Текст книги "Маски сброшены"

Автор книги: Мариена Ранель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Именно от Антипа княгиня Шалуева узнала о "неизвестной болезни", неожиданно постигшей Елизавету. Элеонора Львовна сидела в своем кабинете в высоком кресле и с важным видом разбирала какие-то письма и бумаги, когда Антип сообщил ей эту новость.

– Моя дочь серьезно больна? – удивленно переспросила Элеонора Львовна. – Но с чего это вдруг?

– Их сиятельство Елизавета Алексеевна вчера вечером почувствовали себя очень плохо и даже потеряли сознание. Молодой барин Алексей Дмитриевич очень перепугались за свою маменьку. Меня послали за доктором.

– Ну? И... – нетерпеливо произнесла Элеонора Львовна.

– Я привез доктора. Гнал изо всех сил. Едва ось у коляски выдержала. А то, не приведи Господь, сломалась бы по дороге, и пришлось бы...

– Эти подробности меня не интересуют, – пренебрежительно произнесла она. – Что за болезнь у моей дочери?

– Не могу знать, ваше сиятельство, – виновато развел руками Антип.

– Что же ты не попытался узнать? – упрекнула она.

– Я пытался. Да никто ничего не говорит. Их сиятельство Елизавета Алексеевна только сегодня утром пришли в себя. Молодой барин Алексей Дмитриевич распорядились, чтобы никто не заходил в покои их сиятельства, а сами куда-то уехали. Их сиятельство очень слаба и ещё не выходили из своих покоев. А еду им собственноручно готовит их горничная и никому не дозволяет к ней притрагиваться. Так распорядились молодой барин.

Княгиня Шалуева отложила в сторону бумаги. В словах Антипа она почувствовала какую-то опасность. Она медленно выпрямилась и странным взглядом, от которого веяло холодом, посмотрела на него.

– Почему? Что все это значит? – спросила она.

– Да разве ж я знаю, ваше сиятельство? Мы люди подневольные. Господа с нами не делятся. Они только отдают распоряжения, а наше дело – исполнять. Правда, сказывают, будто...

Антип в нерешительности остановился.

– Ну и что же ты замолчал? – нетерпеливо произнесла Элеонора Львовна.

– Сказывают, будто Елизавету Алексеевну пытались отравить.

– Откуда тебе сие ведомо?

– Конечно, все что говорят господа – не наше дело, – замялся Антип. А коли их разговор случайно долетит до нас, мы не должны брать его в толк.

– Говори же! – прикрикнула она.

– Я случайно слышал, как доктор говорил что-то о яде с молодым барином и их сиятельством графом Вольшанским.

– С графом Вольшанским? – удивленно переспросила княгиня Элеонора Львовна. – С каким ещё графом Вольшанским?

– Это знатный господин, который ныне в чести у их сиятельства, объяснил он.

– Что значит: в чести? – возмущенно произнесла она.

– Их сиятельство Елизавета Алексеевна жалует этого господина своим вниманием. Последние дни они много времени проводят вместе с этим господином.

– Уж не появился ли любовник у нее? – задумчиво и вполголоса произнесла Элеонора Львовна, затем небрежно бросила вопрос Антипу: – Откуда он взялся – этот граф?

– Не могу знать, ваше сиятельство, – ответил тот. – Мы люди подневольные. Нам неведомо, откуда приходят господа, у куда потом уходят; с делами ли пожалуют аль безо всяких дел. Наше дело – отвезти, привезти, с поручением съездить. Только вот в последнее время их сиятельству почти без надобности мои услуги. Они все на экипажах этого господина разъезжают. А молодой барин все больше собственными силами управляются.

– Почему ты мне говоришь об этом только сейчас?

– Простите, ваше сиятельство, – виновато произнес Антип. – Откуда же мне было знать, что вас интересует этот господин?

– Меня интересуют все, с кем водит знакомство моя дочь и мой внук. И уж тем более все, кого они у себя принимают.

– Они со многими водят знакомство и многих у себя принимают. Взять хотя бы эту мадмуазель Софи из дамской лавки. Ну почто барыне водиться с этой лавочницей? А нет! Принимает её, словно свою подругу. Или этот господин Корнаев. Не нравится он мне: все выведывает, выспрашивает, и все со своими советами к их сиятельству. А недели две назад даже сам Дмитрий Кириллович были у их сиятельства.

