Текст книги "И сердце на куски (СИ)"
Автор книги: Марина Князева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)
Глава 16
Яна
Я стояла около подъезда в ожидании такси, крепко сжимая трясущимися руками папку с документами, благо они всегда у нас были собраны и лежали в одном месте, чуть больше двух минут. Но от страха и волнения эти две минуты показались вечностью. Да и вообще, время после ночного звонка просто остановилось и каждое мое движение давалось мне с трудом.
Натянув прямо на пижаму спортивное трико и утепленную толстовку, я кинулась искать документы, а потом на босую ногу натянула кроссовки и выбежала из квартиры. Не дожидаясь лифта, я бросилась по лестнице вниз, на ходу вызвав такси. Больше звонить никому не стала. Просто голова отключилась, и я не сообразила кому-то сообщить о трагедии.
На улице был жуткий холод. Но я не чувствовала его. Я вообще ничего не чувствовала. Словно это все происходило не со мной. Словно я наблюдала за происходящим со стороны. Видимо сработал защитный механизм организма и, чтобы не сойти с ума, я просто не хотела верить словам полицейского, пока сама не увидела бы Ваньку. До последнего момента я верила в то, что это чей-то жестокий розыгрыш.
Такси не было слишком долго.
Мой взгляд упал на парковку рядом с домом. Там, выделяясь среди обычных бюджетных автомобилей ярким белым пятном, стоял белый гелик. Который подарил мне Горячев. И который так и не переоформил на меня. Раньше он часто маячил перед глазами, бередя раны в моем сердце. А потом Смоленцев отогнал этого громилу на зимовку в гараж. И лишь недавно вернул его на место. Но мне уже было все равно. Отболело.
До этого момента.
Я проклинала Горячева, что он оставил этот вопрос открытым. Если бы документы на машину были у меня, я бы уже давно была в больнице. А так просто стояла и не могла ничего сделать. Хотя идея наплевать на документы и просто взять и поехать была соблазнительной. Но не исполнимой. Я даже не знала где ключи от этой тачки.
Пока я размышляла, двор ярко осветило фарами и ко мне подъехала машина с узнаваемыми шашечками. Я облегченно выдохнула и резво запрыгнула в салон.
Назвав адрес больницы, я попыталась немного успокоиться, только сейчас заметив, что мое сердце уже на протяжении длительного времени колотится как бешеное, гулом отдаваясь в ушах.
Я тысячи раз видела, как в фильмах людям сообщают новости об авариях, в которые попадают их родные и близкие, а иногда и умирают, и как эти люди кричат, плачут, теряют сознание, и удивлялась тому, что я слишком спокойна. Ни одной мысли в голове. Просто страх. В каждой клеточке моего тела. В каждом нервном окончании. Такой сильный, что я не могла думать, и все, что всплывало в моей голове – это было на автопилоте.
От страха у меня даже были провалы в памяти. Я смутно помнила поездку в такси и как проходила охрану в больнице, а очнулась только в регистратуре.
– У вас мой муж… Иван Смоленцев…, – из горла вырывались какие-то хрипы, – скажите, что с ним… Скажите, что это ошибка…
Медсестра, молодая женщина со строгим взглядом, смотрела на меня, как на безумную. Но, наверное, так и было.
Меня трясло и видок был тот еще. Но мне было все равно. Я в это место пришла не от счастья, чтобы выглядеть как суперзвезда.
– Кто вы ему? – спросила она хладнокровно.
– Жена…
Видимо мой ответ ее не устроил. Он продолжала смотреть и молчать. Неужели не поверила? Я лихорадочным движением кинула папку с документами на стойку, и стала вытряхивать оттуда бумаги, пытаясь найти среди них наше свидетельство о браке. Женщина, поняв мой порыв, положила свои теплые ладони на мои холодные руки, останавливая мои поиски.
– Он в реанимации. Его готовят к срочной операции.
Я не хотела верить, что это говорят про моего Ваньку.
– Я хочу его увидеть…
– Это невозможно.
