Текст книги "Бывшая жена (СИ)"

Автор книги: Марика Крамор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 32

ДЕНИС

Ян сжимает кулаки, его мощная грудная клетка вздымается от ярости, а ноздри раздуваются, как у разъяренного быка, готового к смертельному удару.

– Он не мог просто испариться! – его голос гремит, заставляя остальных невольно отпрянуть.

Мужики переглядываются, в их взглядах – растерянность и тень неловкости. Никто не решается сказать вслух очевидное: Ольховский слишком хитер, чтобы оставить нам хоть какие-то варианты. Но вот что будет с Настей дальше…

– Он же не призрак, черт возьми! – я в ярости бью кулаком по стволу ближнего дуба.

Она там одна с ним! Я знал, что так будет, но ничего не сделал! Ничего!

Внутри меня расправляет крылья дикая животная тревога. Охота метаться из стороны в сторону, как зверь в клетке, каждый мускул напряжен до предела, но я… стою.

– Сейчас. Дай подумать, – дрожащим от эмоций голосом роняет Ян.

Я вновь пытаюсь собрать части этого пазла в голове. Если с ней что-то случится, я никогда себе не прощу. Я похороню его.

Набираю Никитоса:

Сжимаю телефон так, что пальцы белеют. В груди растет ледяной ком паники, но голос делаю твердым, почти жестким:

– Никит! Те материалы, что мы наскребли на Ольховского… пока попридержи. Не выпускай сюжет.

Мало ли на что этот ополоумевший решится, когда увидит сюжет. Может озвереть вконец. А может и выдать себя. Но рисковать жизнью Насти я не готов. Материалы необходимо придержать.

На той стороне – секундное молчание. Потом взрыв:

– ЧТО?! – голос Никиты звенит от неподдельного шока. – Ты серьезно?! Я уже почти все подготовил. Еще немного монтажа, и все! Да и…

Он запинается, но я улавливаю в его интонации легкие, тщательно скрываемые нотки облегчения.

Странно…

Никита всегда горел самыми громкими разоблачениями. Скандалы федерального масштаба – его изюминка. А тут – тендеры с подтасованными результатами, взятки в особо крупных, недвижимость на трех континентах… Такая сенсация могла бы осветить первые полосы всех СМИ на месяц вперед.

– Ненадолго. Просто сделай, как я говорю. У меня все вышло из-под контроля. Чтобы не подставить Настю под еще больший удар, а возможно, еще и месть Ольховского, придержи выпуск.

– Ты… точно передумал? – тянет Никита нарочито медленно, да и в голосе его уже нет прежнего азарта. – Все же не с Ольховским тягаться…

Стискиваю зубы. Эта фраза полосует до крови. И что-то в голосе Никиты есть такое, чего я до конца не улавливаю. Превосходство? Не понимаю.

– Раньше ты такого не говорил.

– Ладно, ладно… – Никита вдруг смягчается, даже облегченно вздыхает. – Как скажешь, так и сделаем. Просто… Удивил, ей-богу.

Отключаюсь.

Странно. Никита никогда не игнорировал сенсаций. Никогда.

А сейчас даже обрадовался отсрочке.

Тяжелая ладонь опускается на мое плечо, заставляя вздрогнуть. Оборачиваюсь – это Ян, его всегда бесстрастные глаза сейчас полны редкого сочувствия.

– По машинам, – глухо командует он, сжимая пальцы в ободряющем жесте. – Пока возвращаемся в город. Сейчас попытаемся выяснить, куда он мог поехать.

Я лишь скупо киваю, не в силах выдавить ни слова. В следующий миг уже сижу в машине, дверь захлопывается с глухим стуком.

Пальцы впиваются в руль так, что костяшки белеют. Двигатель рычит, но в голове – только одна мысль, одна картина, от которой перехватывает дыхание:

Настя. Наедине. С ним.

Губы сами собой шепчут ее имя. Сердце грохочет так, что, кажется, вот-вот сломает ребра.

Я боюсь. Боюсь так, как никогда в жизни.