– А ему что понадобилось? – удивилась Элеонора Львовна.

– Не могу знать. Только их сиятельство Елизавета Алексеевна очень гневались из-за этого, потому как Дмитрий Кириллович появились там без их дозволения.

– Ты хочешь сказать, что он тайно проник в её дом? – с тревогой в голосе произнесла Элеонора Львовна.

– Именно. Да ещё ночью.

– Почему ты мне раньше об этом не сказал? – возмутилась Элеонора Львовна. – И вообще, почему ты столько важных вещей от меня утаивал?

– Простите, ваше сиятельство, – ещё раз извинился Антип. – Откуда ж мне было сообразить, что это важные вещи? Я человек неграмотный и бестолковый.

– Моя дочь водит какие-то сомнительные знакомства, а тебе кажется это неважным!

– Но Дмитрий Кириллович – муж их сиятельства, – робко возразил Антип.

– Он ещё хуже всякого сомнительного знакомого!

– Простите, ваше сиятельство.

– Ну что заладил одно и то же! – раздраженно воскликнула она.

"Простите", – чуть было не сказал он, но только открыл рот и тут же его закрыл.

– Ладно, – сменив раздраженный тон на более спокойный, произнесла Элеонора Львовна. – Ступай. Не хотелось бы, чтобы твое продолжительное отсутствие кто-то обнаружил. Впрочем, там сейчас не до тебя.

Антип немедленно удалился, а она осталась одна в своем кабинете.

После разговора с Антипом княгиню Элеонору Львовну охватило жуткое беспокойство. Кто-то пытался отравить её дочь! Даже в своих самых худших предположениях такого она предвидеть никак не могла. И кто мог на такое пойти? Кто заинтересован в том, чтобы Елизавета Ворожеева оставила мир живых? Для кого она может представлять опасность? На все эти вопросы ответ был один: князь Ворожеев. Однако этот ответ был крайне неприятен княгине Элеоноре Львовне, к тому же содержал упрек и обвинение. И признать этот ответ она готова была в последнюю очередь. Она не желала обвинять себя и давать на растерзание своей совести. Ведь именно из-за этого человека она рассорилась с дочерью. Именно его она выбрала в супруги своей дочери. И, возможно, именно он едва не лишил её дочери.

Княгиню Шалуеву вряд ли можно было назвать образцовой матерью, особенно если принимать во внимание все те манипуляции, которым она подвергала дочь, зачастую не заботясь ни о её благополучии, ни о её душевном спокойствии. Едва ли случалось такое, что княгиня Шалуева проявляла нежность и уступчивость по отношению к дочери. Всегда строгая, холодная и отстраненная, Элеонора Львовна, казалось, была не способна на какие-то теплые чувства. И все же она любила дочь. Только её любовь была спрятана где-то глубоко в душе. Все её материнские порывы были направлены на то, чтобы поучать и вести постоянный контроль за поступками и повадками дочери.

"А что если моя дочь умирает?" – пролетела в голове княгини Шалуевой мрачная мысль.

Она побледнела и медленно опустилась на кресло. Она прислонила руки к голове и сделала глубокий вдох, словно ей не хватало воздуха.

"Ну нет! – тут же взяла она себя в руки. – Хватит строить догадки! Нужно самой съездить к ней и все разузнать!"

Она резко встала, взяла колокольчик и принялась что есть силы трезвонить.

"А что если этот дурень Антип все преувеличил или неправильно понял? пролетела в её голове другая мысль. – И мою дочь никто не собирался отравлять, она всего лишь плохо себя почувствовала".

В кабинет княгини Шалуевой вошел её мажордом и почтительно остановился.

– Звали, ваше сиятельство? – спросил он.

– Да, – подтвердила она. – Вели заложить экипаж. Я собираюсь навестить свою дочь.