– Мне нужно… Мне нужно сказать ему… А вдруг там не мой муж…
Я не плакала. Но почему-то с моего лица падали крупные капли воды прямо на разложенные на стойке документы. Я смотрела на медсестру и не могла произнести ни слова из-за неожиданно появившегося огромного кома в горле.
– Пройдите по коридору, первый поворот налево, третья дверь тоже слева. Там ординаторская. Павлов Дмитрий Иванович, врач, который принял вашего мужа и который будет его оперировать, – сжалилась надо мной медсестра.
Я даже не помню поблагодарила я ее или нет, но мне нужно было хоть что-то узнать о Ваньке. Неважно какой ценой и какими путями. Я бы не выдержала ожидания.
Не соображая, где право, а где лево, на автомате я все-таки добралась довольно быстро до ординаторской, радуясь, что она так близко от регистратуры.
С врачом я столкнулась в дверях. Он как раз вышел в коридор и, убедившись, что это именно тот врач, прочитав имя на бейджике, я перегородила ему путь.
– Я жена Ивана Смоленцева. Он недавно поступил к вам после аварии. Скажите мне, что с ним? Если не скажете, – я перешла в наступление, потому что Павлов смотрел на меня холодным взглядом, явно намереваясь избежать разговора с сумасшедшей, – то я умру! Я не смогу ждать! Прямо у вас в коридоре умру!
Не знаю почему, но Павлов сжалился надо мной и больше не пытался сбежать. Он долго смотрел на меня, подбирая слова, а потом заговорил:
– Я не знаю, какие у него внутренние повреждения. Внешний осмотр ничего хорошего не показал. Его практически привезли по частям. И я не знаю, почему он еще дышит.
Я закрыла рот рукой. Чтобы не закричать. Затем кивнула головой, давая понять доктору, чтобы он продолжал.
– Я не могу дать никаких прогнозов или гарантий. Вообще ничего. Могу только попросить вас не задерживать меня и молиться. За него и за нас. Может быть тогда и случится чудо.
Павлов обошел меня и быстро направился в сторону операционного блока, куда мне вход был запрещен. Да я и не стремилась. Не был сил. Они разом покинули мое тело. Все, что я смогла сделать, так это дойти до дверей операционного блока, сесть на кушетку и просто ждать.
Я смотрела, как мимо сновали медсестры и врачи, гремя ведрами прошла санитарка, а я ничего не чувствовала, кроме своего сердца, которое теперь едва билось. Тишина и больничный запах давили на меня, и я хотела только одного, чтобы все происходящее оказалось сном. Страшным, жутким сном.
В чувство привела меня все та же санитарка, которая вышла из операционного блока. Она катила перед собой огромную тележку, наполненную какими-то тряпками. И я бы не обратила на нее внимание, но на самом верху кучи лежала Ванькина спецэкипировка для мотоцикла. Вернее то, что от нее осталось. Лоскуты, а сверху весь поцарапанный и немного искореженный шлем. Она свернула в грузовой лифт недалеко от меня, но мне хватило времени понять, что я не ошиблась.
Сказать, что меня трясло – ничего не сказать. Меня просто разрывало на части от боли и страха. Я закусила губу, чтобы не заскулить на весь коридор. Качая головой в разные стороны, я отказывалась верить в реальность происходящего, но уже точно понимала, что за закрытыми дверями находился мой муж.
Дальше все было как в бреду. Я не помнила, как звонила маме и что говорила. Как сидела, искусывая губы в кровь в немом ожидании. Помню только, что просила бога вернуть мне мужа, а взамен я была согласна на все. Даже отдать свою жизнь. Помню, что молилась. Не знала, как правильно, но просила и просила, не останавливаясь.
Я меряла шагами коридор, пытаясь унять дрожь во всем теле, когда услышал знакомый до боли голос:
– Яна!
Это был мой отец. В одно мгновение я сорвалась и кинулась к нему в объятия.
– Пааап!!! Там Ванька!!!! Пааап!!! Он весь по частям!! Он умирает, пааап!!!
Я кричала и кричала, захлебываясь слезами. Меня наконец-то прорвало и в присутствии близкого человека я больше не могла быть сильной и сдерживать все то, что я сдерживала, как только мне сообщили об аварии. Папа обнимал. Да что обнимал? Он крепко держал меня, прижимая к себе, потому что ноги больше не держали меня, и я периодически сползала на пол.