Мысли путаются, в висках стучит, а ледяное отчаяние охватывает даже кончики пальцев. Я не знаю, что делать. Просто не понимаю, что дальше.

Не могу ее потерять, но я все равно сейчас ничего не делаю!

Машина срывается с места, шины визжат. Давлю на газ, мчусь сквозь ночь, надеясь, что ответ где-то на поверхности, и я сумею его найти.

Но страх, захлестывает еще сильнее.

Телефон в кармане предательски вибрирует, заставляя меня вздрогнуть. Рефлекторно, как голодный зверь на запах крови, я рывком выхватываю аппарат. На экране «Лера». Черт возьми! Сейчас? Совсем не вовремя. В горле комок из страха и паники. Каждая секунда этого разговора отнимает драгоценное время подумать, но я не могу не ответить.

Пальцы сами сжимаются, готовые сбросить вызов, но я с усилием подавляю этот импульс. Подношу дрожащую трубку к уху, сквозь зубы цежу:

– Да, Лер.

Телефон жжет ладонь. Голос Лерки трещит, срываясь на визг:

– Денис! Мне Настя звонила!

Руль дергается в руках, машина резко съезжает на обочину. Пальцы впиваются в корпус телефона, грозясь сломать его.

– Что?! Когда? Где она?!

– Она пыталась связаться с тобой, но не помнит твоего номера! – Лера захлебывается, слова путаются. – Сказала, у нее все очень плохо. Кричала, чтобы я срочно нашла тебя!

Кровь стучит в висках, мир сужается до одной точки.

– Быстро! Дай номер, с которого она звонила!

Цифры уже всплывают в сообщении. Пальцы дрожат – первым делом пересылаю новый номер Огневу: «С него Настя звонила! Ян, отслеживай!»

СМС прочитано тут же. Я получаю от Огнева скупое: «Ок» и уже набираю ее.

Сердце колотится, как бешеное. Хоть бы ответила. Хоть бы...

Глава 33

ДЕНИС

Гудки. Раз. Два. Три. Каждый звук – как удар ножом под ребро. Влажные ладони сжимают телефон так, что стекло вот-вот треснет под пальцами.

И вдруг – щелчок.

– Алло?..

Ее голос. Напуганный, дрожащий, едва слышный, но это ОНА.

– Настя! Настенька! – вырывается у меня крик, в котором перемешались облегчение, страх и безумная надежда. Спазм охватывает горло, я сам почти задыхаюсь! – Где ты?! Говори быстрее!

– Денис! Денис! – ее громкий шепот в трубке звенит оглушительно, скрывая слезы. – Я не знаю, где я! Огромный дом, меня заперли в комнате, но окно... я разбила окно, а все равно убежать не смогла!

Мое сердце колотится так, что, кажется, вырвется наружу. Я ловлю каждое ее слово, каждую дрожь в голосе.

– Я сначала одна была, а недавно Ольховский приехал, я... я отвлекала его как могла, а потом... – она задыхается, – ему стало плохо! Я вырвала телефон, начала звонить тебе, но номера не знаю... позвонила Лере...

– Тихо, тихо, я уже еду, – перебиваю, стараясь говорить спокойно, меня трясет. – Ты молодец, ты все правильно сделала. Но... что с ним сейчас?

На той стороне – короткая пауза. Потом снова шепот, будто она боится, что ее услышат:

– Он... впился пальцами в грудь, скомкал рубашку... и упал. Денис, он дышит, но... как-то резко, тяжело. Я не понимаю, что делать!

Ее голос срывается, и я сжимаю телефон так, что пальцы немеют.

– Не подходи к нему. Ты слышишь? Ни в коем случае.

– Но...

Тишина. Доносятся только ее прерывистые вздохи.

– Настя, слушай меня внимательно, – мой голос звучит спокойнее, чем я чувствую. В груди – ледяной ком, но я заставляю слова литься ровно, размеренно. – Я все понимаю. Знаю, как тебе сейчас тяжело. Но это скоро закончится, я обещаю.