Примерно через час экипаж княгини Элеоноры Львовны подъехал к дому Елизаветы. Элеонора Львовна, опираясь на руку своего кучера, вышла из кареты. Дворецкий Елизаветы, сразу же узнавший в приехавшей даме мать своей госпожи, почтительно открыл перед ней двери дома и пропустил её во внутрь. Элеонора Львовна небрежно вручила ему свою трость и накидку и направилась в покои дочери. У дверей её покоев она увидела Анфису.

– Эй, как там тебя? Анфиса? Где сейчас твоя госпожа? – надменно спросила Элеонора Львовна. – Мне необходимо её видеть.

– Они в своей спальне, – ответила Анфиса. – Только вам лучше не тревожить их – они очень больны.

Элеонора Львовна обдала горничную презрительно-холодным взглядом и пошла дальше, не обращая внимания на это предостережение.

– И молодой барин велели никого не впускать в их спальню, – прибавила Анфиса, смело преграждая ей дорогу.

– Что ты там такое пролепетала? – с возмущением и высокомерием сказала Элеонора Львовна. – Я её мать. Прочь с дороги!

Она отодвинула локтем стоящую на её пути горничную и прошла вперед. В этот момент дверь спальни Елизаветы распахнулась и вышла она сама. На ней был шелковый пеньюар, надетый поверх ночной рубашки. Следы недуга Елизаветы были очевидны: болезненная бледность, круги под глазами, язвы на губах и странная сыпь на шее и руках. Кроме того, Елизавета была очень слаба и едва держалась на ногах. Появление дочери, а, особенно, её болезненный вид, смягчил разгневанную мать. Возмущение, раздражение и гнев Элеоноры Львовны переменились на растерянность и виноватую покорность. Она уставилась на дочь, не зная, какие слова сказать.

– Здравствуйте, маменька, – слабым голосом промолвила Елизавета. – Не нужно обижать мою горничную. Она заботится обо мне.

Горничная Анфиса подскочила к госпоже и своей крепкой рукой обхватила её ослабленный стан.

– Ну что же вы поднялись с постели, барыня! – с ласковым упреком сказала Анфиса. – Вы так слабы!

– Не беспокойся, – сказала Елизавета. – Мне нужно поговорить с маменькой. Оставь нас, пожалуйста, наедине. И не бойся, я не упаду.

– Хорошо, барыня, – послушно сказала горничная, осторожно убирая свою руку, поддерживающую госпожу.

– Пройдемте, маменька, в мою спальню, – предложила Елизавета.

Элеонора Львовна молча и безропотно прошла за ней в её спальню и плотно закрыла за собой дверь.

– У тебя заботливая горничная, – отметила Элеонора Львовна. – Однако это нехорошо, что она не впускает к тебе родную мать.

– Извините, что принимаю вас таким образом и в таком виде, произнесла Елизавета, – но я плохо себя чувствую.

– Я это вижу, – сочувственно произнесла Элеонора Львовна.

– Чем я обязана вашему визиту? – поинтересовалась Елизавета.

Тон её был холодным, но вежливым.

– Ты бы легла постель, – предложила мать. – Едва на ногах держишься. Давай, я тебе помогу.

Она крепко взяла дочь под локоть и помогла добраться до постели, затем усадила её поудобнее и поправила подушки. Сама же устроилась в кресле, напротив нее.

– Чем я обязана таким переменам? – удивленно спросила Елизавета. Помнится, в последнюю нашу встречу вы сказали, что постараетесь забыть о моем существовании. А также сказали, что двери вашего дома навсегда закроются передо мной, если я разведусь с князем.

– Но ты с ним пока ещё не развелась, – заметила мать.

– Но я не переменила своего решения. Сейчас более, чем когда-либо я желаю развестись.

– Почему сейчас более, чем когда-либо? – поинтересовалась мать. – У тебя появился мужчина?

Елизавета внимательно посмотрела на нее, пытаясь определить по выражению её лица: известно ли ей что-либо о графе Вольшанском, а если известно, то что именно.

– А что если и так? – неопределенно ответила Елизавета. – Разве не вы мне это посоветовали?

– Стало быть, твое решение развестись с мужем связано с другим мужчиной? – сделала вывод Элеонора Львовна. – Но это же глупо: идти на такие жертвы ради мужчины, пусть даже очень замечательного.