– Пап! Как я без него буду? Пап?
– Все будет хорошо, ягода. Все будет хорошо! Он обязательно выкарабкается! Он ведь боец!
Отец успокаивал меня, пытался обнадежить, а я все ревела и ревела, чувствуя, как от волнения трясутся его руки. В тот момент я понимала, что его слова ободрения лишь бравада, и что он пытался не дать мне сломаться. Хотя сам тоже не верил в лучшее. Мы все понимали, что случилось что-то страшное и что вряд ли это страшное закончится чем-то хорошим. Понимали, но боялись об этом даже подумать, не то, что вслух сказать.
Когда я немного успокоилась, то папины руки сменились мамиными. Она тоже плакала. Только беззвучно. И гладила меня по волосам, успокаивая и тоже пытаясь уменьшить мою боль.
Ванькина мама приехала чуть позже. Увидев меня, она едва не потеряла сознание. Наверное, мой потерянный взгляд рассказал ей все лучше слов. Когда ее привели в чувство, она лишь задала один вопрос:
– За что, Боже? За что?
И потом сидела молча. Бледная, с прямой спиной и повторяющая этот вопрос, словно молитву, которая непременно поможет ее сыну. На нас она никак не реагировала, да и мы особо не стремились вести светскую беседу. Каждый из нас был погружен в свои мысли и каждый из нас переживал свою боль.
Время тянулось очень медленно. Уже наступило утро, прошла пересменка у персонала, больница наполнилась голосами и криками, а врач так и не появился. Операция длилась уже пятый час.
Папа принес нам кофе. И даже Лидия Владимировна не отказалась, хотя разговаривать с нами так и не начала. По ее глазам было видно, что если она произнесет хоть слово, то не выдержит и потеряет над собой контроль. Поэтому мы не трогали ее.
Нет ничего хуже ожидания. Я за это время успела несколько раз успокоиться и снова впасть в истерику, ненадолго уснуть на мамином плече, сходить в туалет несчетное количество раз и столько же раз поинтересоваться в регистратуре, как проходит операция и скоро ли она закончится? Медсестры пожимали плечами и просили ждать, уверяя, что мы первыми обо всем узнаем.
Павлов, уставший, с темными кругами под глазами, немного ссутулившийся, показался в дверях коридора после одиннадцати. С ним были еще врачи и медсестры. Они прошли мимо, а Дмитрий Иванович остановился. Оглядев нас, он спросил:
– Все родственники Смоленцева?
– Да, – довольно бодро ответил отец.
– Ну что, ваши молитвы услышаны. Не знаю, каким чудом, но этот парень все еще продолжает бороться за свою жизнь.
В голосе Павлова звучала, какая-то уверенность, надежда. И по глазам было видно, что он доволен результатом операции.
Ванькина мама встала и подошла ближе к доктору. Ее глаза блестели от невыплаканных слез, а плечи поникли от горя.
– Рано делать какие-то прогнозы. Мы и вправду собрали его по частям. Руки, ноги переломаны, позвоночник. На нем живого места нет. И он в коме.
– В коме? – в один голос с отцом переспросили мы, а моя свекровь с громким всхлипом схватилась за сердце.
Врач сразу же подхватил ее под локоть и помог присесть на кушетку. Из бледного лицо Лидии Владимировны превратилось в серое и морщинистое. Она словно состарилась за считанные секунды.
– Он жить будет? – выдохнула женщина шепотом.
– Все, что я могу сказать, так это то, что ваш сын хорошо перенес операцию. И из хороших новостей – у него не задето ни одно нервное окончание, позвоночник поврежден незначительно, голова тоже не задета. Только челюсть и правая сторона лица. Из органов пришлось удалить одно легкое и селезенку. В общем, если вдруг случится чудо, то после долгих месяцев реабилитации, когда он будет заново учиться говорить, есть, пить, то возможно он даже будет ходить и у него будет шанс вернуться к более-менее нормальной жизни. Но это даже не прогноз. Это мои предположения. Чтобы немного успокоить вас. Чтобы вы все верили в чудо и молились за него. Больше от врачей пока что ничего не зависит.
