Текст книги "Маски сброшены"

Автор книги: Мариена Ранель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

– Есть ещё нечто важное, что касается вас и меня.

– И что же это?

– Нет, я не смогу, – прошептала она, отвечая на собственные мысли.

– Если это касается меня, то вы должны мне сказать!

– Я обязательно вам расскажу, – пообещала она, – но не сейчас.

– Вы правы, – согласился он. – И хотя меня раздирает любопытство, но, мне кажется, на сегодня достаточно потрясений. Я до сих пор не могу прийти в себя.

– Благодарю вас за понимание, – произнесла она. – А теперь, я должна идти.

Она мягко высвободилась от его объятий и поднялась с дивана.

– Нет! Нет! – запротестовал он, удерживая её за руку. – Вы не можете уйти от меня теперь, когда все так прекрасно складывается. Я вам этого не позволю! Я таким чудом обрел вас не для того, чтобы снова потерять!

– Но я ухожу ненадолго. Мы вновь увидимся завтра.

– Но я не могу избавиться от страха, что вы снова исчезните, как двадцать лет назад.

– Ни за что! – возразила она. – Второй раз я не совершу такой ошибки. Я слишком дорого за неё заплатила. Но, поверьте мне, я должна уйти.

– Что ж, ваше желание для меня закон, Елизавета. К тому же у меня есть ваше обещание. Но знайте, я отпускаю вас с огромным сожалением.

– И вы знайте: я покидаю вас с огромным сожалением. Но это необходимо.

Она крепко его обняла. Некоторое время они стояли прижавшись друг другу, словно им предстояла долгая и тяжелая разлука. Затем она мягко отстранилась от него и с оптимизмом произнесла:

– Все должно быть хорошо. Я это чувствую.

– Иначе и быть не может, – с улыбкой сказал он. – Однако уже довольно поздно. А на улицах небезопасно.

– Но я в карете, и у меня надежный кучер.

– И тем не менее я хотел бы проводить вас. Я должен воочию убедиться, что вы благополучно добрались до дома.

– Мне ничто не угрожает, – заверила она.

– Не так давно вас пытались отравить, – напомнил он.

– Будь по вашему, – согласилась она.

– Я поеду верхом следом за вашей каретой. И как только вы окажетесь в своем доме, я немедленно уеду обратно.

Владимир сделал все в точности, как сказал. Подобно рыцарю, сопровождающему свою даму, он следовал верхом за её каретой до самых ворот её особняка. И едва его дама въехала в пределы своих владений, он развернул коня и поскакал обратно.

Елизавета вошла в свои покои. Она была взволнованна и переполнена эмоциональным восторгом. Ее лицо светилось от счастья, а глаза блестели от благодатных слез. Она преклонила колени перед иконой Божьей Матери. Обратив на икону благодарный взгляд и молитвенно сложив руки, она прошептала:

– Благодарю тебя. Благодарю тебя за то, что я нашла его. Нашла отца моего сына.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Алексис тихо вошел в покои матери. Почувствовав присутствие сына, она поднялась с колен и обратила на него взволнованный взгляд. На её лице ещё остались следы слез, и это немного встревожило Алексиса.

– Мне сказали, что вы только что вернулись, и я решил зайти к вам, объяснил он свое появление. – Вы ездили к графу Вольшанскому, не так ли?

– Да, к нему.

– Вы чем-то расстроены?

– Нет, – возразила она и в подтверждение своих слов улыбнулась. Милый, я должна с тобой поговорить. Это очень важно!

– Хорошо. Только, может быть, сначала вам лучше снять плащ.

– Да, конечно, – растерянно произнесла она и тут же принялась снимать плащ и шляпку.

Она небрежно положила уличную одежду на кресло. Затем присела на канапе ближе к краю и жестом руки пригласила сына присесть на другой край.

– Присядь, пожалуйста, – прокомментировала она свой жест словами. Разговор будет очень долгим.

Алексис послушно последовал её приглашению и присел на другой край канапе.

– О чем вы хотите со мной поговорить, матушка? Впрочем, я, кажется, догадываюсь. Граф признался вам в любви? – предположил Алексис. – Или, ещё значительнее, предложил вам руку и сердце?

– Нет! То есть да! – сказала она, запутавшись в ответе от его неожиданного вопроса. – То есть я хочу сказать, что он, действительно, предложил мне руку и сердце, но не об этом я собираюсь с тобой поговорить.