– Развод для меня не жертва, а избавление. И я иду на него только ради себя. Но если вы пришли ко мне затем, чтобы, как в прошлый раз, говорить о разводе и моих отношениях с мужем, то вы напрасно теряете время. Я отказываюсь вас слушать. Эта тема исчерпана.

– Нет, я пришла не за этим, – возразила мать. – Я пришла, чтобы справиться о твоем здоровье. Я узнала, что ты больна.

– С какой быстротой разносятся слухи! – поразилась Елизавета. Впрочем, сколько я себя помню, вы всегда были в курсе всего и обо всем узнавали в первую очередь. Нужно отдать должное вашим источникам осведомления.

– Я очень беспокоюсь о тебе, Елизавета. Тебе угрожает опасность.

В интонации её голоса, действительно, чувствовалось искреннее беспокойство.

– Опасность, – медленно протянула Елизавета. – Как странно! Вы первая, маменька, кто вслух произнес это слово. До сих пор никто со мной не обмолвился об опасности, хотя это ясно, что её дух витает вокруг меня. Это ясно из чрезмерной бдительности моего сына и моих слуг и, наконец, из странности моей болезни. Но все либо боятся признать её существование либо берегут меня от излишних волнений. А я слишком слаба и раздавлена, чтобы самой разобраться во всем этом. Может быть, вы поможете мне, маменька?

– Я сама едва ли что-то знаю.

– Полно, маменька! Вы знаете многое, иначе вы не говорили бы с такой уверенностью об опасности. Только что вы были так искренны, не будьте же снова фальшивы. На мою жизнь покушались, не так ли?

– Похоже, что так, – вынуждена была признать княгиня Элеонора Львовна.

– И вам известно, кто?

– Нет, – возразила Элеонора Львовна. – Этого мне неизвестно.

Если бы Елизавета была в своем обычном состоянии, она уловила бы волнение и неискренность в голосе матери, словно та что-то скрывала. Но внимание Елизаветы было рассеянным под влиянием плохого самочувствия.

– А что вам известно? – спросила дочь.

– Это был яд. Только какой яд и как он попал к тебе, я не знаю.

Громкий голос Алексиса, неожиданно появившегося в покоях Елизаветы, бесцеремонно вторгся в их разговор.

– О! Да тут, кажется, говорят о ядах! – воскликнул он. – Весьма занимательная тема!

Обе дамы вздрогнули от неожиданности и обратили свои лица на него. Они были изумлены и немного встревожены его поведением. Всегда тактичный, деликатный и сдержанный в эмоциях Алексей Дмитриевич Ворожеев, не позволял себе подобных невоспитанных выходок. Но ещё более, нежели его поведением они были изумлены и встревожены его видом. Дрожащие руки, взлохмаченные волосы, истерическая мимика лица и боль в глазах – все это говорило о том, что произошло нечто ужасное.

– Добрый вечер, бабушка! – с напускной торжественностью приветствовал Алексис княгиню Элеонору Львовну. – Давно не имел чести вас видеть. Как вы поживаете? Выглядите вы хорошо. А чувствуете себя как? Наверное, тоже неплохо. И каких-либо признаков, что вам не дает покоя совесть, не видно. И то, что ваша дочь находится... Однако как вы узнали о её болезни? Впрочем, какое это имеет значение? Вы всегда были в курсе всего. А коли вы были в курсе всего, то тогда, двадцать лет назад, вы, должно быть, знали, что собой представлял человек, которому вручали свою дочь. Вы наверняка знали о всех грешках, которые за ним водились. Вы не допустили бы даже малейшего пробела сведений о нем. И зная все это, вы с легким сердцем отдали самое чистое и благородное существо в руки этого ничтожества. Вы сделали несчастной свою дочь! Вы обрекли её на вечный ад! И если она сейчас в таком состоянии, в этом имеется и ваша вина.

В другое время княгиня Элеонора Львовна не стала бы выслушивать подобные обвинения в свой адрес. Она поступила бы примерно так: назвала бы внука "нахалом" или "невоспитанным грубияном", гордо встала бы с кресла и ушла, продемонстрировав обиду и возмущение. Но сейчас она на удивление Елизаветы не попыталась ни прервать его, ни возразить ему.

