Текст книги "Бывшая жена (СИ)"
Автор книги: Марика Крамор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
Глава 29
АНАСТАСИЯ
Меня трясет ведь день. Весь проклятый день вплоть до самого вечера. Предчувствие скребет когтями под ребрами, ледяное и липкое. Я нутром чую, что ожидать встречи с Ольховским нужно именно сегодня. Он выкрал меня! Спустил своих цепных псов, оставил меня без связи и возможности сбежать из этого огромного особняка. А что он огромный, я сегодня успела убедиться.
Кажется, дом дышит, как живое существо, и каждый шорох – предупреждение. Здесь красиво. Величественно. Будь моя воля – я обошла бы добрую половину комнат, но… я лишь пленница в золотой клетке. Неужели все это нажито на чужой боли и сломанных жизнях? Богатство и власть Ольховского невидимым обручем сдавливают горло, превращая меня в… наложницу?
Отвратительно в этой роскошной тюрьме ждать своего часа. Я как бабочка, угодившая в паутину, и с каждой попыткой хоть что-то предпринять все больше и больше теряю надежду.
За окном сгущаются сумерки, и я уже мечтаю о том, что Ольховский не приедет и сегодня. А завтра… Завтра я обязательно постараюсь еще что-нибудь придумать! Но… за дверью раздаются шаги.
Тяжелые. Уверенные. И они приближаются, как приговор. Замирают у двери. Меня бросает в жар, и сразу в ледяной пот. Ну, вот и все. Моим надеждам не суждено сбыться.
Я точно знаю, это он. Мне бы слиться со стеной. Спрятаться за шторами, как в детстве, чтобы остаться незамеченной, хоть мне это не поможет. Замираю, стараясь дышать ровно и не выдать охвативший меня страх.
Скрежет замка…
Ручка медленно опускается…
Дверь приходит в движение, открывается с тихим скрипом, являя Ольховского. Взгляд его темных глаз такой же рассудительно-непроницаемый, как и всегда. Что ж… Кажется, игра началась.
– Привет, Настенька, – щедро здоровается он, входя ко мне в комнату. Уголок его губ лишь дрогнул в подобии улыбки, но стоит Ольховскому войти, как его аура, плотная и ощутимая, мгновенно заполняет собой все пространство.
Сердце бешено колотится, пытаясь вырваться из груди. Я вижу, как он осматривает меня: пристально, въедливо, скрупулезно, словно оценивает товар на аукционе. И та-ак жадно... В его взгляде нет ни мягкости, ни человечности, только холодность и зловещая заинтересованность. Я стараюсь держаться прямо, не выдать ни страха, ни слабости, хотя внутри меня все трясется.
– Здравствуй, – давлю из себя безэмоциональное приветствие. – Илья.
Чуть не давлюсь его именем, даже приходится прочистить горло.
Бровь Ольховского удивленно дергается вверх, затем медленно возвращается на место. Мужчина недоверчиво прищуривается. Не верит. И правильно делает. Я бы скорее загрызла его, чем позволила бы приблизиться. Но что я могу, кроме как по-женски хитрить и изворачиваться? Широкое лицо мэра словно заостряется, а на хищном орлином носу раздуваются крылья.
Какой же он неприятный!
– Как тебе здесь, Настенька? Надеюсь, ты хорошо провела время.
Это даже не вопрос. Голос звучит мягко, почти ласково, но я знаю, что за этой маской скрывается настоящий хищник, который не ведает жалости. Я молчу, стараясь сориентироваться и выиграть еще немного времени, не хочу давать ему никакого, даже самого маленького преимущества. Хотя… на чьей стороне еще играет это самое преимущество...
Он подходит ближе, а я невольно отступаю на шаг. Ольховский останавливается, наблюдая за моей реакцией с каким-то странным удовольствием.
– Не бойся, Настенька, я бы не хотел причинять тебе… вред.
Последнее слово он произносит с особым акцентом, заставляя меня содрогнуться. Я знаю, что он лжет, что его слова – лишь игра, предназначенная сломить меня, подчинить его воле.
Опускаю глаза в пол, чтобы настроиться. Вариантов у меня немного. Если есть возможность усыпить бдительность Ольховского, я обязана этим воспользоваться.
Когда задираю голову и открыто смотрю на мэра, в моем взгляде больше нет и следа былой неприязни. Лишь кроткая, почти смиренная уступчивость.
