Текст книги "Маски сброшены"

Автор книги: Мариена Ранель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Возместить? – с улыбкой и со слезами счастья на глазах произнесла она. – Ну что вы такое говорите? Это мне надобно вам возмещать, то что вы долгое время были лишены великой радости – растить своего сына.

Он крепко сжал её в объятиях. Его охватило необыкновенное чувство счастья. Он словно только что осознал значение всего того, что сказала ему любимая женщина.

– Мой сын... – произнес он, и его лицо от этого слова просияло счастьем. – Плоть от плоти моей, кровь от крови. Я так мечтал об этом. И теперь... Подумать только: все это время он рос вдали от меня, а я даже не подозревал о его существовании! Мой сын... Уже такой взрослый!

– Ну, не такой уж ещё и взрослый, – возразила Елизавета, и её лицо тоже просияло счастьем. – У него ещё вся жизнь впереди. И хотя в свои юные годы он уже многое испытал, познал боль от разочарования, но это не значит, что он стал неуязвимым и ему не потребуется помощь, сильная воля и ум его отца.

– Я так хочу его увидеть! Мне нужно столько ему сказать! Как вы думаете, Елизавета, как он все это воспримет, когда узнает, что я его отец?

– Дело в том, что...

– Да я понимаю, необходимо немного подождать, – сказал Владимир. Ему, пожалуй, не следует это говорить, пока все как-то не уладится. Пока ваш брак с Ворожеевым не будет аннулирован.

– Дело в том, что он все знает.

– Как знает?

– Я ему все рассказала: и про маскарад, и про то, что вы его отец. Я рассказала ему сразу же после того, как вчера приехала от вас. У нас был долгий разговор. Я посчитала, что он должен все узнать и узнать именно от меня.

– Что ж, – сказал Владимир. – Коли вы так посчитали, значит, это правильно. Вам, как никому другому, известна душа нашего сына.

– Нашего сына, – медленно произнесла Елизавета. – Как прекрасно звучит!

– Поистине прекрасно, – согласился он. – А как он отреагировал на все это?

– Сейчас ему очень трудно, – неопределенно ответила она. – Он ещё не может прийти в себя после всех этих событий с отравлением и двоеженством. Он очень хорошо к вам относится, но он пока ещё не готов принять вас, как своего отца. На это нужно время. Но, я думаю, это обязательно произойдет, и произойдет очень скоро.

Он прижал её руку к губам и с благоговением поцеловал. Затем он посмотрел на неё теплым, нежным взглядом. Его взгляд словно проник ей в душу и освободил от последних оков тайны. Голосом, полным любви и благодарности, он произнес:

– Благодарю вас. Вы не представляете, какой огромный дар вы мне преподнесли.

Владимир пробыл у Елизаветы до самого вечера. Они откровенничали, делились впечатлениями и радовались. И все их откровения, впечатления и радости были связаны с Алексисом.

Окрыленный и воодушевленный после этой встречи, Владимир возвратился в свой особняк. Он был счастлив как никогда. Судьба не просто благоволила ему, она сделала его своим избранником, потому что только своему избраннику судьба способна преподнести такие огромные дары, как любовь женщины, которая для тебя дороже всех на свете, и сына, о котором ты так долго мечтал. Своего собственного сына – плоть от плоти, кровь от крови! Сына, у которого похожий характер, похожие способности и наклонности, сына, который является продолжением тебя самого! Владимир и раньше испытывал симпатию к Алексису, но теперь он любил его всем сердцем. И причиной этого стало одно единственное слово. Слово, которое связывало их неразрывными и прекрасными узами. И хотя Владимир понимал, что ему предстоят ещё трудности в борьбе за преподнесенные судьбой дары: нужно было добиться разрешения на брак с Елизаветой, добиться любви Алексиса и каким-то образом дать ему свое имя, но эти трудности его не страшили.

Подобно Владимиру Елизавета также чувствовала себя окрыленной и счастливой. Небывалая легкость переполняла её существо. Словно юная девушка, Елизавета закружилась в гостиной, раскинув руки в стороны, а затем побежала через комнаты в свои покои.