– Как долго он будет в коме? – сквозь слезы выдавила я.
Я снова не верила, что все это говорят про моего Ваньку. Про моего мужа.
– Не знаю. И три дня может… И три года…
– Можно его увидеть?
– К сожалению нет. Он в реанимации. Его жизнь сейчас полностью зависит от аппаратов. Как только его состояние немного стабилизируется и его переведут в блок интенсивной терапии, вы сможете его навестить. А дальше в будущем ему будет нужен постоянный уход, ну, или сиделка.
– Пожалуйста… Я должна его увидеть… Он ведь не знает самого главного… Я ему не сказала…
– Простите, но нет. Поезжайте лучше домой, отдохните. Вы нужны ему сильные, уверенные и готовые помочь ему. Ваши стенания под дверью не спасут его. Отоспитесь и успокойтесь. А вы, – Павлов посмотрел на свекровь, – пройдите к регистратуре. Я попрошу, чтобы вас осмотрел врач. И выписал вам рецептурное успокоительное.
Врач что-то говорил еще, но я уже его не слышала. Уткнувшись в плечо папы, я до боли зажмурила глаза. Но слезы снова потекли по щекам. Откуда их столько во мне?
Я не хотела уходить из больницы. Я не хотела оставлять его одного. Я знала, что нужна ему. Я чувствовала.
Какие бы между нами ни были отношения, но я его любила. Очень сильно. Пусть всего лишь, как друга, но моя любовь была искренней и настоящей. И я очень боялась потерять Смоленцева.
Я так привыкла, что он всегда рядом, что теперь не представляла своей жизни без него. И совершенно не знала, что делать. Я бы, наверное, так и осталась сидеть в больничном коридоре, но мама взяла меня за руку и отвела в машину. Там мы дождались, когда отпустят Лидию Владимировну и все вместе поехали домой к моим родителям, предварительно заглянув в ближайшую аптеку. Папы не было так долго, что я решила, что он скупил все успокоительное, которое там было. Судя по огромному пакету мои предположения оказались верными.
Дома мама капала всем корвалол и отсчитывала таблетки валерианы. Я же просто прошла в свою комнату и завалилась на кровать, повернувшись лицом к стенке. Глядя на узор на обоях, я не понимала, где я и что со мной происходит. Наступившая апатия полностью поглотила меня. Я то беззвучно плакала, то проваливалась в сон, то снова изучала обои.
Ближе к ночи я прошла на кухню. Ванькина мама все еще была у нас. Родители уговорили ее остаться до завтрашнего утра. Боялись за нее. И не зря. Выглядела она не очень. А когда мы с ней столкнулись взглядами, то одновременно разревелись. Каждая из нас теряла любимого мужчину в своей жизни. И мы это понимали, но ничего не могли сделать.
Мама пыталась уговорить меня хоть что-то поесть. Я не смогла. Но чай с какими-то травами и лекарственными каплями все же выпила. Затем снова ушла к себе в комнату и уснула без снов, а когда открыла глаза, то поняла, что уже утро. Ранее, апрельское, солнечное утро.
Выглянув в окно, я увидела, как просыпается город.
Люди, чувствуя весну и соскучившись по теплу и солнцу, надели яркую одежду. Из редких машин звучала громкая музыка, заглушая чириканье взъерошенных воробьев. Несмотря на то, что было еще рано, можно было услышать голоса детей, которые спешили в расположенную рядом с нашим домом школу. Город жил, город был цветным и многогранным. В нем было столько радости и света, что можно было задохнуться от счастья.
А я была на другой стороне, где было темно и пусто, как и в моей душе. Я смотрела в окно и понимала, что теперь мне нет места в этом городе. После вчерашней ночи у меня теперь другая жизнь. Она разделилась на до и после. И как прежде больше ничего никогда не будет.
Глава 17
Ванька пробыл в коме почти два месяца.
Два долгих мучительных месяца.
Каждый день был похож на другой. Без просвета и надежды на светлое будущее. И я просто перестала верить в чудо. Я вообще перестала верить во что угодно. Существовала все это время, потеряв интерес к жизни. Все что меня интересовало – так это Ванька и его здоровье.