– Нам это ни к чему, – улыбаюсь одними губами. – Чего ты хочешь?
Мой голос даже не дрогнул, я склоняю голову набок, чтобы поза не казалась такой напряженной.
Ольховский усмехается, словно услышал что-то забавное.
– Тебя. Полностью и без остатка.
Я никогда не смогу принадлежать ему. Мне даже смотреть на него противно. Даже стоять рядом и дышать с ним одним воздухом.
– Что же ты сразу не сказал?
– Что именно? – уточняет он радостно, предчувствуя скорую победу.
– Что умение убеждать – одно из твоих самых сильных качеств.
– И что изменилось бы?
– Я люблю сильных мужчин…
Глава 30
Хищный ястребиный взгляд становится еще опаснее, а неприметные морщинки вокруг глаз – глубже. Ольховский требовательно разглядывает меня, совершенно не скрывая неприкрытого торжества и похоти. Он уверен, что я сломлена, что мой бунт подавлен. Пусть тешится этой иллюзией. Главное, чтобы мучитель потерял осторожность. А дальше… Что будет дальше, я еще не придумала. Но что-то обязательно должно произойти! Что-то, что поможет мне! Ведь не может все так несправедливо для меня закончиться! Хоть одна подсказка, хоть намек!
Когда «гость» делает шаг вперед, у меня пересыхает в горле. Когда второй – я стараюсь справиться с бешеным сердцебиением и устоять на месте, а не забиться в угол, как пугливая овечка. Третий – опускаю голову, судорожно пытаясь придумать способ усыпить его бдительность. Ольховский все так же вальяжно и неторопливо приближается, и мы вот-вот столкнемся, но в последний момент он проходит мимо. Облегчение не успевает затопить меня изнутри, как раздается строгое:
– Что же здесь произошло, позволь спросить?
Хруст разбитой керамики под мужскими подошвами оглушает: осколки расколотой вазы до сих пор украшают пол, никто не потрудился их убрать. И я очень надеюсь, что тот крупный, самой удобной формы осколок, припрятанный в подушках дивана, останется незамеченным.
Пока мужчина равнодушно оглядывает дыру в окне, у меня чешутся руки огреть мучителя по голове чем-то тяжелым. Он даже ухмыляется отвратительно и неприятно. Гад. Но вожделенный порыв я оставляю при себе.
– Ну?
Требует объяснения так, словно ему ничего еще не доложили. В чем я лично о-оочень сомневаюсь!
Рвано выдыхаю. Адреналин бурлит в крови, ладони потеют.
– Ветер… – внешне беззаботно пожимаю плечами.
Ольховский медленно-медленно поворачивается ко мне, его взгляд – жадный, пронзительный – сканирует меня насквозь, проникает под одежду.
Стараюсь придать лицу как можно больше невинности. Получается плохо. Очень плохо.
Мэр стоит расслабленно: широко расставив ноги, склонив голову и скрестив руки на широкой груди, но я вижу, как в уголках его губ играет едва заметная ухмылка. Он наслаждается этой игрой. Довольный, как сытый кот.
– Ветер… – повторяет он задумчиво.
– Угу, – лепечу едва слышно. Смотреть на Ольховского до тошноты противно. А отвернуться, подставив спину, все же страшно.
– Настенька… – как же он неприятно тянет мое имя… бррр! И смотрит так… отвратительно! Будто сейчас набросится! – Ты мне запала в душу с самой первой встречи.
Это тот незначительный эпизод, когда я пять минут постояла метрах в десяти от него?! Знала бы… В жизни не согласилась бы на столь опрометчивый шаг!
Он вновь хрустит осколками вазы под ногами, приближаясь ко мне. Вскидывает руку, хватая меня за запястье.
«Эй-эй, эй, полегче! Я же не пластмассовая кукла!» – кричит во мне все, но я молчу.
Позволяю ему притянуть меня к себе, не сопротивляюсь, стараясь демонстрировать ложную покорность. Ольховский видит в моих глазах свое отражение и безоговорочную победу. А я… Я вижу его слабость. И я обязательно дождусь момента, когда он будет уязвим.
Его руки гладят меня… повсюду. Стараюсь не поморщиться, но внутри меня оглушает собственный безмолвный крик.
– П-подожди… Илья!