После долгих лет она наконец-то сбросила маску, скрывавшую огромную тайну её жизни, маску, довлевшую на неё со страшной силой и заставлявшую её поневоле обманывать.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

После того, как Елизавета открыла последнюю и самую важную тайну Владимиру, он больше не появлялся в её доме. Прошло три дня, а от него не было никаких известий. Обычно Владимир навещал её по любому поводу, а теперь, когда поводов появилось предостаточно, он исчез. Елизавета уже начала всерьез беспокоиться. Она даже написала ему письмо, в котором просила объяснить причину его молчания, непонятного и тягостного для нее. Однако отправить это письмо она не успела. Едва она окончила его писать, как лакей принес ей письмо от графа Вольшанского. Елизавета вскрыла конверт и прочла:

"Моя самая дорогая, нежно любимая и милая моему сердцу Елизавета! Надеюсь, мое обращение не покажется вам немного дерзким и несвоевременным. Мне безумно захотелось назвать вас своей и осыпать вас теплыми и прекрасными словами, коих вы заслуживаете. Простите, ежели вызвал ваше недовольство. Однако какой-то внутренний голос подсказывает мне, что вы ничуть не сердитесь на меня, а даже, наоборот. Я словно вижу, как улыбаются ваши губы нежной и трогательной улыбкой, как сияют ваши глаза, когда вы читаете эти строки. На вашем лице нет и следа недовольства, так же как в моих словах нет дерзости, ибо самые прекрасные порывы нашей души нельзя считать дерзостью. Я счастлив, окрылен и влюблен! Я все более и более осознаю, как это необыкновенно, удивительно и прекрасно, – что с нами произошло много лет назад и что происходит теперь! Однако мое счастье так хрупко и неопределенно. Вернее – наше счастье, ибо теперь мы – единое целое. И я должен сделать все возможное, чтобы обезопасить это хрупкое и неопределенное, но такое дорогое счастье. Именно поэтому мне необходимо на некоторое время покинуть вас. Покинуть, чтобы потом навсегда обрести: вас и нашего сына. По этим словам вы, наверное, догадываетесь, куда устремлены мои намерения. Я желаю, чтобы вы и наш сын носили мое имя. На данный момент я имею весьма смутное представление, как это можно сделать. Здесь в Петербурге я обращался к некоторым влиятельным и сведущим в данной области персонам, однако их влияний и сведений оказалось недостаточно. Кроме того, мне необходимо уладить ряд дел, так или иначе связанных с предстоящими изменениями в моей жизни. Я думаю, вы меня понимаете.

Искренне ваш, граф Владимир Вольшанский.

P.S. Простите меня за трехдневное молчание, которое было вызвано уважительными причинами, иначе его никогда не было бы".

Прочитав письмо, Елизавета прижала его к сердцу. На её губах светилась нежная и счастливая улыбка.

– Как он бесподобен, мил и очарователен! – восторженно произнесла она. – И как я его люблю!

А между тем это "некоторое время", о котором говорил в письме Владимир Вольшанский, растянулось на целый месяц. Этот месяц по сравнению с двумя предыдущими, бурными и насыщенными всевозможными событиями, показался Елизавете застойным и монотонным. И действительно, после резких перемен, полностью перевернувших её жизнь, наступило столь же резкое затишье. С одной стороны, подобное затишье было необходимо Елизавете, чтобы отдохнуть от событий, привести в порядок свои мысли, восстановить нормальное течение жизни, а с другой стороны, весьма резкий переход от перемен к затишью подготовил благоприятную среду для душевной апатии. Елизавету охватывали разные и совершенно противоречивые чувства: надежда, обновление и радость или же внутренняя пустота, одиночество и неуверенность.