Я пропадала в больнице день и ночь. Как только у меня появлялась свободная минута, я сразу же мчалась к нему и разговаривала с ним до тех пор, пока у меня не начинал болеть язык. Со стороны я напоминала сумасшедшую, но я не могла бросить его. Он мне был дорог. Мне казалось, что если я перестану к нему ходить, то он сдастся. Что именно моя рука и мое желание снова поговорить с ним держат его на этом свете.
Наверное, я сошла с ума.
Я почти забросила универ. За что родители меня не погладили по голове. Папа настоятельно просил взять себя в руки и закончить этот курс, тем более что до сессии оставалось совсем немного. Я их понимала, но не могла ничего сделать. В моей голове были только мысли о Смоленцеве. И я не понимала, как можно изучать хоть какой-то предмет и запомнить что-то, если в учебнике я даже букв не видела.
Меня спасли мои предыдущие посещения без пропусков, хорошие отметки почти по всем дисциплинам и, конечно, ситуация в которой я оказалась. Многие преподаватели сжалились надо мной и просто автоматом выставили оценки. Мне оставалось только подтянуть оставшиеся хвосты. Но это было сложно.
Я была занята совсем другими делами.
Мне нужен был Ванька. Целый и здоровой. Я хотела снова посмотреть в его глаза и просто обнять. Но сколько бы сил я ни вкладывала, пока все оставалось на прежнем уровне.
Я старалась как можно больше проводить с ним времени и делать все возможное, чтобы помочь ему. Но моего внимания было недостаточно. Чтобы поддерживать его в стабильном состоянии требовались немалые финансовые затраты. И довольно значительные. Но и это меня не остановило. Я потратила все Ванькины сбережения, родители и мама Ваньки помогали, чем могли. Общими усилиями мы справлялись без займов и кредитов.
Но это было только до того момента, пока Ванька не пришел в себя.
Это случилось утром. Я была в универе, когда мне позвонили и сообщили о том, что мой муж пришел в себя. Я сбежала прямо с консультации, оставив однокурсников и преподавателя в немом недоумении, но мне было плевать. Произошло то, чего я так давно ждала. И теперь, пока ехала в такси, всю дорогу плакала, ругая себя, что в такой ответственный момент я была не с ним.
Мое сердце колотилось от волнения. Дыхание сбилось, а руки тряслись так, что я боялась, что не смогу открыть дверь в палату. Немного отдышавшись, вытерев слезы со щек, я все же нажала на ручку и шагнула вперед.
Каково же было мое изумление, когда я увидела сидящую рядом с моим мужем Смирнову. Я даже потеряла дар речи. Я была готова к чему угодно, но только не к встрече с ней.
Последний раз мы виделись еще до аварии. А потом она жутко заболела. Так сильно, что, когда все случилось, она лишь позвонила и сообщила, что не может приехать, но мысленно со мной. Я лишь пожала плечами. И верила, что она придет, как только ей станет легче. Но Ленка так и не появилась. Сначала длительный больничный, а потом она и вовсе взяла в универе академ. И все это я узнала от одногруппников. Она же просто пропала со всех радаров. И может мне, как подруге, следовало позвонить ей и узнать, как у нее дела, но я слишком погрязла в своих проблемах. В общем, мы обе отдалились друг от друга. И теперь мое удивление было вполне объяснимо.
Ленка обернулась и испуганно уставилась на меня. Я, забыв, куда и зачем спешила, грубо спросила ее:
– Что ты тут делаешь?
– Я… Прости меня, Смоленцева, – Ленка встала и в ее красиво накрашенных глазах мелькнули слезы, – я такая хреновая подруга.
Я не знала, что ответить на ее слова. Просто молча изучала, отмечая, что она, как всегда, выглядит на высоте. Может немного скромнее, в синей юбке-клеш ниже колен и заправленной за пояс светлой рубашке. Волосы красиво заплетены и неизменный макияж, но не броский, как раньше. Я бы даже сказала, что Смирнова выглядела мило, а по сравнению со мной словно суперзвезда. Я в своих старых кроссовках, джинсах и черной футболке смотрелась на ее фоне довольно непрезентабельно. Про прическу и макияж вообще не стоило что-то говорить. Но это меня мало волновало. Я отметила это только, потому что даже невооруженным взглядом было видно, что Ленка изменилась. И я ее такую совсем не знала. Наверное, поэтому и молчала, спрятав руки в задние карманы джинс.