Упираюсь в его грудь ладонями, но это бесполезно… Еще рывок, и я оказываюсь прижатой к крепкому телу, одно плечо уже обнажено, а твердые губы жестко касаются ключицы, доказывая, что я лишь пешка, и правила устанавливаю здесь не я.
Его дыхание обжигает кожу, язык медленно, с нажимом скользит по моей шее. Отвращение поднимается волной, но я держусь. Играю свою роль. Он должен верить в мою капитуляцию, в свое всевластие. Иначе я так и не дождусь нужного момента.
– Ммм… Моя вкусная… – шепчет он с жадностью, едва приподнимая голову. В его глазах – самодовольный триумф. Ольховский уверен, что уже меня сломил. Но я не его трофей.
Смотрю на него, стараясь изобразить интерес. Внутри все клокочет от ненависти, а на лице – маска покорности. Несколько секунд я открыто встречаю его жесткий взгляд, а потом опускаю глаза, прячусь от дикого торжествующего взора. Ольховкий ликует.
Мертвая хватка ослабевает, и я смело провожу ладонью по суровому лицу.
– А между прочим, в платье я была бы еще вкуснее, – заявляю с наглостью. И когда подмечаю ошарашенный вид Ольховского, продолжаю напирать. – А вообще мне нужно расслабиться.
В глазах мужчины крутое удивление. Он пару раз моргает, а затем подозрительно прищуривается.
– Что ты так на меня уставился?! Устроил мне американские горки, я чуть не поседела. Похищение это. Заточение. Спасибо, хоть совесть проснулась, и ты приехал быстро. Зато платье новое зажал! – выдавливаю из голоса последнюю каплю капризности, надеясь пробить броню мужской невозмутимости.
Ольховский закашливается, давясь удивлением, а прочистив горло, очень странно на меня смотрит.
– Платье?... – уточняет он растерянно.
– Конечно! А я, по-твоему, должна в этом ходить?!
Хмуро оглядываю себя с головы до ног. Показательно обвожу ладонью бедра.
– А что не так?
– Вот в этой замызганной грязной пижаме? – дергаю себя за широкие пижамные брюки в пол. – Мне даже переодеться не во что! Стою тут в рванье! Позорище! – задираю нос повыше.
Для пущей убедительности ощутимо бью его по пальцам, а он… Боже мой, сработало!!! Он меня больше не трогает! Держит руки при себе!
Я, обиженно сопя, отворачиваюсь и подхожу к окну, стараясь не наступить на осколки. Скрещиваю руки на груди.
– Ну что за глупости, – роняет Ольховский рассеянно и оказывается у меня за спиной. Жадно приникает губами к моему плечу. – Ты шикарна в любой одежде.
– Хм! – фырчу на него как можно более возмущенно, дергая плечом. – Вздор! Вот уж не думала, что ты такой жмот! Даже комнату мне выделил маленькую и без кровати. А у меня на диване спина разболелась!
– Ну, прости… – пытается прийти в себя мой мучитель. – Откуда же я знал, что ты такая чувствительная?
И вновь привлекает к себе за талию.
Я поглаживаю его по голове.
– Подумаю, – жеманничаю. – Может быть, я и прощу тебя.
Провожу пальцем по горбинке его носа. И добавляю:
– Ну, так что? Хоть платье-то раздобудешь мне приличное? А то в этом и из дома выйти стыдно.
– Конечно, моя королева.
– Отлично, – поджимаю губы, пытаясь не улыбаться. Протягиваю руку. – Давай тогда.
– Не понял…
– Телефон давай. Я выберу платье на маркетплейсе.
– Что?!
Его брови грозно сдвигаются к переносице.
– А заодно… – мурчу я и тянусь к его уху. – Закажу нам аромасвечи и пену для ванны. И еще массажное масло. Ты же любишь массаж?
Глава 31
Ольховский медленно прищуривается, его темные глаза становятся еще глубже, еще более непроницаемыми. Мой тюремщик делает шаг назад, задумчиво оглядывая меня с ног до головы, будто пытаясь разгадать скрытый смысл в моих словах.
– Очень люблю… – его губы растягиваются в насмешливой полуулыбке. – И массаж. И свечи…
Я едва сдерживаю вздох облегчения. Значит, клюет!
Но в тот же миг тихим обманчивым голосом Ольховский мягко роняет:
– Все привезут. Напиши список.
Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Черт! В голове проносится яростное ругательство, но я лишь поджимаю губы, делая вид, что просто задумалась.
– Ну… – томно протягиваю я и, шагая вперед, провожу пальцем по его предплечью. – А разве не интереснее самому выбрать? Вместе?
Он ловит мою руку, прижимает к своей груди. Сердце бьется ровно, не меняя темпа, ни единого лишнего удара. Ни толики волнения. Машина. Он бездушная бесчувственная машина!
– Ты такая таинственная сегодня… – его голос звучит почти ласково, но в глазах – сталь, – Настенька, – меня вновь корежит от собственного имени. – Пиши список.
Я закусываю губу, словно обижена, но в голове уже мечутся мысли. Как выкрутиться? ЧТО делать?!
– Ладно, – вздыхаю я с преувеличенной покорностью. – Платья мне, видимо, не видать. Не ожидала от тебя, Илья...
Он задерживает на мне взгляд еще на секунду, затем отпускает мою руку.
– Сейчас никак. Утром обсудим.
Его зрачки сужаются. Честное слово, он похож на ядовитую змею!
– Хорошо. Но хотя бы… Хотя бы…
– Да, моя королева.
«Королева, королева»! А платье, и правда, зажал! Жмотяра! И как мне из этого выпутываться?! Я до утра точно не дотяну! По моим прикидкам у меня максимум час! От силы – полтора!
Но хоть это. Мне нужно срочно его отвлечь, у меня появится еще крупица времени придумать что-то! Что у него можно попросить? Что-то очень простое, что можно раздобыть в любом магазине! Такое простое, о чем он и помыслить не мог, обустраивая свой коттедж! Что же… любая еда и напитки здесь точно есть!
– Неси мне ручку и лист бумаги, – командую я и тут же очаровательно хлопаю ресницами. Чем глупее я выгляжу, тем для меня же лучше! – И еще… я так тут подумала…
– Да, любовь моя.
Ольховский смотрит напряженно, с вожделением. Фу, противно!
– Мне очень хочется… – продолжаю мурлыкать я, – ну просто страсть как хочется…
– Чего же?
Чего же?! Чего?! Воды? Да ее в три секунды доставят прямо в эту самую комнату. Да еще и подсыплют что-нибудь от души! Для сговорчивости! Чего же у него может и не оказаться…
О БОЖЕ!!! ТОЧНО!!!
– Квас! – выдаю я, чуть не поперхнувшись.
– К-квас? – удивленно переспрашивает мой мучитель. Брови его взлетают до середины лба. Такого он точно не ожидал!
– Да! Квас! А давай сразу пару бутылок! Я этот напиток ух как люблю!
Ольховский дивится еще сильнее, но, кажется, я угадала. Потому что все-таки он потрясенно соглашается:
– Ну ладно… Раз так сильно любишь. Хорошо, я отдам распоряжение…
– И еще я хочу принять ванну! Ну, так… чтобы с пе-еной… рассла-абиться, – я зажмуриваюсь, якобы от удовольствия, но на самом деле глаза б мои его не видели! – И чтобы никто не отвлекал! Не шумел и не шарахался рядом!
Здесь я, очевидно, переигрываю, потому как подбородок Ольховского недовольно выезжает вперед:
– Зайду только я, – спешит «обрадовать» меня мужчина, и мне вновь хочется поморщиться. – Квас тебе принесу.
– Отличная идея! – «воодушевляюсь» я, а в душе что есть мочи ору «чур меня»!
Ольховский уже послушно направляется к двери, но вдруг оборачивается:
– И да… – его голос звучит как предостережение. И та-аак зловеще… – Если выкинешь что-то еще, как с окном, например – пеняй на себя. Любовь моя.
Дыхание стопорится, а мужчина уходит, оставляя меня в тишине, в которой мой страх звучит громче любого крика.
Я в изнеможении опускаюсь на диван, пальцы непроизвольно впиваются в кожаную обивку. Где-то здесь, между этих мягких подушек, запрятан тот самый осколок. Осколок, который может оказаться моим единственным шансом, вот только смогу ли я им воспользоваться? Мысль пульсирует в висках, заставляя сердце биться чаще.
Проходит десять минут. Тишина... Я не боюсь, нет. Я просто в ужасе.