Алексис по-прежнему оставался в деревне. Он регулярно посылал Елизавете письма, а она регулярно на них отвечала. В одном из первых писем она поведала сыну о своем разговоре с Владимиром Вольшанским, о том разговоре, в котором сделала важное признание. При этом она не преминула отметить, как обрадовался Владимир, узнав, что он его сын. Елизавета заметила, что её сын в своих письмах старается избегать упоминания имени графа Владимира Вольшанского и всего, что связано с маскарадной историей и его происхождением. Алексис писал о хозяйственных делах, об объемах урожая, о полученных доходах, о своем досуге, но ни слова о том, чего более всего интересовало Елизавету. И хотя она на него не оказывала давления, однако нельзя сказать, что подобный уход от столь важной темы её не беспокоил.

Кроме всего прочего, дело о преступлении её пока ещё супруга князя Ворожеева было передано на ревизию в сенат25 и обещало задержаться там на неопределенный срок. На Елизавету, как на супругу, свалились все его имущественные дела. Они находились в таком беспорядке, что ей требовалось корпеть над ними целые дни напролет, разбирая долговые расписки, закладные, документы о совершенных сделках, приобретенные банковские облигации, записывая все данные в расходной книге и подсчитывая стоимость имущества.

По решению суда Ворожеев обязан был возместить Полине Солевиной все то, что он когда-то у неё украл. Для этого необходимо было определить хотя бы приблизительно размер состояния Солевина и получаемый им доход от торговли на тот период. Проделать кропотливую работу по изучению частично сохранившихся документов хоть и выпало не на Елизавету, но ей достаточно от этого перепало.

Таким образом, Елизавета, замкнувшись в своем доме и почти никуда не выезжая, погруженная в скучные и неприятные дела, чередуемые с душевной апатией, размышлениями, редкими визитами Корнаева и ещё более редкими визитами матери, провела этот бессобытийный месяц вдали от сына и любимого человека.

Владимир появился в доме Елизаветы неожиданно. Она сидела за письменным столом в своем кабинете, когда вошел лакей и сообщил:

– Ваше сиятельство, к вам их сиятельство граф Вольшанский пожаловали. Прикажите принять?

На губах Елизаветы от столь приятного известия засветилась радостная улыбка. Подобно невольнице, перед которой только что распахнулись двери темницы, Елизавета выпорхнула из своего кабинета и побежала навстречу Владимиру. Он ожидал её в передней, медленно похаживая.

– Как же долго вы отсутствовали! – воскликнула она, и в её голосе прозвучал легкий упрек, перемешанный с радостью.

– Вы не представляете, как мне приятно, что вы меня так встречаете, произнес он.

– Я рада вас видеть! Но пойдемте в гостиную. Негоже моему будущему супругу оставаться в передней, словно посыльному. Я собираюсь засыпать вас вопросами. И потребовать от вас объяснения.

Она взяла его за руку и повела за собой в гостиную. Она усадила его в кресло, позвала лакея и распорядилась, чтобы для неё и графа Вольшанского принесли чай, сладости и какое-нибудь легкое угощение. К кофе у неё с некоторого времени пропала охота, да у Владимира с этим напитком ассоциировались неприятные воспоминания. Оставшись с Владимиром наедине, Елизавета как можно ближе придвинулась к нему.

– Итак, – произнесла она, устремив на него свой шутливо-строгий взгляд.

– Ежели вы будете на меня так пронзительно смотреть, – с улыбкой произнес Владимир, – сомневаюсь, что смогу дать какие-либо объяснения.

– Хорошо, не буду так смотреть, – согласилась Елизавета.

– Прежде всего, должен вам сказать, – начал Владимир, – мне удалось выяснить, что надлежит сделать, чтобы Алексис носил мое имя. Это не так сложно, как я вначале предполагал.

– Да? – удивилась Елизавета.

– Однако все, на первый взгляд, несложное нередко за собой скрывает определенные трудности. Сие применимо к данному случаю.

– Объясните, пожалуйста.

– Существуют довольно простые способы признания незаконнорожденных детей. Лучший из них, на мой взгляд, это жениться на матери ребенка и, соответственно, дать ей и ему свое имя. Возможно также, официально объявить во всеуслышание о нем, как о своем сыне и наследнике. Однако у столь простых способов имеются трудности. Я не могу на вас жениться, потому как вы все ещё являетесь супругой другого человека. И я не могу признать официально своего сына, потому как он считается сыном другого человека.