– Вот как!

– Я расскажу тебе одну историю. Эта история случилась со мной и с одним человеком. Но к тебе она тоже имеет отношение. Я никогда никому об этом не рассказывала. Я не могла об этом рассказывать. И ты поймешь: почему. Ты поймешь, почему я на протяжении двадцати лет я хранила тайну и почему только сейчас я решилась её открыть.

– Я слушаю вас, матушка.

Алексис придвинулся поближе к ней. Она взяла его руку и сжала её в своих ладонях.

– То, что я тебе расскажу, заставит тебя по-другому взглянуть на свою жизнь и на меня. Возможно, ты отдалишься от меня, разочаруешься во мне и перестанешь мне доверять.

– Этого не случится, – заверил её сын, – какие бы ужасы вы мне рассказали.

– И тем не менее, даже если я рискую потерять твою любовь и уважение, я расскажу тебе все. Ты должен знать.

– Я слушаю вас.

– Мне едва исполнилось шестнадцать лет, когда моя маменька объявила мне, что нашла для меня хорошую партию, – начала свой рассказ Елизавета. Я дала свое согласие на обручение. У меня не было причин, чтобы не соглашаться с выбором маменьки. К своему предстоящему браку я относилась как к необходимому и естественному событию, которое рано или поздно происходит в жизни каждой девушки. Но вместе с этим мне очень нравился мой жених. Он был молод, привлекателен и умел нравиться. Мне было приятно находиться рядом с ним. Тогда мне казалось, что я люблю его, но по сути – я его совсем не знала. Несмотря на то, что мы были официально обручены, мы очень редко встречались. А когда встречались, я видела в нем любезного, вежливого и влюбленного молодого человека, каким он хотел мне казаться. Мне и в голову не приходило, что он может быть другим, что его любезность, вежливость и влюбленность – насквозь пропитаны ложью. Тебе хорошо известно, сынок, что до своего обручения я воспитывалась в Смольном институте. Но ты и представить себе не можешь, до какой степени я была наивна и доверчива. Я знала лишь ту жизнь, которая была в пределах института. И это в какой-то мере стало причиной тех ошибок, которые я совершила. В институте мне привили хорошие манеры и правила поведения, меня научили послушанию и добропорядочности, но меня не научили, как отличать ложь от правды, как поступать с предательством и лицемерием. Я говорю тебе все это, сынок, не затем, чтобы оправдать себя в твоих глазах и ещё более очернить его, а затем, чтобы ты понял, насколько велико и болезненно было мое разочарование, когда я увидела истинную сущность князя Дмитрия Ворожеева.

– Вряд ли что-либо более способно очернить его в моих глазах, нежели то, что уже его очернило, – сказал Алексис. – А что касается разочарования, то мне хорошо известно, насколько оно может быть велико и болезненно. Но продолжайте, матушка. Я вас внимательно слушаю.

– Уже был назначен день нашей свадьбы, – продолжала Елизавета. – Со времени нашего обручения прошел почти год. Я немного научилась жизни. И я стала замечать неискренность в поведении своего жениха. Все началось с того, что однажды я случайно услышала, как он, уходя от меня, грубо выругался: "Черт бы побрал эту святошу со всеми её причитаниями!" А однажды, когда я в сопровождении своего кучера делала покупки для предстоящей свадьбы, я заметила, как в одной лавке две незнакомые девицы указывали на меня пальцем и о чем-то переговаривались. Девицы были явно не нашего круга: вульгарно одетые и ярко накрашенные. До меня дошли обрывки их разговора. "Представляешь, наш главный пройдоха женится на этой святоше", сказала одна их них. "Бедняжка! – посочувствовала другая. – Она такая чистая и невинная, что мне её даже жаль". "А мне нисколько! – злорадно сказала первая. – Ненавижу этих чистеньких и благородных барышень!" Больше мне ничего не удалось услышать. Они вышли, бросив в мою сторону насмешливые взгляды. Этот разговор запал мне в душу. Я приказала кучеру подождать меня, а сама проследовала за девицами. Они зашли в один странный дом. Это был обыкновенный бордель. Тогда я, конечно же, не знала об этом. Но мне один вид этого дома внушал нечто неприятное, от него за версту веяло запретом и непристойностью. И поэтому войти туда вслед за ними я не решилась. После этого случая я стала недоверчивой по отношению к своему будущему супругу. Я стала обращать внимание на мелочи, которым ранее не придавала значения: на пренебрежительное отношение к моим чувствам; на грубость, которая порой проскальзывала в его выражениях, и другие детали, которые ухудшали мое мнение о нем. Разговор двух незнакомых девиц на не выходил у меня из головы и этот дом, куда они вошли. Мне казалось, в этом доме заключается разгадка всего. И однажды поздно вечером я незаметно для всех покинула свою комнату и через ход для прислуги вышла на улицу. Не нужно объяснять, куда я направилась – в этот странный дом, который не давал мне покоя. Чтобы себя не скомпрометировать, я надела маску, шляпу с широкими полями и закуталась в плащ. Я не знала, что именно мне предстояло увидеть в этом доме. Меня словно направил туда какой-то внутренний голос. Я подошла к одной из девушек, что там работала, и спросила её о князе Ворожееве. Я уже не помню, что конкретно я спросила, но к моему удивлению, она ответила мне, что князь наверху и лучше сейчас его не беспокоить. Я поднялась наверх. Из одной из комнат раздавались голоса, отвратительный хохот и странные звуки, от которых меня бросало в дрожь. Я узнала голос своего жениха. Я осторожно приоткрыла дверь и заглянула в эту комнату. И я увидела его... в постели с кокоткой.