Сквозь непонятную возню в трубке слышу рваное дыхание. Каждый ее вдох – как удар в солнечное сплетение.

– Сейчас тебе нужно позвонить в скорую. Прямо сейчас, Настен. Скажи, что Ольховскому стало плохо, опиши симптомы. Важно, чтобы вызов зафиксировали. А я отслежу твое местоположение. Ты слышишь меня?

– Да... Да, слышу, – в ее голосе появляется твердость. Храбрость. Моя девочка всегда была сильнее, чем думала.

– Постарайся держать телефон при себе. Он должен быть включен. Попробуй запереться. Ольховского не трогай. Настя, я уже вижу точку на карте!

Как же быстро Ян работает!

Внезапный шум на том конце заставляет меня замереть. Стук. Что-то разбилось!

– Настя! – мой крик полон ужаса. Сердце останавливается!

– Я здесь, – она отзывается быстро. Четко. – Не волнуйся. Случайно разбила какую-то банку.

– Я понял. Сейчас свяжусь с ребятами, а потом перезвоню тебе. А ты попробуй связаться со скорой.

Отключаюсь.

Голова работает четко, ясно. Я набираю Яна.

– Точку скинул, – сухо бросает он без лишних слов. В его голосе – сталь. – Мобилизую ребят. Вызываю наряд.

– Дорога? – чеканю я, впиваясь пальцами в руль. Слишком резкий поворот. Надо бы поаккуратнее.

– Пустая. Домчимся быстро.

Ян, как обычно, краток. Все по факту. Без лишних эмоций. Сейчас это к лучшему.

– Точку я видел. Маршрут настроил.

– Я пробил по спутнику. Край леса. Огромный дом, большая территория. По соседству – ни души. А что, для него удобно.

Он имеет в виду Ольховского.

Мои губы растягиваются в оскале. Идеальное место для пыток.

– Еду, – бросаю я и вдавливаю педаль в пол.

Двигатель ревет. Фары режут темноту. Деревья мелькают вдоль обочин.

Я мчу сквозь ночь.

Держись, Настен! Я уже близко!

Еду вперед, не ощущая скорости, не чувствуя ничего, кроме жгучей необходимости быть рядом с ней.

И вдруг – резкий свет фар в зеркале заднего вида. Мигалки.

– Черт! – вырывается у меня, когда я притормаживаю.

Гайцы.

Именно сейчас, когда каждая секунда на счету!

Твою ж мать!

Я пытаюсь внешне выглядеть спокойно.

Один из мужичков подходит к окну, стучит пальцем по стеклу. Я опускаю его, стараясь не скрипеть зубами. Тот представляется.

– Документы, пожалуйста.

У него даже речь медлительная!

– Я понял. Если можно побыстрее, то буду благодарен, спешу очень, – начинаю я, но мужик перебивает:

– Да это я уж заметил.

Я протягиваю все, что требуют, сжимая челюсти. Второй мужик тем временем уже внимательно заглядывает в салон, что-то высматривает.

– Что везете? – и тычет пальцем в багажник.

– Вы серьезно?

Мой голос звучит резче, чем я планировал.

– Скорость превысили, – сухо замечает первый, даже не глядя на меня. – Протокол составим.

Я чувствую, как кровь стучит в висках. Это займет вечность. А основание?!

– Можно быстрее? У меня...

– У всех дела срочные, – перебивает он, уже доставая ручку.

Хватаю телефон, набираю Яна.

– Меня тормознули, – сквозь зубы бросаю я.

– Да ё… – тянет расстроенно.

– Вот именно.

Передаю Яну информацию.

– Сейчас порешаю, – его голос спокоен и размерен, но я уверен – Ян уже действует.

Проходит пять минут. Гаишники бубнят что-то между собой, заполняют бумаги. А я мысленно отсчитываю каждую секунду.

И тут – звонок.

Один из мужиков берет трубку, и его лицо внезапно меняется. Он вытягивается, как по стойке смирно.