– Алексис, что с тобой? – с испугом и недоумением спросила Елизавета. – Ты никогда не позволял себе так разговаривать с бабушкой.

– Сейчас я похож на своего отца, не так ли, матушка? Во мне вдруг заговорили: его грубость, его нахальство и его бестактность. Увы, к моему великому несчастью, во мне помимо вашей крови течет и его кровь. И с этим ничего нельзя поделать. Я проклят! Я дитя двух врагов! Мы все прокляты! И это оттого, что мы связаны с этим человеком родственными узами. Но более других проклят я!

– Не говори так, прошу тебя! – слабым страдальческим голосом произнесла Елизавета.

– Простите меня, матушка! – с нежностью произнес Алексис, и голос его дрогнул. – Вы и без того очень слабы, а я делаю вам ещё хуже.

Он уткнулся лбом в материнское плечо, словно ребенок, ищущий утешения. Елизавета нежно обняла его, и под действием её нежности его тело стало сотрясаться от вырывающихся наружу рыданий.

– Мне так плохо, матушка! Я не могу представить, что было бы, если бы вас вчера не удалось спасти! Я очень люблю вас. И если он снова попытается причинить вам зло, я убью его. Пусть я стану отцеубийцей, пусть меня постигнет самая страшная божья кара, пусть надо мной навечно нависнет проклятие, но я сделаю это!

Княгиня Элеонора Львовна, безмолвная и холодная, как статуя, со стороны наблюдала за этой душераздирающей сценой. По её каменному выражению лица невозможно было определить, какие чувства она испытывала. Но в её глазах горел какой-то странный огонь. Она медленно поднялась с кресла и тихо вышла из спальни дочери, быть может, первый раз в жизни оставив свой уход незамеченным.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Доктор Валериан Макарович Мохин, по долгу врачевания пришедший проведать Елизавету, невольно застал душераздирающий нервный срыв Алексиса.

– Доктор, умоляю вас! – слабым, дрожащим голосом промолвила Елизавета.

Ее испуганно-вопрошающий взгляд, обращенный к нему, дополнил её слова. В этом взгляде доктор прочел: "Он так страдает! Сделайте что-нибудь, чтобы остановить эту невыносимую истерию! Кроме вас некому!" Подобный призыв о помощи читался не только в её взгляде, но и в каждом восклицании, жесте, всхлипывании молодого человека. Во всяком случае доктору не потребовалось каких-то дополнительных объяснений, чтобы понять, что от него требуется.

Не сказав ни слова, доктор подошел к Алексису и резким движением ударил его по щеке. Алексис упал на находящееся сбоку от него кресло. Его истерия прекратилась, однако он все ещё продолжал тяжело и прерывисто дышать. Встретившись лицом к лицу с доктором, он поморщился, то ли оттого, что ему пришлось не по душе подобное обращение, то ли оттого, что испытывал стыд и неудобство перед посторонним человеком за свое неконтролируемое поведение.

– Ну вот и все! – произнес доктор.

Он открыл свой саквояж и достал из него маленький пузырек с какой-то жидкостью. Затем он взял со столика Елизаветы графин с чистой водой и стакан. Наполнив стакан на три четверти водой из графина и капнув в него несколько капель жидкости из пузырька, доктор протянул это питье Алексису.

– Примите! – произнес доктор. – Это вас успокоит.

– Спокойствие мне сейчас нужно меньше всего, – возразил Алексис.

– А я думаю, что как раз – наоборот. И ваша матушка, думаю, со мной согласна.

– Да, милый, – подтвердила Елизавета. – Послушай доктора.

Алексис с безразличным видом взял стакан и залпом выпил его содержимое.

– Напрасно вы считаете, будто мне это поможет, – с нервной усмешкой произнес Алексис. – Нет такого лекарства, которое бы могло избавить меня от этой боли. Эта боль крепко сидит в моей душе. Она повсюду! Она в моем сознании, в моем сердце! И изгнать её вряд ли кому-то под силу! Для этого нужно отнять у меня мою способность чувствовать, мыслить и запоминать. И тогда, возможно, не будет этой боли!