– Преступника, имя которого обесчещено, – прибавила Елизавета.

– И, тем не менее, для всего света, как это ни прискорбно для меня, этот человек – отец моего сына. И я не знаю, как это изменить. И потом, признав своего сына, я запятнаю вашу репутацию, Елизавета. А я не могу этого допустить. Это какой-то лабиринт, у которого имеется вход, но не имеется выхода.

Во время их разговора бесшумно вошел лакей с наполненным подносом. Он расставил десертные приборы, сладости и угощения, после чего, произнеся: "Извольте откушать, ваши сиятельства", удалился.

– Не огорчайтесь, Владимир, – произнесла Елизавета. – Ведь не вечно же так будет. Однажды все изменится. Нужно только подождать. Я понимаю, для вас, как и для любого мужчины, нет ничего важнее появления сына, о котором вы так долго мечтали, единственного наследника и продолжателя рода. Ваше желание объявить всем о нем, вполне понятно. Но вы забываете, что помимо вашего желания, есть ещё желание Алексиса. И с ним нельзя не считаться. И все же самое главное – не в том, чтобы свет считал Алексиса вашим сыном, а чтобы он сам так считал.

– Да, это правда, – согласился Владимир. – Мой сын – не малолетний ребенок, а взрослый молодой человек с собственными взглядами и суждениями. И я, увы, не имею ни влияния на него, ни родительской власти над ним, ни права на его любовь. Конечно, все это не придет, едва только он станет носить мою фамилию. Но мне хотелось бы, в тот день, когда он примет меня, и я смогу заключить его в свои объятия, предложить ему все то, чего он был лишен долгие годы. Вы не должны думать, Елизавета, будто все это я делаю ради собственных амбиций! Для меня, прежде всего, важны интересы моего сына. Я никогда не стал бы ничего предпринимать, не посоветовавшись с ним и с вами.

– Я в этом ничуть не сомневаюсь, – сказала она. – Однако пойдемте пить чай.

– Пойдемте, – ответил он на её приглашение.

За чаем их разговор переключился на другую тему. Елизавета принялась рассказывать о всех событиях, происшедших за последний месяц: о том, что имущество Ворожеева временно перешло под её опеку; о том, что на неё свалился огромный объем дел; о том, что его оставшееся состояние, часть или все целиком, должно перейти Полине Солевиной. Она также рассказала ему о письмах Алексиса, о своем волнительном ожидании известий, касающихся её развода, и даже об одолевавшей её временами апатии. Владимир внимательно её слушал, как способен слушать только любящий человек, для которого даже мельчайшее событие жизни любимой имеет большое значение.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Елизавета держала в руках заветный документ, свидетельствующий о том, что князь Дмитрий Кириллович Ворожеев более не является её супругом.

Наконец-то она свободна! Она закрыла глаза и перед ней пронеслась её жизнь в этом ненавистном браке: все её обиды, разочарования, слезы и унижения. Некоторые неприятные и скверные эпизоды её жизни восстали из руин прошлого и обратили на неё свои отвратительные лики. Но если раньше подобные лики вызывали у неё боль и обиду, то сейчас – месть.

Сколько же боли причинил ей этот человек! И эта боль не давала ей покоя. Желание отомстить на протяжении долгих лет не покидало Елизавету. И хотя ей удалось возвыситься над своим мужем и даже подчинить его, но в своей мести она не чувствовала себя полностью удовлетворенной. Ей хотелось растоптать его так, как он всегда топтал её.

В суровых и мрачных стенах следственного изолятора в комнате для посещений Елизавета ожидала своего бывшего супруга, чтобы сообщить ему то, что она скрывала от него все годы их брака.