– Я искала тебя. Звонила. Ты не отвечаешь… Я даже в универ ездила. Ребята сказали, что ты здесь все свое свободное время проводишь… Вот и пришла…
– Зачем, Лен?
– Я… Прости меня… Я правда не могла…
По ее щекам потекли слезы. Но разговор продолжить не получилось, потому что Ванька громко застонал. Я тут же вспомнила зачем я сюда приехала и кинулась к своему мужу.
Это были непередаваемые ощущения. Но радости среди них не было. Скорее удивление и страх. Да, я жутко испугалась. Потому что совершенно не так представляла возвращение Ваньки. Я понимала, что до разговоров и обнимашек нам еще далеко, но я оказалась не готова к этому пустому взгляду, устремленному в потолок. Словно он не узнал меня. Или не вспомнил.
– Вааааанькааааа….
Слезы хлынули из глаз. Я схватила Смоленцева за руку. И только через долгие секунды его ладонь слегка сжала мою. Едва заметно, но я почувствовала. Почувствовала и меня прорвало. Я так долго сдерживалась, что просто разревелась. Плакала, забыв про Ленку и не в силах произнести хоть слово.
– Все будет хорошо, – Ленкины руки легли мне на плечи. Обернувшись, я увидела подругу, которая стояла рядом со мной и плакала вместе со мной, не обращая внимания на то, что ее слезы оставляют грязные следы на щеках. – Я по-прежнему думаю, что твой муж тот еще засранец, но искренне верю, что все наладится и желаю ему скорейшего выздоровления. Я позвоню позже, и мы поговорим.
Смирнова крепко обняла меня, и не оборачиваясь, вышла из палаты.
А я продолжала всхлипывать.
Мне нужно было позвонить родителям, найти врача, чтобы узнать подробнее о самочувствии мужа, но сил не было. Я просто пододвинула стул поближе, села рядом с ним и глотая слезы, гладила его по руке. До тех пор, пока в палату не заявилась толпа людей в белах халатах. Меня попросили выйти, а лучше уйти домой. Ваньку забирали на обследование и процедуры, и в ближайшие несколько часов свидание с мужем мне не светило.
Заставив себя встать и позволить врачам заняться своей работой, я еще раз взяла Ваньку за руку, а затем вышла из палаты.
На улице было тепло. Июнь уже полностью вступил в свои права.
На территории больницы был расположен небольшой парк, в который я и пошла. Ехать куда-то и заниматься чем-то не было сил. Я была опустошена полностью. Мне нужен был перерыв.
Я направилась к лавочкам. На первой попавшейся мне снова встретилась Ленка. Она сидела и словно ждала меня, потому что, когда я подошла к ней, Смирнова встала и перегородила мне путь.
– Давай поговорим!
От такого напора Ленки я немного растерялась. А вот она как раз воспользовалась моментом и, не дав мне даже выдохнуть, торопливо и нервно одергивая свою юбку, поведала:
– Я не могла прийти и даже позвонить, потому что я потеряла ребенка.
Ее новость меня ошарашила.
– Какого ребенка?
– Которого вынашивала, – Лена сжала губы и отвернулась.
Мне было сложно поверить в ее слова. Слишком все неожиданно. Да и образ беззаботной Смирновой с образом примерной будущей мамы у меня никак не вязался. Но выступившие слезы на глазах подруги говорили об обратном. У Ленки, видимо, действительно были свои проблемы, с которыми она справлялась в одиночку, а я слишком погрязла в своих и, кажется, много чего пропустила.
– Давай присядем, – предложила Смирнова и, не дожидаясь моего решения, уверенно направилась к лавочке. Она медленно опустилась на скамью, аккуратно расправив подол юбки на коленях, а когда я устроилась рядом, тихо продолжила, сосредоточив взгляд на тополе напротив. – Я сразу поняла, что он не очередной мой бойфренд. С ним сразу все было по-другому. Чувства, ощущения, эмоции. Все било через край. Все было на грани.