– Чувства, мысли, душевная боль, – с расстановкой произнес доктор. Именно это отличает человека от животного. И чем выше духовная сущность человека, тем сильнее его боль.

– Как это чудовищно! – воскликнул Алексис. – Легко живется тем, у кого бесчувственное сердце, у кого нет ни совести, ни чести. Таким, как...

Он не назвал князя Ворожеева, но от этого ему стало ещё больнее. Доктор склонился над ним и вполголоса, так чтобы его слов не слышала Елизавета, произнес:

– Я вас понимаю, сударь. Вам сейчас нелегко. Вчера вы едва не потеряли вашу матушку. Сегодня стало достоверно известно, что причина этого – яд. И все же постарайтесь взять себя в руки и успокоиться.

На его слова Алексис ответил недоверчивой гримасой, по которой можно было прочесть: "Сомневаюсь, что вы меня понимаете, доктор".

– Думаю, для вас неплохо было бы выпить чаю с травами, порекомендовал доктор, – закутаться в теплый плед и отлежаться.

Елизавета взяла со столика колокольчик и дрожащей, слабой рукой позвонила два раза. В сию же минуту в покои вбежала стоящая на страже Анфиса. Она уже давно слышала шум, крики, доносящиеся из покоев её госпожи, но войти без сигнала колокольчика не смела.

– Милая девушка, – обратился доктор к Анфисе. – Позаботьтесь о вашем молодом барине. Ему необходим покой. Приготовьте ему успокаивающий чай, уложите его в постель и посидите с ним немного, пока он не уснет.

Его слова оскорбили Алексиса. Он резко поднялся с кресла и с достоинством произнес:

– Я не нуждаюсь в няньках! И не желаю, чтобы со мной обращались, как с душевнобольным!

– Но, сударь!

– Я найду в себе силы, чтобы справиться со своей болью! Приношу вам свои извинения, доктор, за то, что вам пришлось стать свидетелем моего срыва. И благодарю вас за проявленную заботу обо мне. Оставайтесь с матушкой. Ей в данный момент ваша забота и ваша помощь более необходимы.

Он поклонился и твердым шагом вышел из покоев Елизаветы. Анфиса в нерешительности смотрела то на него, то на доктора, то на свою госпожу, как бы спрашивая: что ей делать?

– Присмотрите за ним! – сказал ей доктор.

Анфиса кивнула головой и вышла вслед за Алексисом.

Доктор Мохин взял стул, приставил его к кровати Елизаветы и присел на него.

– Ну-с, сударыня, – произнес он. – Теперь приступим к осмотру. Как вы себя чувствуете?

– Я никогда не видела его таким, – не отвечая на его вопрос, обеспокоенно произнесла Елизавета.

– Не беспокойтесь за своего сына. Он не болен, – могу вас заверить. Это следствие потрясения, нервы. Он очень страдает, – это верно! Но его состояние в целом не внушает мне особых опасений. Чего я не могу сказать о вас. Ваш сын верно заметил: в настоящий момент моя помощь более необходима вам, нежели ему. Итак, сударыня, как вы себя чувствуете?

– Не очень хорошо, – ответила Елизавета. – Ужасная слабость. Мое сознание словно плывет куда-то. И меня всю мутит.

– А боль? Боль в области живота есть?

– Есть. Но особо она меня не беспокоит. Общая слабость организма и дурнота чувствуются наиболее остро.

– Все точно-с.

– Доктор, что это был за яд? – напрямик спросила Елизавета.

– Откуда вам?.. – пробормотал он, несколько растерявшись от её неожиданного вопроса. – Впрочем, думаю, вам нужно это знать. Это был мышьяк.

– И я могла умереть?

– Вполне.

– А как вы узнали, что это было отравление, а не какая-нибудь болезнь?

– Я врач, – просто объяснил доктор Мохин. – И мне приходилось иметь дело с отравлениями. Правда, то были все больше случайные отравления: пищевыми продуктами, лекарствами, сомнительными плодами. С ядами и преступлениями я сталкивался лишь несколько раз. Но эти несколько раз оставили немало впечатлений.

– Примите мою огромную благодарность. Если бы не вы?..

– Благодарите не меня, а тех, кто вовремя забил тревогу. И особенно благодарите своего ангела-хранителя.