В сопровождении конвоя Ворожеева привели в камеру для посещений и посадили напротив Елизаветы. Затем по просьбе Елизаветы конвоиры удалились, оставив наедине двух непримиримых врагов, которых разделяла железная решетка. Для арестанта Ворожеев выглядел не так плохо, как ожидала Елизавета. Ни следов страданий, ни бледности на его лице она не обнаружила. Мало того, едва он увидел её, как его лицо расплылось в улыбке насмешливой и шутовской, которая была так ненавистна Елизавете.

– Bonjour, mon epouse chere26, – своим обычным насмешливым тоном приветствовал он её. – Вы пришли навестить меня в этом грязном и отвратительном месте? Как это мило с вашей стороны! Я тронут!

– К моему великому счастью, я уже не ваша супруга, – надменно произнесла она. – И вот документ, свидетельствующий об этом.

– Comme cela malhonnetement et perfidement!27 – упрекнул её он, скорчив презрительную гримасу. – Стоило мне попасть в беду, как вы немедленно воспользовались этим. Вы бросили меня на произвол судьбы в этом грязном и отвратительном месте. Вместо того, чтобы поддерживать меня в моем, точнее – в нашем несчастье, как того нам велит супружеский долг, вы подло отреклись от меня. Куда девалась ваша честность и порядочность, моя обожаемая Эльза, я уже не говорю о простом христианском милосердии?

– Кто мне читает нравоучения о честности и порядочности? – возмутилась она. – Двоеженец, мошенник, вор и душегуб!

– Вы не должны верить всем этим гадостям, в которых меня обвиняют, сделав невинное лицо, произнес он. – Я невиновен. Меня незаслуженно отправляют на каторгу.

– Каторга – это самая малость, которую ты заслуживаешь за то зло, что ты причинил другим. Тяжелая работа, суровые условия жизни пойдут тебе на пользу. Однако я пришла сюда не затем, чтобы позлорадствовать или посмеяться. Хотя ты всегда смеялся надо мной, словно над глупым и ничтожным созданием, и сейчас мне представилась возможность ответить тебе тем же, но я этого делать не буду.

– А зачем же вы пришли, моя обожаемая Эльза, позвольте полюбопытствовать?

– Затем, чтобы сообщить тебе нечто, о чем ты даже не подозреваешь.

– Как интересно! Нечто, о чем я даже не подозреваю. Что же это такое? Я прямо весь сгораю от любопытства!

– Насмешничаешь! Что ж, смейся! Пока. Потому что после, когда я сообщу тебе это, ты вряд ли сможешь смеяться.

– Я ещё больше сгораю от любопытства! Сообщи же мне скорей!

– Ты всегда считал меня до тошноты правильной, – начала Елизавета. Ты называл меня "святошей" и при этом кисло кривил губы. Ты без всякого зазрения совести нередко повторял мне, что как женщина и как мать я никуда не годна. Ты не скрывал от меня свои любовные похождения. Более того, иногда ты словно нарочно при мне упоминал о них, демонстрируя тем самым свое пренебрежительное отношение ко мне. Ты ни во что меня не ставил, смеялся надо мной, топтал мою душу, а я страдала от этого. Ты причинял мне боль, но самое отвратительное, что моя боль приносила тебе наслаждение!

– О, моя драгоценная Эльза, – демонстративно зевнул Ворожеев. – Какая отменная проповедь! Только не надо её продолжать, ибо её суть я уже уловил. Я был для тебя плохим мужем. Каюсь!

– Ты считал и, пожалуй, до сих пор считаешь, что я была тебе верна, хоть и ненавидела тебя, – продолжала Елизавета, не обращая внимания на его ехидство. – И ты даже не подозреваешь о том, что в моей жизни был другой мужчина. И не просто был! В его объятиях я испытала истинное наслаждение. Именно от этого мужчины я родила Алексиса.

Громкий хохот Ворожеева прервал её.

– Что за чушь! – пренебрежительно фыркнул он. – Какой блеф! Ты пытаешься уверить меня, что Алексис не мой сын?

– Я не пытаюсь уверить, – без тени смятения заявила она, – потому что так оно и есть. Он не твой сын!

– Он родился через девять месяцев после нашего брака. А в то время ты меня любила и всегда была при мне.