– Да... да... да, конечно, – бормочет он, кивая.

Его напарник смотрит на него, хмурясь.

– Да я просто… – летят оправдания в телефон. – Так я… Ну я ж не знал-то!

Секунда, и он протягивает мне документы, даже не отрывая мобильный от уха.

– Счастливого пути! – быстро отнимает руку, словно обжегся, а в его глазах – неподдельное удивление и желание поскорее от меня избавиться.

Я не жду повторения. Выжимаю педаль в пол.

Глава 34

ДЕНИС

Я прижимаюсь к рулю, будто это как-то поможет разглядеть, что происходит за глухим забором. Дом Ольховского охраняют не хуже резиденции губернатора. Но за все время, что мы стоим на расстоянии, никто из охраны не выходит. Тишина, как перед бурей.

– Повторяю: скорая подъехала. Врача зовут внутрь, – голос Огнева звучит в наушнике глухо, почти безэмоционально. Да, Ян мне впихнул это полупрозрачное чудо техники после того, как мы кратко обговорили план дальнейших действий.

Огнев – мастер сохранять спокойствие даже в таких ситуациях. Я – нет. У меня пульс скачет, в глазах рябит. Настя там. Заперта. Одна. И, черт его знает, в каком состоянии.

– Внутренние каналы говорят, – продолжает Огнев, – у мэра гипертонический криз. Давление под двести, лицо посинело. Кажется, он реально сдулся.

– Надеюсь, – бурчу я.

– Надейся, но план все равно держи в голове. Как только кортеж двинется, у нас будет окно. Минут пятнадцать. Может, двадцать. Дом почти пустеет, только дежурная охрана. Их должно быть не больше двух.

Я киваю, хотя он не видит. Привычка.

У «Скорой» распахиваются двери. Санитары выносят носилки. На них – он. Ольховский. Кислородная маска на лице, рука свешивается в сторону. Поплохело ему капитально. Но главное – его вывозят. Главарь уходит, а значит, дом остается без хозяина.

Через минуту машина медленно трогается. Следом – два охранных Гелика. Колонна выезжает со двора, набирает скорость. Я провожаю их взглядом, пока машины не исчезают в повороте.

– Начали, – командует Огнев. – У нас пятнадцать минут.

Подходим к дому с тыла. Через забор перебрасывается крюк с веревкой – это делает Вадим, один из людей Огнева. Я взбираюсь следом. Сердце колотится так, что гудит в ушах. Взгляд цепляется за каждое движение в окне, за тень.

Во дворе пусто. Сигнализация отключена – Вадим нашел нужную панель еще двадцать минут назад. Задняя дверь приоткрыта.

– Входим.

Первый – Огнев. Я – третий.

Дом пустой и холодный, как выставочный зал. Бездушный. По полу тянутся ровные полоски света из потолочных светильников, и в этих полосках каждая наша тень кажется подозрительной.

На втором этаже – приглушенные шаги.

– Осторожно, – шепчет Огнев. Он вынимает из-за пояса пистолет. Я – безоружен. Только кулаки и бешеное желание дожить до следующего утра с Настей рядом.

Пробираемся вперед. Поворачиваем за угол. Сбоку маячит тень.

Охранник! Один! Он слышит шаги, оборачивается. Сталкивается лицом к лицу с нами.

– Стоять! – орет он и тянется за оружием.

Не успевает.

Огнев подсекает его, я бью кулаком в челюсть. Он валится на бок, вырубленный.

– Настя! – шепчу. – Настя, ты где?

– Тихо! – шикает мне Ян.

Дверь слева. Замок с магнитной картой. Огнев вытаскивает ключ-карту из кармана охранника, прикладывает – щелчок. Огнев врывается первым. Затем я…

АНАСТАСИЯ

Это не тишина. Это – ожидание. Тягучее, густое, как клей. Оно липнет к коже, лезет в горло, заполняет каждый миллиметр комнаты. Все, что я слышу – тиканье настенных часов и хриплое дыхание охранника за дверью.