– Ангела-хранителя?

– Я имею в виду графа Вольшанского, – объяснил доктор Мохин. – У него оказались обширные познания в области токсикологии. И сии познания пришлись весьма полезны.

– Стало быть, графа Вольшанского? – приятно удивилась Елизавета.

– А я лишь выполнял свой долг. А теперь, позвольте мне выполнить его до конца. Дайте мне вашу руку. Я возьму у вас немного крови.

Больная подала ему свою ослабленную руку. Пока доктор совершал процедуру взятия крови, Елизавета расспрашивала его о своем здоровье.

– Как скоро пойдет мое выздоровление? – поинтересовалась она.

– Все зависит оттого, насколько сильный у вас организм, чтобы противостоять яду, а также насколько хорошо вы будете следовать моим предписаниям.

– Я сделаю все, как вы скажете. Мне необходимо выздороветь как можно скорее!

– А вы шустры, сударыня! – улыбнулся доктор. – Впрочем, это очень даже хорошо. Больной должен стремиться к выздоровлению. В этом случае его выздоровление происходит быстрее. Ну-с, вот и все!

Он туго перебинтовал то место на руке, откуда брал кровь, затем осторожно опустил руку на подушку.

– Что мне следует делать? – спросила Елизавета.

– Ваш организм нуждается в восстановлении. Но поскольку больной организм, а тем более после отравления, плохо способен принимать пищу, то рекомендую вам сон и отдых. Как можно больше времени уделяйте сну. Выходите на свежий воздух, только не с целью совершения поездок, а исключительно для отдыха, и в пределах ваших владений. Старайтесь не переутомлять себя. Пейте больше жидкостей. По возможности – натуральные соки.

– Сделаю все в точности. А эти ужасные пятна на теле? Как быть с ними?

– Не беспокойтесь. С ними вы не останетесь, – заверил он. – Они постепенно пройдут. Я напишу вам состав мази. Пусть ваша девушка закажет её в аптеке. И смазывайте этой мазью те участки кожи, которые имеют пятна, сыпь. Думаю, раза два в день – достаточно.

– Хорошо, доктор.

– Ну-с, сударыня, – заключил он, – поскольку сказал я все, что касаемо вашего выздоровления, то позвольте мне покинуть вас. Все от меня зависящее я уже сделал, остальное – в раках Божьих. А вам советую прямо сейчас приступить к выполнению моих предписаний – немного поспать.

– Хорошо.

– И не беспокойтесь за вашего сына. У всех нас или у многих бывают нервные срывы. Конечно, сие очень неприятно. Но не катастрофично!

– Благодарю вас за все, доктор.

– Скорейшего вам выздоровления, – пожелал он.

Елизавета последовала предписаниям доктора сразу же после его ухода. Она укуталась в одеяло и закрыла глаза. Сон пришел к ней довольно быстро, вопреки перенесенным волнениям, тревогам и беспокойствам, обрушившимся на неё одним за другими. Видимо, ослабленность организма взяла верх над его возбудимостью.

Елизавета проспала несколько часов беспробудным сном и проснулась только вечером. О наступлении вечера её известил легкий полумрак в её покоях. Медленно и лениво она огляделась вокруг. У дверей она заметила стройный силуэт графа Вольшанского, тихими шагами направляющийся к ней.

– Я вас разбудил? – спросил он, заметив, что она не спит. – Простите меня, пожалуйста, Елизавета!

– Вы меня не разбудили, – заверила она.

– Я только хотел взглянуть на вас, воочию убедиться, что вы чувствуете себя лучше, – объяснил он причину своего появления в её покоях.

– Я чувствую себя лучше.