– Я знаю его?
– Нет. Его ты не знаешь. А я вот с самой первой встречи знала, что ему я так же, как и всем, не нужна. И мне бы забить на него, но он то появлялся, то исчезал. То возносил меня к небесам, то ударял об землю. А я все верила и ждала какого-то чуда. А оно так и не проходило. Вернее пришло, но совсем не оттуда, откуда я его ждала. Я забеременела. И я была так ошарашена, что не сразу приняла это событие в своей жизни. Ты ведь представляешь? Где я и где материнство? Но я так люблю его, что уже буквально через ночь я знала, что буду самой лучшей мамой. Если ему не нужна, то у меня останется его частичка. Бред какой-то. Но я думала, что так будет лучше для меня. И все было отлично, но я заболела. Понимаешь, обычный вирус. Сопли, температура. И вроде я выздоровела и анализы были нормальными. Но мой организм не принял малыша.
Ленка заплакала. Она все это говорила ровно и без запинки, словно заученный текст. А потом, когда взяла паузу, разревелась. Так надрывно, что я за долгое время снова почувствовала боль. Другую. Чужую боль.
– Врачи сказали, что так бывает, – Ленка всхлипывала, пряча лицо за бумажной салфеткой, которую достала из маленькой лаковой сумочки. – Что после вируса бывает отторжение. Что ребенок пострадал от вируса настолько, что дальнейшее вынашивание просто невозможно. А я ведь сказала ему. И он был рад. Понимаешь, рад. Я видела в его глазах тот шанс на совместное будущее. А потом он снова исчез и, когда вернется, я просто не знаю, как ему сказать. Не смогу.
Ленка замолчала, и я не могла подобрать слов в ответ.
– Ну вот как-то так. Поэтому прости, что не была с тобой, когда была нужна тебе. Я просто не могла перебороть себя. Выла в подушку день и ночь и ничего не хотела. Даже, наверное, жить. Это совсем недавно я немного пришла в себя. И чтобы забыться, я поняла, что не хочу быть тем, кем я была. Хочу быть другой. Хочу измениться и забыть.
Я плакала вместе с Ленкой. Даже не сразу поняла, что плачу. И лишь только тогда, когда на мои ладони стали падать горячие капли, я прижалась к подруге и обняла ее.
– Ты же сама сказала, что все будет хорошо, – я пыталась взбодрить ее, хоть и знала, когда не видишь света в конце тоннеля, никакие слова не помогают.
– Прости меня. Я даже не представляю, как тебе пришлось тяжело, но ничего не могла с собой сделать.
– Ты тоже меня прости. Что не звонила. У меня мир вверх ногами перевернулся после той ночи. Я на себя забила, а на остальных тем более.
Мы хлюпали с Ленкой носами и уже использовали все Ленкины салфетки, вытирая льющиеся слезы.
– Да уж, Смоленцева! Выглядишь ты не очень. Извини! Но сейчас просто капец!
– Да я знаю. Но я правда так переживала за Ваньку все эти недели, что ни до чего было. Я очень хочу, чтобы он поправился. Я просто не представляю, как буду без него жить.
Мы еще долго сидели на лавочке, делясь каждая своей болью. Рассказывали о том, что произошло за то время, которое мы не общались. А потом договорились в ближайшие дни встретиться в кафе, съесть мороженого и попить кофе, болтая обо всем так, как будто у нас все хорошо.
Но нашим планам не суждено было сбыться. И не то, чтобы они были супернереальными. Просто получилось так, что у меня со следующего дня не было ни одной свободной минутки. Я снова все свое время посвятила Ваньке. Только в этот раз времени на разговоры с обездвиженным телом, как раньше, у меня не было.
Мне пришлось ухаживать за Смоленцевым, находясь в больнице с утра до ночи, и решать проблемы, которые начали сыпаться одна за другой.