Я не знаю, который сейчас час. Телефон давно забрали. Окна открываются только в верхней части, и те закрыты жалюзи. Мягкое лето осталось снаружи, в мире, где нет страха. Здесь – как в пекле: жарко и душно. Я сижу на краю дивана, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки.

Желудок урчит жутко громко: я от неожиданности чуть не вскрикиваю. Я даже не помню, когда ела в последний раз. Утром?

Меня больше никто и не думает кормить.

Когда они нашли Ольховского на полу – без сознания, с вывернутым лицом, с этой маской страха, которая прилипла к нему еще до падения, – обо мне просто забыли. Или не забыли. Просто вывели из ванной, толкнули в какую-то комнату и закрыли дверь. Заперли, как мешающий фактор. Меня пальцем не тронули – но ощущение, будто стерли изнутри.

В той комнате, где я ночевала прежде, остался острый стеклянный осколочек. Здесь, в новом помещении, – ничего. Пустая спальня. Белый комод с пустыми ящиками, пустой матрас на кровати, неработающий кондиционер под потолком. Ни стула, ни цветочка в горшке, ни-че-го. Здесь – глухо и безопасно. Безопасно для них.

Я сижу на диване, как сижу уже, наверное, второй час. В какой-то момент я перестаю различать, прошла ли минута или сорок. И все, что у меня есть – это безумная тишина. Нелепая, страшная, давящая.

И вдруг – шаги.

Резкие. Живые. Не такие, как у тех охранников, что ходят, как привидения, когда ни звука. Нет. Эти шаги – настоящие. Человеческие. Сильные. Раздраженные. Нетерпеливые.

Сердце начинает биться глухо, как кулак по деревянной крышке. Я сажусь ровнее. Жду. И все же не верю. Пока не слышу:

– Настя!

Проглатываю спазм в горле.

Этот голос... Нет! Не может быть! Я поднимаюсь, как во сне. Подхожу ближе к двери. Ручка дергается. С щелчком срабатывает электронный замок.

Он входит. Денис!

Настоящий. Не бред. Не воображение. В темной одежде, со свежей царапиной на щеке. И с таким выражением лица, которое я помню только по тем дням, когда мы теряли друг друга, но боялись признать это вслух.

– Ты... – начинаю я. И не могу договорить. Хочется провести пальцем по его подбородку, по губам. Не верю…

Он кивает. Не говорит ни слова, только подходит ближе и касается моей руки. Его ладонь горячая. Настоящая: я чувствую его прикосновение! Я точно не сошла с ума!

– Быстро. Один охранник на выходе, – шепчет он.

Я киваю. Ощущение – будто проваливается пол. Ноги ватные, но я иду. Не спрашиваю ни о чем, не задаю лишних вопросов. Просто готова идти следом. Делаю шаг и сталкиваюсь с незнакомым мужчиной: лысый, суровый. Скулы четко обозначены. Волевой подбородок. На лице читается уверенность и жестокость. Лысый коротко бросает:

– Главный готов, но у коридора – толстяк в броне. С пистолетом.

– Поняла, – отвечаю я почему-то первой.

Мы спускаемся. Денис идет чуть впереди, я за ним. Охранник появляется внезапно, будто вырастает из пола. С ходу, не задумываясь, поднимает пистолет.

– Назад! – кричит Денис, заслоняя меня.

Лысый бросается вперед. Они с охранником падают на пол, сцепившись. Перекатываются. Я вижу – лысому тяжело. Охранник, мощный, как шкаф, перехватывает его руку, наваливается сверху. Лицо человека, который пришел с Денисом, искажается – он теряет хватку. Дэн выхватывает пистолет, прицеливается… Нет, ему нельзя стрелять!

И тогда я понимаю, что нет ни времени, ни вариантов.

Бросаюсь обратно к пустой тумбочке, чтоб ее! Пусто. Ни вазы, ни даже пульта. Только короткий железный подсвечник на стене. Я рву его с креплений, ломаю ноготь. Больно-то кааак! Всхлипывая, возвращаюсь обратно! Подхожу и, сжав обеими руками подсвечник, бью охранника по затылку.