Его присутствие смущало её. Елизавета, как и всякая женщина, для которой внешний вид – превыше всего даже в часы тяжелой болезни и страшных потрясений, испытывала неловкость от своих растрепанных волос, выбившихся из ночного чепчика, от своей жуткой бледности, болезненных кругов под глазами и от своей полуодетости, а Владимир, как и всякий мужчина, не понимал этого. Для него не было ничего важнее здоровья любимой им женщины, которая ещё вчера была между жизнью и смертью. Он готов был преклонить перед ней колени, словно перед божеством, и воздать ей благодарность за то, что она осталась жива, нисколько не обращая внимания ни на её растрепанные волосы, ни на бледность, ни на круги под глазами. Тем более, что в полумраке комнаты этих деталей, представляющих для Елизаветы важность, было не очень-то заметно. Но так уж устроены женщины! Когда они находятся во власти болезни, им кажется, что они лишаются своего главного оружия очарования. Не дай бог влюбленным в них мужчинам увидеть их неприбранными и непривлекательными! Женщины не понимают, что болезнь, как, впрочем, и любая угрожающая жизни опасность, дает им другое, не менее главное оружие значимость для влюбленных в них мужчин. Ибо нет ничего важнее, чем страх потерять любимого человека.

– Вы не возражаете, если я немного посижу подле вас? – вежливым и почти умоляющим голосом произнес Владимир.

Елизавета не ответила ему. Она не знала, что ему ответить, потому как не могла разобраться, чего на самом деле желает: чтобы он ушел или чтобы он остался. Поначалу ей хотелось, чтобы он ушел, дабы его присутствие не смущало её. Но его голос, словно приятный, теплый ручеек, проник в её душу и заставил забыть о нелепом смущении. И тогда ей захотелось, чтобы он остался.

– Простите меня, – произнес Владимир, трактуя её молчание не в свою пользу. – Я все понял. Хорошо, в другой раз. Я удаляюсь.

Он развернулся, чтобы уйти.

– Подождите! – остановила его Елизавета. – Вы можете остаться. Если, конечно, мой жалкий вид не внушает вам неприязни.

– Как вы можете так говорить! – возмутился Владимир, бросив на неё взгляд, полный упрека, обиды и боли.

Полумрак помешал Елизавете четко увидеть этот взгляд, но не помешал почувствовать его. И подобно тому, как несколько минут назад она испытывала смущение и стыд за свой внешний вид, то же смущение и тот же стыд она испытала за свою внутреннюю сущность.

– Простите меня, – прошептала она, виновато потупив взгляд.

Владимир улыбнулся, давая понять, что он на неё не сердится. Он подошел к её постели, придвинул стоящий неподалеку стул и присел на него.

– Вы за меня так беспокоились, – произнесла Елизавета. – Все за меня беспокоятся. А я?.. Я такая малодушная!

Он взял её руку и стал нежно перебирать её хрупкие пальчики.

– Вам, действительно, стало лучше? – ещё раз спросил он.

– Да, – подтвердила она. – По сравнению с тем, что было утром, мне намного лучше.

В дверях появился Алексис. В руке он держал канделябр со свечами, пламя которых освещало его осунувшееся лицо с взлохмаченными волосами. Его рубашка была наполовину расстегнута, а брюки неопрятно помяты. Но внешний вид его, кажется, не очень заботил.

– А, это вы, граф? – вяло и вымученно произнес Алексис. – Я услышал посторонний голос в покоях матушки. Меня это немного встревожило. Прошу меня извинить, что помешал. Я сейчас уйду.

– Алексис, подожди! – остановила его Елизавета.

– Да, матушка? – откликнулся он.

– С тобой все в порядке? – поинтересовалась она.

– Да, все в порядке.

– Однако по вашему виду этого не скажешь, – заметил Владимир.

Его замечание Алексис встретил с усталым равнодушием.

– Извините, я пойду, – произнес он и тут же исчез.

Владимир вопросительно посмотрел на Елизавету.

– Я очень за него тревожусь, – сказала ему Елизавета. – С ним творится неладное. Может быть, вам известно – отчего он такой? Он сегодня встречался с вами. И после этой встречи вернулся сам не свой. Что такого могло произойти?

– Я затрудняюсь вам ответить, Елизавета.

– Это как-то связано с князем Ворожеевым.

– Могу вас заверить, – сказал Владимир, – в разговоре с вашим сыном мы не упоминали этого имени: ни сегодня, ни когда бы то ни было.

– Владимир Елисеевич, будьте со мной откровенны, – попросила Елизавета. – Вам наверняка все известно о моей так называемой болезни, точнее – вследствие чего она возникла? И не щадите меня, потому что мне тоже все известно.