То, что Ванька пришел в себя, совсем не означало, что он начал выздоравливать. Неправильно сросшиеся переломы в некоторых местах, пролежни, и проблемы с челюстью – это малая часть того, с чем я столкнулась. Но доктор Павлов сделал кучу анализов и провел сотни тестов, после чего дал обнадеживающий прогноз, а я не могла все бросить на полпути.
– Вам понадобится много терпения, времени, и, конечно, денег. А ему предстоит еще несколько операций и, если он не сдастся, то в течение года, он возможно даже встанет на ноги. А при соблюдении режима и выполнения всех рекомендаций возможно вернется к полноценной жизни. Но вы должны понимать, что чудес не бывает.
Их и не было. И мы на них не надеялись, прекрасно понимая, что все в наших руках.
Только позитивно мыслить – это одно, а каждый день бороться хоть за малейший сдвиг в лучшую сторону – это совершенно другое.
Сначала было очень тяжело. Ванька самостоятельно не мог делать ничего. Ни есть, не пить, ни сидеть, ни ходить в туалет. А после того, как ему заново сделали операцию по частичному выравниванию перелома, наше лечение и вовсе застопорилось.
Ванька не разговаривал. Ни сказал вообще ни слова. Я и не ждала. Мы просто смотрели друг на друга и плакали. Да, даже мой сильный уверенный мужчина не сдержал несколько слезинок. А потом я пообещала ему, что он обязательно встанет на ноги, и я сделаю все, что смогу. Все, что будет в моих силах. Но при условии, что сам он не опустит руки и изо всех сил будет помогать мне. Ванька обнадеживающе кивнул, а мне ничего не оставалось сделать, как выполнить свое обещание.
В нас никто не верил. Родители меня отговаривали и просили взяться за ум и для начала хотя бы не бросать учебу. К их сожалению, учебу я как раз бросить могла, а мужа нет. Кое-как закрыв сессию, я подала заявление на перевод на заочное отделение. И, получив положительную визу на нем, с облегчением выдохнула. Учиться и одновременно вытаскивать Смоленцева из той задницы, в которую он попал, было невозможно.
Смирнова тоже пыталась меня поставить на правильный путь. С учебой она не доставала, хотя ругалась, что нельзя так гробить себя и не видеть света белого. Она звала меня на прогулки, в кино, в кафе, но я каждый раз отказывалась. Но Ленка не сдалась. Она периодически навещала меня в больнице, притаскивая большие стаканы с горячим кофе и невероятно ароматными пончиками.
– А ты Смоленцев, завидуй молча, – приговаривала она насупившемуся Ваньке, – если не будешь идти на поправку, я сюда буду каждый день ходить и дразнить тебя. Пока ты не встанешь.
Угроза хоть и была смешная, но помня, что мой муж и моя подруга недолюбливают друг друга, то вполне мотивирующая.
Меня поддерживали все. Родители, Ленка, друзья Ваньки, которые периодически заглядывали к нему и даже помогали материально, но в один момент я поняла, что пока я вытаскивала Ваньку, сама проваливалась все глубже и глубже. Я обещала Ваньке, что сделаю, все что смогу, но сама сдалась первой.
У меня закончились силы. Просто в один день. Я поняла, что больше не могу. Что чертовски устала. Я выкладывалась настолько, что засыпала практически на ходу. А сдвиги были незначительные.
Каждый день обследования, анализы, лекарства, процедуры, завтраки, обеды, ужины, сначала через трубочку, а потом с ложечки, различные массажи и гимнастика, консультации с врачами и бесконечный поиск денег. Да, все вышеперечисленное, требовало немалых затрат. Я опустошила все наши запасы, вытянула из родителей, все что могла, мать Ваньки взяла кредит, который растворился, как дым, обзвонила, и не один раз, всех Ванькиных друзей. Мне не нравилось, что я постепенно превращаюсь в попрошайку, но остановиться не могла. И, наверное, в тот момент, когда нам сообщили, что Ваньке предстоит еще две сложных дорогостоящих операции, иначе он не сможет ходить, я сломалась. Снова начала плакать по ночам, чувствуя, что устала до одури и что больше не могу. Но утром вставала и шла снова к мужу, ведь мы пообещали друг другу, что в горе и в радости будем вместе.