– Если ты хорошо посчитаешь, то обнаружишь, что он родился не через девять месяцев, а через восемь.

– И что это значит? – вызывающе спросил Ворожеев.

Елизавета почувствовала, что в нем закипает гнев. И это принесло ей наслаждение.

– А то, что он был зачат до нашего брака, – спокойно заявила она, другим мужчиной.

– Вздор! Не было никакого другого мужчины! И тем более до нашего брака. Ты забыла, что до нашего брака ты воспитывалась в Смольном институте? А там не было никаких мужчин. Другой мужчина! Какая чушь! Да ты даже на расстояние пушечного выстрела не приближалась к мужчине! А коли приближалась, то в присутствии своей маменьки – этой старой интриганки, которая меня сюда засадила! А восемь месяцев – это ничего не значит! Дети иногда рождаются раньше срока.

– Но не в этом случае, – возразила Елизавета.

– Однако позволь, моя дорогая Эльза, но ты была девственницей в нашу первую брачную ночь! – отчаянно отбивался он. – Я это точно помню!

– А ты помнишь, в каком был состоянии в нашу первую брачную ночь? парировала она. – Если нет, то я тебе напомню. Ты был пьян. Ты грубо и бесцеремонно овладел мной и уснул мертвецким сном. Это было достойно грязного, похотливого самца, а не дворянина высокого происхождения.

– В каком бы я ни был состоянии, я бы обнаружил, что до меня тебя уже кто-то лишил невинности. Я знаю в этом толк. У меня было много женщин!

– Но ты ничего не обнаружил.

– Ты лжешь!

– Я познакомилась с тем мужчиной на... – продолжала Елизавета представлять ему новые факты его лжеотцовства. – Впрочем, неважно где именно и при каких обстоятельствах я познакомилась с тем мужчиной. Важно, что он сумел очаровать меня настолько, что я в тот же вечер нашего знакомства ему отдалась. Маменька, разумеется, ничего об этом не знала и не знает до сих пор. Это обстоятельство свершилось в таком месте, куда она ни за что не дозволила бы мне пойти. Я пробралась туда тайно. Я вышла из дома поздно вечером, а вернулась только рано утром. Я была очень осторожна. Никому даже не пришло в голову, что я не ночевала дома.

– Пробралась тайно, говоришь? В какое-то запретное место? – с недоверчивой ухмылкой принялся уточнять он. – И там отдалась кому-то в первый же вечер знакомства? И старая интриганка ничего об этом не знала? Я не настолько идиот, чтобы в это поверить!

– Еще какой идиот! – презрительно усмехнулась Елизавета. – К тому же рогоносец! И хотя у тебя одни рога, но зато какие! Крепкие и тяжелые. Такие рога стоят сотни моих!

– У тебя ничего не выйдет! – из последних сил сохраняя невозмутимость, произнес Ворожеев.

– Когда-то ты тоже считал, что у меня ничего не выйдет с разводом, напомнила Елизавета. – И вот, я разведена.

– Это совсем другое. К тому же, тебе помогли обстоятельства. Эльза, ну перестань нести этот нелепый бред! Я же хорошо тебя знаю. Ты никогда не сделала бы того, о чем говоришь!

– Возможно! – резко ответила Елизавета. – И даже наверняка я бы этого не сделала! Но я была в глубоком отчаянии! Я узнала, какой ты есть на самом деле. Что ты не тот обходительный и влюбленный человек, окруживший меня своим вниманием, а бессовестный лицемер и распущенный мерзавец. Более того, я увидела собственными глазами тебя в борделе со шлюхой! Есть от чего прийти в отчаяние! А в порыве отчаяния человек способен сделать даже то, на что, казалось бы, он не способен. И потом, тот мужчина был таким внимательным, нежным, заботливым. А мне тогда это было так необходимо!

– Ты лжешь!