И вдруг – легкое движение воздуха, едва уловимый шорох. Вздрагиваю, даже не услышав шагов.
– Устала? – над моим ухом раздается голос Ольховского.
Я не успеваю ответить. На подлокотник рядом со мной бесшумно опускается небольшой блокнот в темной кожаном переплете. А рядом – ручка.
Но какая!
Шариковая, из желтого металла, отливающего теплым, почти медовым блеском. Неужели золотая? Я невольно тянусь к ней, завороженная. Честно говоря, никогда такого не видела.
– Нравится? – Ольховский наблюдает за мной с едва заметной усмешкой.
Пальцы мои осторожно касаются ручки. Вес непривычный, благородный. А потом взгляд скользит выше, к клипсе...
– Это... – я замираю.
Вытянутая полоска маленьких, но ослепительных камешков, вправленных в металл, играют на свету холодными искрами. Бриллианты? Даже не могу предположить, сколько это стоит!
– Пиши список, – его голос звучит неожиданно мягко.
Я медленно раскрываю блокнот, потрясенно вывожу всего четыре буквы наверху. К, В, А, С. Потом стряхиваю с себя наваждение, дописываю строку о свечах и каких-то еще антуражных вещицах.
– Ручку можешь оставить себе, я вижу, она тебя впечатлила. Она ведь лучше платья, верно? – и тут же вытаскивает драгоценность из моих одеревеневших пальцев и показательно цепляет клипсу за карман рубашки. – Заберешь чуть позже, чтобы у тебя не появилось соблазна использовать ее не по назначению.
Пальцами небрежно щелкая меня по носу, Ольховский режет острием заносчивого взгляда, и я чувствую, как по спине пробегает холодная дрожь.
– Вода уже набирается, – произносит он, и в его голосе звучит не предложение, а приказ. – Проводить?
Я теряюсь. В планы не входило, чтобы он был рядом. Я мечтала закрыться от всего мира. О возможности снова остаться наедине с собой.
– Я сама… – начинаю твердо, но он уже делает шаг ко мне, и его пальцы мягко, но неумолимо смыкаются на моем запястье.
– Я настаиваю.
И тащит меня за собой!
Вот мы уже входим во влажное пекло ванной комнаты. Она огромная. Густой обжигающий воздух пропитан ароматом дорогих масел: нотку кардамона я различаю отчетливо и еще, кажется, мандарин. Зеркала запотели, капли конденсата стекают по плитке, а мои волосы липнут к шее и вискам.
Ольховский не отпускает мою руку. Его глаза – два темных лезвия – скользят по моему лицу, проверяя, дрогну ли я.
– Ну? – он кивает в сторону наполняющейся ванны. – Или ждешь, что я сам тебя раздену?
Губы его тронуты едва заметной усмешкой, но в ней нет тепла. Только вызов.
Что ж… Отступать уже некуда, и придется играть по уже заявленным правилам.
Я томно поднимаю взгляд на Ольховского, слегка наклоняя голову.
– А пена? – спрашиваю я, делая голос чуть жалобнее. – Ты же обещал…
Его брови едва заметно сдвигаются, но он тут же берет себя в руки.
– Забыл, – сухо признается он. – Сейчас исправят.
Мне кажется, или его начинают раздражать мои замечания?
Я медленно киваю, будто раздумывая, а потом осторожно касаюсь его руки.
– Ты… будешь рядом? – интересуюсь, заставляя голос дрогнуть.
– Да, – отрезает он, и в этом слове – вся его непреклонность.
Хм… Вот же индюк! Надуваю губы, стараясь изобразить легкое недовольство.
– Но я хотела подготовиться… – томно вздыхаю я, опуская ресницы. – Сам понимаешь.
И аккуратненько подглядываю за ним.
Мужской взгляд становится пристальным, и я чувствую, как он анализирует каждое мое слово.
– Кроме того, – продолжаю я, чуть снизив голос до интимного шепота, – я думала устроить для тебя… небольшой сюрприз.
В его глазах мелькает интерес.
– Но для этого мне нужно немного времени. И уединения.
Ольховский задумывается. Я вижу, как его пальцы слегка сжимаются, будто он взвешивает мое предложение.
– Сколько? – наконец, спрашивает он.
– Минут сорок, – быстро отвечаю я, стараясь не выдать торжества в голосе.