Удар – звонкий, хрустящий.

Мужик валится, медленно и неуклюже. Лысый отшатывается. Дышит тяжело, смотрит на меня.

– Быстро учишься, – хрипит он.

– Я способная, – уже отвечаю без эмоций.

Дэн смотрит на меня. Я не узнаю этого взгляда. Он совсем другой. О чем Денис думает, я не знаю.

На улице тепло и тихо. Воздух насыщен запахом хвои. Солнце уже село, но брусчатка еще горячая. В кронах деревьев шуршат поздние птицы. Слишком мирно для дома, из которого мы только что сбежали.

Мы садимся в машину. Внутри прохладно. Окна затемнены. Двигатель гудит, мы плавно выезжаем с парковки на асфальтовую дорожку.

– Ты приехал... – срывается с губ.

Он не сразу отвечает.

– Обещал же. Если бы ты исчезла, а я ничего не сделал... я бы не смог с этим жить.

Он не смотрит на меня. Только на дорогу. Держит руль крепко. Очень крепко.

И я чувствую – впервые за все это время – я больше не боюсь.

ДЕНИС

Мы решаем перекантоваться в квартире, которую нашли через Огнева. «Безопасную хату». Скромная двушка на последнем этаже кирпичной пятиэтажки, окна выходят на заросший двор. Там, во дворе, сушатся чужие простыни и мяукает чужой кот, как будто за эти дни наш мир не перевернулся.

Настя спит в комнате. Просто легла и вырубилась, не переодевшись, не спросив, где полотенце или вода. Как будто кто-то выключил ее изнутри. И я понимаю – это не слабость. Это то, что бывает после предельного напряжения. Когда ты все выдержал. А потом – не нужно больше. Просто наступает время пополнить резерв.

Огнев молча заваривает кофе. Садится на табурет, протягивает мне чашку.

– Ты не поверишь, кто привез мэра в клинику, – говорит он. – Частная реанимация. Выкуплена его партнерами еще три года назад. Медкарты – фальшивые. Фиктивный диагноз: острое нарушение мозгового кровообращения.

– Инсульт?

– Не настоящий, но документы уже вброшены в реестр. Типичная отмазка: больной, ни в чем не виноват, следствие мешает лечению.

– Я понял, – реагирую медленно. Мои силы тоже на исходе. Подношу чашку к губам, жадно делаю глоток.

Огнев смотрит на меня внимательно.

– У него за дверью три охранника с лицензиями службы охраны. И еще – адвокат, который связывается напрямую с прокурором округа. Мы туда не сунемся.

– Я и не собирался, – отмахиваюсь. – Мы зайдем с другой стороны.

Он понимает. И улыбается.

***

В квартире темно. Только экран ноутбука светит на лицо Насти. Она проснулась – сама. И теперь сидит, скрестив ноги, сосредоточенно перебирает видеофайлы. Руки дрожат чуть заметно, но движения четкие. Она снова в себе. И я тоже. Почти.

– Вот, – торжественно произносит она. – Здесь видно, как охранник хватает меня за плечо. Вот, как я говорю «Пустите». Вот – как он блокирует дверь. И вот – когда я остаюсь в комнате одна. Секунды, Денис. Но в этих секундах – вся правда.

– Ты хочешь выложить?

– Прямо в ленту. С подписью: «Мэр города. Режим – насилие». Без лишних каналов, без блогеров, без вездесущих журналистов. Пусть сразу видят. Пусть комментируют. Пусть горит.

Она смотрит на меня. Впервые – прямо. Без страха, без маски. Нам не удалось забрать себе все записи. Людям Ольховского – не удалось все подчистить.

– За это растопчут, – подмечаю я. – Ты это понимаешь?

– Да. И пусть. Только я теперь не одна. Верно?

Я не отвечаю. Просто касаюсь ее плеча. Решительно. Крепко. Чтобы знала: да. Не одна.