– Как думаешь, почему я вышла за тебя замуж? Если ты сейчас пороешься в своей памяти, то, возможно, вспомнишь, что примерно за месяц до нашей свадьбы я вдруг стала как-то странно себя вести. Я отказывалась видеться с тобой и даже чуть было не расторгла нашу помолвку. А потом перед самой свадьбой неожиданно переменилась. Дело в том, что я обнаружила, что беременна. Ну, сам понимаешь, дело весьма щекотливое. Оно затрагивало мою честь, да и не только честь, но и мое будущее. И нужно было как-то выкручиваться. О том мужчине я ничего не знала. И тогда мне пришлось выйти замуж за тебя. А как иначе я могла скрыть свое ночное похождение?

– Грязная потаскуха! – вне себя от ярости воскликнул Ворожеев.

– По сей бурной реакции, я могу судить, что ты начинаешь мне верить, с нотками ехидства произнесла Елизавета.

– Нет! Я не верю ни единому твоему слову! – возразил он, стараясь не признавать свое поражение. – Все это блеф! И меня он выводит из себя!

– А ведь Алексис совсем не похож на тебя: ни внешностью, ни характером, ни повадками. И ты сам не раз признавал это.

– Он полное твое подобие, – с ненавистью произнес он. – Ты сделала его под стать себе.

– Если бы он, действительно, был твоим сыном, не думаю, что мне удалось бы сделать его таким, какой он есть сейчас. Твои качества все равно рано или поздно дали о себе знать. А теперь, поразмысли над тем, что я тебе сейчас рассказала. Сопоставь все факты. Хотя, я думаю, в душе ты уже понял, что Алексис не твой сын, только не желаешь открыто признать это.

– Дрянь! Мерзкая потаскуха! Как я тебя ненавижу! – трясясь от ярости, закричал он.

– Это чувство полностью взаимно! – сохраняя хладнокровие, несмотря на его оскорбления, ответила она.

– Ты пожалеешь об этом! Ты заплатишь мне за все! Моя каторга не вечна. Однажды я вернусь. И тогда берегись! Вы все мне заплатите! И эта старая интриганка, и эта дурочка Солевина, возомнившая из себя ровню мне, и этот твой адвокатишка, но больше других – ты!

На его громкие, угрожающие крики вбежали конвоиры. Они схватили его с двух сторон и заломили ему руки за спину. Сквозь железную решетку его бывшая супруга наблюдала за этой сценой. Внешне Елизавета казалась спокойной, но внутри неё осело какое-то жуткое ощущение от всей этой обстановки, от угроз и криков. Она подумала, что однажды этот человек, действительно, вернется, и что в своей мести он способен быть поистине ужасным. Он она тут же постаралась отбросить эти мысли, заменив их другими: вряд ли что-то существенное против неё и её семьи способен сделать бывший каторжанин, лишенный всех прав состояния, и потом, он вернется ещё нескоро.

Елизавета не заметила, как к ней подошел Корнаев и спросил:

– Вы в порядке, сударыня?

– Да, я в порядке, – ответила она. – Князь немного разбушевался. Выражает свое недовольство мной. Пойдемте отсюда, господин Корнаев.

Они вышли из камеры для посещений и направились по коридору. До них донесся дикий вопль Ворожеева, переполненный гневом и ненавистью. Странное чувство охватило Елизавету, когда она услышала этот вопль. Этот вопль словно очистил её от всей той грязи, которой Ворожеев обливал её на протяжении долгих лет супружества. В её глазах засветилось торжество, а на губах заиграла легкая победная улыбка.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Шалуевское имение, принадлежащее Елизавете и её сыну Алексису, было расположено в благоприятном черноземном районе. Это было красивое и спокойное место. С одной стороны, поля, засеянные клевером, маком и овощными культурами; с другой, березово-осиновый лес; и внутри этого леса, ревниво спрятанное от посторонних глаз, удивительно чистое озеро.

Что касается непосредственно особняка, то это было светло-серое здание, построенное ещё во времена Екатерины II, и с тех пор почти не подвергшееся каким-либо архитектурным изменениям. Здание сумело полностью сохранить стиль своего времени, не смешав его ни с ампиром, особо модным в начале девятнадцатого века, ни с готикой 30-х годов, ни с какими-либо другими входящими в моду стилями. И хотя здание с момента постройки не подвергалось реконструкции или капитальному ремонту, оно находилось в довольно нормальном состоянии, что свидетельствовало об аккуратности его хозяев.