Он медленно проводит пальцем по моей щеке, и его прикосновение обжигает сильнее, чем пар в ванной.
– Двадцать, – безжалостно корректирует он.
Я закусываю губу, наигранно обижаясь, но внутри уже ликую.
– Ладно, – сдаюсь я с театральным вздохом. – Но тогда сюрприз будет… не таким захватывающим.
Его губы растягиваются в ухмылке.
– Я подумаю, – говорит он и, наконец, поворачивается к двери.
Но на пороге резко оборачивается.
– И не запирайся.
– А если кто из персонала войдет?! – возмущаюсь я, закатывая глаза.
– Не войдет, – хмыкает он и выходит.
Дверь тихонько закрывается.
Двадцать минут.
Этого мало. Катастрофически мало, но лучше, чем ничего!
Задерживаю дыхание, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Тишина. Но это ничего не значит – Ольховский умеет двигаться бесшумно, как тень.
Нужно действовать естественно.
Пар клубится над наполненной ванной, обволакивая зеркала молочной дымкой. Я неторопливо и немного стеснительно стягиваю с себя одежду, кожу тут же обжигает влажный жар. По идее ведь и здесь могут быть камеры? Мысль заставляет меня сжаться внутри, но я заставляю себя двигаться плавно, словно ни о чем не тревожусь.
Если я замру, как испуганный олененок, он тут же ворвется сюда. А вот что будет дальше... Вопрос, на который мне не хочется знать ответ.
Вода обжигающе горячая, но я чувствую только липкий страх, что вот-вот скрипнет дверь. Быстрыми движениями я намыливаю кожу. Потом смачиваю волосы, намазываю их чем-то. И плевать, что именно в этой черной баночке, мне просто нужно не вызвать подозрений. Кстати… эта штука довольно вонючая… набираю побольше жидкой субстанции, подношу к носу… Фээ! Тут же отворачиваюсь, скривившись. Наношу тщательнее. Ух и за-аапах!
Как же хочется ее смыть. Отвратительно.
Мельком подмечаю, как из-под двери тянется узкая дрожащая полоска света. Тень.
Сердце колотится так, что, кажется, его слышно даже сквозь шум воды. Я резко откидываюсь назад, делая вид, что просто наслаждаюсь пеной.
– Неужели уже время? – кричу я игриво, и голос звучит неестественно даже в моих ушах.
Тишина в ответ.
Может, показалось? Или он стоит там, за дверью, и ухмыляется, наблюдая за моей паникой?
Пальцы сами собой сжимаются в кулаки.
Я лихорадочно смываю с волос липкую массу, когда дверь опасно распахивается. Адреналин зашкаливает. Сердце замирает на долю секунды – но я уже скольжу обратно в воду, прикрываясь пеной, лицо непроницаемо.
Ольховский входит, довольный, как кот, умывшийся сливками. В одной руке – две абсолютно небрутальные пластиковые бутылки, в другой – два хрустальных бокала, сверкающих в ярком свете ванной.
– Не стесняйся, – говорит он, усаживаясь на край ванны с неприличной легкостью. Его бедра касаются бортика, и я вздрагиваю.
Этот взгляд – голодный и пристальный – буравит воду, Ольховский пытается разглядеть то, что я так тщательно скрываю. Я сжимаю колени, улыбаясь через силу.
Пусть только попробует дотронуться.
С громким шипением он откупоривает бутылку. Темная, бурлящая жидкость пенистой шапкой наполняет бокал.
– Квас, – протягивает он мне хрусталь, в жадных глазах танцуют искорки насмешки. – Как ты и хотела.
Я медленно принимаю бокал, пальцы дрожат заметнее, чем хотелось бы.
– Как... мило, – цежу сквозь зубы.
Он хрипло смеется, поднимает второй бокал и жадно приникает к нему губами. Я слежу, как капли стекают по его подбородку, как двигается кадык...
– Ну? – он наклоняется ближе, дыхание пахнет хлебом и дрожжами. – То, что нужно?
Я делаю крошечный глоток. Квас обжигает горло.
– Восхитительно, – лгу, потому как не чувствую вкуса совсем.
Он ухмыляется. Наклоняясь, ставит бокал на пол и резким движением погружает руку в воду.
Застываю.
– А теперь, – шепчет он, пальцы скользят по моему бедру, – покажи мне, что ты там прячешь.
