меня, по сути, фанатичный палач.

Авва Фернар закаменел лицом, ладонь метнулась к рукоятке клинка.

– Полноте, – Филип даже не шелохнулся. – Неужели ты поднимешь на меня руку?

Авва Фернар стиснул челюсти, усилием воли сдержал гнев.

– У нас три руки на двоих, – сказал он. – И всего одна из них принадлежит мне. Но её хватит, чтобы…

– Ты заблуждаешься, – прервал Филип. – Можешь полагать меня трусом, твоя воля. Но ради твоего же блага – не думай, что лучше меня управляешься с клинком.

– Ты угрожаешь мне?

– Предупреждаю. В общем, так, – Филип подобрался. – Завтра твоя свора собирается казнить девушку по имени Франия, обвинённую в безбожии и мятеже. Прошу тебя: не допусти этого.

Авва Фернар ошеломлённо потряс головой.

– Ты не в своём уме, – бросил он.

– В своём. Я прошу тебя помиловать осуждённую.

Его блаженство презрительно скривил губы.

– Вот, значит, для чего ты явился ко мне, – проговорил он. – Напрасно пришёл. Я никого не милую, милует Господь Бог.

– Бога нет, – возразил Филип насмешливо.

Авва Фернар, смежив веки, с минуту молчал. Потом сказал спокойно:

– Только за эти слова ты уже заслуживаешь смерти. Но ради нашей покойной матери я пощажу тебя. Уходи откуда пришёл.

– Я уйду не раньше, чем закончу дело с тобой. Значит, милует Господь Бог. Ну допустим. И как же он это проделывает?

– Глас Господний раздаётся у меня в голове.

Филип усмехнулся и посмотрел на брата в упор.

– Это всего лишь голос твоей совести, Фернар. Вернее, того, что от неё осталось. Твой господин утопил королевство в крови. А ты прислуживаешь ему, как цепной пёс, прикрываясь этим своим истуканом, которого величаешь господом.

Авва Фернар рванул из ножен клинок. В то же мгновение Филип вскочил, ногой отпихнул от себя дощатый стол и отпрыгнул назад.

– Прибери оружие, Фернар, – выдохнул он. – Прости меня за мои слова, я сказал их в запале. Я молю тебя, – Филип шагнул вперёд и неожиданно пал перед братом на колени: – Пощади девушку! Она – моя дочь.

– Что?!

– Франия плоть от плоти моей и единственный живой человек одной с нами крови. Клянусь в том памятью матери.

Авва Фернар с силой вогнал в ножны меч. Отступил назад. Мать умерла, когда им с Филипом не исполнилось ещё и двенадцати. Отец пережил её на год и оставил после себя лишь долги. Имение ушло с торгов, и идти бы близнецам по миру, не заметь их наследный принц. Будущий король взял сирот под свою руку, потом приблизил к себе. Дал им образование, офицерские чины, а взойдя на трон, дал и веру. Королю братья были обязаны всем. Оба. Но только он, Фернар, долг свой оплатил. А трус и чистоплюй Филип в решающий момент предал. Король немилосердно жесток, сказал Филип двадцать лет назад, в тот день, когда последний раз видел брата. Что ж, он прав, к врагам его величество жесток и немилосерден, но что с того?

Сейчас человек, которого Фернар некогда называл братом, пытался шантажировать его. Совесть, голос крови, родственные чувства – всё пошло в ход. Напрасно. Тот, кто посвятил себя службе Всевышнему, глух к увещеваниям и мольбам. У него есть к чему прислушиваться и чьей воле повиноваться.

– Убирайся прочь, – твёрдым голосом велел его блаженство. – Уходи, пока я не приказал…

– Не приказал что? – Филип медленно, в три приёма поднялся с колен. – Схватить меня и предать пыткам?

Авва Фернар не ответил. Филип, опустив голову, долго молчал, потом проговорил глухо:

– Ты отказываешь мне в просьбе?

– Отказываю.

– Что ж… – Филип скрестил на груди руки. – Ты не спросил меня, как я провёл все эти годы, но я скажу тебе сам. Я, видишь ли, воевал за веру. Нет, не за то, что полагаешь верой ты. А за то, во что должен, обязан верить всякий порядочный человек. За принцип, называемый свободой, который важнее чувства долга, важнее мужества. Вряд ли ты поймёшь почему. Да, я знаю, у тебя тоже есть принципы. К примеру, знаю, как поступил бы ты, окажись сейчас на моём месте. Ты заколол бы меня, а завтра принял бы смерть вместе со своей дочерью. Это в твоём понимании был бы честный, мужественный поступок, не так ли?

Авва Фернар вновь не ответил.

– Бывает мужество и другого толка, – сказал Филип и неожиданно улыбнулся. – Знаешь, брат, я тебя убивать не стану.

Смертницу вывели казнить на рассвете.

– Франия, дочь неизвестного, – разносился по площади Висельников зычный голос городского глашатая, – уличена в святотатстве, повинна в безбожии и мятеже против короны. Приговаривается к сожжению на костре.

С первым ударом церковного колокола врата Святой Обители распахнулись. Авва Фернар, десница и глас Господний, второе лицо в стране после короля, ступил на площадь. Провожаемый хриплым вороньим карканьем, двинулся по образованному расступившейся толпой коридору. Обрубок отсечённой по локоть левой руки подобно маятнику раскачивался в такт шагам.

Брошенная на колени смертница ошарашенно смотрела его блаженству в лицо. Авва Фернар на мгновение задержал на ней взгляд. Затем вскинул уцелевшую руку и обратил лицо к небесам. Недвижно стоял минуту, другую. Резко выдохнул и распрямил плечи.

– Волей Всевышнего эта женщина помилована! – хрипло выкрикнул он. – Подседлайте ей коня, пусть уходит!

Развернулся и пошёл от спасённой прочь.

– Ваше блаженство, – догнал священника ошеломлённый начальник стражи. – Ваше блаженство, эта женщина… Она преступница и еретичка. Она…

Авва Фернар остановился. Проводил взглядом удаляющуюся с места казни всадницу.

– Я слышал глас Всевышнего, – сказал он. – Создатель велел помиловать её. Впрочем, возможно, Господь ошибся.

– Что?! – опешил начальник стражи. – Что вы сказали?

– Сказал, что Всевышний, возможно, неправ, – пояснил авва Фернар.

От изумления у начальника стражи перехватило дыхание. Первый духовник королевства усмехнулся и нетвёрдой походкой побрёл по направлению к конюшням. Начальник стражи оцепенело смотрел ему в спину. Затем опустил взгляд и ахнул. За святым отцом тянулся по брусчатке кровавый след.

* * *

К полудню авва Фернар освободился от пут. Рывком выдрал изо рта кляп. Превозмогая боль, поднялся, его шатнуло, от слабости подкосились колени. Его блаженство вцепился пальцами в стол, чтобы не упасть. Голова раскалывалась, и саднило в виске, в том месте, куда брат нанёс удар рукояткой меча.

Опустив взгляд, авва Фернар долго смотрел на подсыхающую на каменном полу кровавую лужу. И на руку брата, которую тот, намертво перетянув жгутом плечо, ударом клинка отсёк по локоть. Отсёк, даже не вскрикнув от боли и не застонав. Мертвая рука, казалось, глумилась над авва Фернаром посиневшими, сложенными в непотребном жесте пальцами.