Алексис любил приезжать в имение, особенно летом. И любому, кто хоть сколько-нибудь ценит очарование природы, чистый воздух и деревенскую отрешенность, было бы понятно – почему. Но на этот раз он задержался в имении на довольно продолжительное время. Уже стояла поздняя осень. Урожай был весь собран, трава скошена, вода в озере день ото дня становилась все холоднее, да и погода была такая, что только в особняке у камина просиживать.

Именно в описываемую пору Елизавета и Владимир приехали в имение с целью увидеть своего сына. С того времени, как Алексис узнал, что граф Владимир Елисеевич Вольшанский его отец, а граф Вольшанский узнал, что Алексис Ворожеев его сын, прошло около трех месяцев. Но отец и сын так и не имели возможности поговорить друг с другом по душам.

Алексис радушно встретил дорогих гостей. Он горячо обнял Елизавету и дружелюбно улыбнулся Владимиру.

– Матушка, как я рад вас видеть! Добро пожаловать в наше имение!

Алексис немного смутился. Он не знал, как теперь следует обращаться к графу Вольшанскому. Он не мог обратиться к нему как прежде – "граф", и в то же время не мог сказать ему – "отец". И поэтому, он решил для себя первое время пока обойтись без обращения.

– Как тебе живется в имении? – поинтересовалась Елизавета.

– Неплохо, – ответил Алексис. – Спокойно и умиротворенно. Вот, на досуге занимаюсь чтением. Последнее время увлекся античной и современной философией. Впервые для себя обнаружил, что в ней много занимательного. А что у вас?

– У нас для тебя новость, – сообщила Елизавета, и её лицо при этом осветилось радостью. – Через пять дней состоится наше венчание.

– Вот как! Я очень рад за вас!

– Церемония будет очень скромной, – продолжала она. – Для всех наше венчание – тайна. Я не сообщила ничего твоей бабушке. Я опасаюсь, если она узнает, то непременно попытается что-то сделать, чтобы помешать этому венчанию. Никто из прислуги даже об этом не знает.

– Пожалуй, это правильно, – согласился Алексис. – Если бабушка узнает о венчании, то еще, не приведи Господь, ворвется в церковь со свитой и потребует прекратить церемонию, или задумает похищение. От неё можно всего ожидать!

– И ещё мы боимся недовольства со стороны духовного ведомства, прибавила она. – Ведь я только что развелась, и вот – снова под венец. Любой шум может все разрушить.

– Это верно.

– И хотя наше венчание будет напоминать скорее какой-то ритуальный обряд, нежели истинное венчание, – подытожила она, – но оно очень важно для нас. И мы хотели бы, чтобы ты присутствовал на нем.

– Если для вас это важно, то важно и для меня, – ответил Алексис.

– Благодарю тебя, милый. А теперь, с тобой бы хотел поговорить...

Подобно своему сыну Елизавета так же смутилась, не зная, что ей следует в данной ситуации сказать: "твой отец" или "граф Вольшанский". И подобно своему сыну она решила ничего не говорить. Она подвела отца и сына друг к другу и торжественной интонацией голоса, которую несколько смягчили нежные нотки, произнесла:

– Я думаю, вам нужно многое сказать друг другу. А я пока ненадолго вас оставлю.

Она ушла, оставив отца и сына наедине друг с другом. Алексис жестом предложил Владимиру присесть на диван, расположенный напротив камина. Владимир присел на один край, Алексис – на другой. Некоторое время они молчали, затем Владимир первый произнес:

– Никогда не думал, что со мной такое может случиться! Вдруг после стольких лет узнать о том, что у тебя есть сын, да ещё такой взрослый. Для меня это было огромной неожиданностью! Впрочем, для вас было не менее неожиданно узнать, что вы не сын князя Ворожеева!