Вода внезапно кажется ледяной.
Моя рука перехватывает под водой его пальцы, но это не останавливает Ольховского – лишь заставляет его ноздри дрогнуть, раздуваясь, как у разъяренного быка. Он подается вперед, мокрые рукава рубашки прилипают к его предплечьям, но ему явно все равно.
Его ладонь скользит выше, укладывается на мой живот, поглаживает кожу с такой бесцеремонной нежностью, что у меня перехватывает дыхание. Я отталкиваюсь, пытаясь вырваться, но он ловит мой затылок резко, почти грубо и прижимает к себе.
Его губы обжигают мой рот противным властным поцелуем. Я сжимаю зубы, не давая ему проникнуть языком глубже. Но Ольховский не из тех, кого легко обмануть. Он отстраняется всего на пару сантиметров, его горячее дыхание смешивается с паром, а затем...
Он резко морщится, отстраняясь.
– Что это за вонь? – цедит сквозь зубы, зажимая нос пальцами и откидываясь назад, будто его ударили.
Я медленно выдыхаю, делая глаза невинными.
– Воспользовалась тем, что было. Кажется, это дегтярное мыло. Жидкое…
Его лицо искажается от отвращения, он кашляет, отплевываясь, и резко выдергивает руку из воды, будто обжегся.
– Смыть с себя это убожество! Немедленно! – рычит он, вставая и отряхивая мокрые рукава с таким видом, будто я облила его помоями. – У тебя три минуты!
Он никуда не уходит, подпирает стенку и складывает руки на груди. Просто стоит и смотрит на мои жалкие потуги смыть с себя мыло и стать невидимкой.
Едва я успеваю выйти из ванны и обмотаться полотенцем, как Ольховский нетерпеливо отталкивается от стены – разгневанный, с глазами, полными ярости. В ванной все еще дико жарко, пар клубится, с моих волос капает, но сейчас уже не до этого.
Он не дает мне шанса сбежать.
Его руки впиваются в меня, палач резко дергает меня на себя. Мое тело с глухим стуком прижимается к стене, тяжелый вес Ольховского давит, лишая воздуха. И теперь его сердце бьется, как оглашенное. Я пытаюсь вырваться, но крепкие мужские пальцы трогают меня везде, оставляя порозовевшие отметины. Зубы впиваются в шею, оставляя жгучую боль.
– Аа! – вырывается короткий крик, но мужчина мгновенно зажимает мне рот ладонью.
Слезы катятся по щекам, я извиваюсь, бью его в грудь, потом по голове – изо всех сил. Как могу. Отпусти же, чудовище!
– Ах ты... – шипит он, но вдруг его лицо искажается. Губы кривятся, словно от внезапной боли, рука судорожно хватается за грудь, пальцы впиваются в ткань рубашки.
Он делает шаг в сторону – нетвердый, на ватных ногах. Дышит тяжело и прерывисто, словно сейчас упадет в обморок. Пытается найти опору, но в итоге медленно оседает на пол, а его взгляд... Боже, этот взгляд! Он режет меня, как нож, полный ненависти и чего-то еще – недоумения?
Отбегаю, сердце колотится так, что, кажется, вот-вот разорвет грудную клетку. Поскорее натягиваю штаны и рубашку. Что с ним? Что с ним?! От жары? От стресса? Давление?!
Бросаюсь к двери – надо бежать, сейчас, пока он не может меня удержать!
Но что-то щелкает в голове.
Я резко разворачиваюсь, падаю на колени рядом с ним, лихорадочно шарю по карманам. Он не сопротивляется, только смотрит – ненавидящим, стеклянным взглядом. И ничего не может мне сделать: слабый, беспомощный.
Вот он! Телефон! В кармане брюк!!!
Я выхватываю его, разблокирую, направив камеру на лицо Ольховского. Ну же! Давай! Давай же!!!
Денис! Денис!!!
Пальцы дрожат. Сжав челюсти, я торопливо набираю номер, который помню назубок, но… внезапно останавливаюсь, неверяще вглядываясь в экран. Потому что… Слова любимого всплывают в памяти с опозданием: «Я сменил номер. Оставить?».
Вскидываю голову.
А Ольховский все еще смотрит на меня… Как будто хочет стереть в порошок…
«Я сменил номер»…
Господи…