Через три часа видео уже разлетается по всем лентам. Без монтажа, без эффектов. Просто правда. Запертая женщина, крики за кадром, охрана, блокирующая двери. Видно… много чего видно. Настя нарезала материал умело: ничего лишнего, только то, что невозможно не почувствовать кожей.

Комментариев – тысячи. Подписки летят. Каналы, которые два дня назад молчали, теперь визжат как резаные. Берестовский судорожно строчит опровержение: «Дезинформация», «Монтаж», «Провокация». Но поздно. Видео говорит громче.

Ольховский все еще лежит в палате с белыми шторами и фарфоровыми стаканами. Огнев говорит, мэру приносят фруктовые пюре и ставят капельницы с витаминами. Он – «тяжелый пациент». Его никто не может допросить. К нему никого не пускают. Но перед его глазами – экраны. На которых крутится наше видео. И комментарии. И цитаты. И он знает, что уже не контролирует ничего.

– Что теперь? – спрашивает Настя, когда мы остаемся вдвоем. Она стоит у окна, опершись ладонями на подоконник, спина напряженная. Я не вижу ее лица, но чувствую: ей нужно больше, чем просто план. Ей нужна точка опоры.

– Теперь он будет договариваться. Но он уже проиграл. Он не выдержала правды. Теперь каждый его шаг будет только слабее.

Она поворачивается ко мне. Глаза уставшие, но ясные. Ни дрожи, ни покорности. В них – сила, которую я, кажется, потерял когда-то. И которую так хотел вернуть.

– А ты? – спрашивает она. – Ты не боишься, что я все сломаю? Что на этот раз я не выдержу и уйду?

Этот разговор когда-то должен состояться. Почему не сейчас?

Я подхожу ближе. Настолько близко, что чувствую, как от ее кожи поднимается тепло. Мы стоим почти впритык. Но не касаемся.

– Боюсь, – честно говорю я. – И не только тебя. Себя тоже. Потому что когда ты ушла – все рухнуло. Я делал вид, что живу, но это было не так. Без тебя… я перестал быть собой.

Ее подбородок дрожит. Она поджимает губы, как будто держит себя, чтобы не расплакаться или не закричать. А может – чтобы не сказать лишнего.

– Я так злилась на тебя, Денис, – шепчет она. – За то, что ты меня не слышал. За то, что я с тобой задыхалась. А без тебя – умирала. За то, что не кричала. Что не умела просить. Я просто... ушла. И стало пусто.

Касаюсь ее руки. Осторожно. Пальцы дрожат – у нее, у меня – у обоих.

– Мы оба виноваты, – роняю. – Но мы вместе. И знаешь, я не хочу больше терять нас. Ни через страх, ни через гордость, ни через ложь.

Настя медленно кивает. Потом делает шаг ближе – короткий, но такой, будто шагнула в пропасть. Обнимает меня. Сначала робко, как будто не уверена, что имеет на это право. Потом – крепче. И это значит больше слов.

Я чувствую, как ее тело прижимается ко мне, как лицо касается моей груди. И я просто держу ее. Держу крепко, будто это – единственное, что удерживает нас обоих на поверхности.

– Не отпускай меня, – просит она шепотом. – Даже если я начну снова сомневаться. Даже если стану резкой, злой, молчаливой. Не отпускай.

– Я не отпущу, – обещаю. – Даже если ты оттолкнешь. Даже если скажешь «уйди». Я знаю твои глаза. Я знаю, где ты настоящая.

Она поднимает лицо, а я опускаю голову. Наши лбы почти соприкасаются.

И я понимаю – мы уже не на том берегу, где были.

Мы уже переплыли. Вместе.

Я опускаю ее на диван, нависая. Молча. Как будто так и должно быть. Как будто не было ни месяцев отчуждения, ни боли, ни страха.

Не двигаюсь. Только провожу пальцами по ее волосам. Она не говорит. И мне не нужно ничего больше.

За окном ночь. Этот день остается в прошлом. А у нас впереди – будущее.