Алексис передернулся от отвращения. Елизавета это заметила и прервала свой рассказ.

– Тебе неприятно все это слышать, не так ли? – спросила она.

– Вы сказали мне не новость. Я знаю, каков из себя этот человек. Я просто представил, что чувствовали вы в тот момент. Чистая, наивная девушка, никогда не видевшая грязи и простодушно верившая в любовь своего жениха, неожиданно обнаруживает его в борделе с... Какая мерзость!

– То, что я чувствовала в тот момент, невозможно охарактеризовать, призналась Елизавета. – Я помню, как бродила по улицам города, как меня душили слезы и боль, а в голове была эта мерзкая сцена. Этой ночью я попала на маскарад, который происходил в доме госпожи Лейтер. Как я уже говорила, на мне была маска. Я слилась с толпой веселящихся людей и сама, подобно им, предалась всеобщему веселью. На этом маскараде я встретила молодого мужчину. Он тоже был в маске. Меня в нем что-то привлекло, едва я его увидела. И тогда я дала себе зарок, что этой ночью буду принадлежать ему. Так и случилось. Сейчас я не смогу объяснить, что заставило меня тогда отдаться этому неизвестному мужчине: то ли мой протест по отношению к правилам и нормам, по которым я жила, в которые верила и в которых разочаровалась; то ли желание отомстить своему жениху; то ли моя слабость и отчаяние, заставившие искать поддержки у сильного мужчины. Он был со мной галантен и почтителен, как истинный рыцарь; заботлив и внимателен, как лучший друг; нежен и страстен, как обожающий меня возлюбленный. Но тогда я не могла по достоинству оценить его галантность, заботливость и нежность. Слишком велика была моя боль и велико разочарование от того, что я узнала о своем женихе. Эти чувства заглушили все остальное. А когда боль стала понемногу затихать, я стала осознавать, как хорошо мне было рядом с этим мужчиной, как спокойно и сладко в его объятиях. И тогда я оценила его по достоинству. Но было уже слишком поздно.

– Поздно? Почему? – спросил Алексис.

– Потому что мы расстались, – объяснила Елизавета. – Расстались сразу же после этой ночи. Когда он заснул, я тихо оделась и незаметно ушла, не разбудив его и не попрощавшись с ним. О, если бы я тогда смогла довериться ему или хотя бы просто назвать свое имя и дать возможность увидеть лицо, все было бы по-другому! Но тогда я думала лишь о тех последствиях, которые могли бы произойти, если бы о моем ночном похождении стало кому-то известно. Я очень боялась. А тот мужчина был для меня чужим. Я не позволила ему снять с меня маску и взяла с него слово, что он оставит свои попытки узнать что-либо обо мне. Ранним утром, когда ещё все спали, я вернулась домой и незаметно прошла в свою комнату.

– И никто не обнаружил вашего отсутствия в ту ночь? – спросил Алексис.

– Ни у кого не возникло даже малейшего подозрения. Мне удалось сохранить полную тайну.

– А тот неизвестный мужчина? Вы не пытались его найти? поинтересовался Алексис.

– Я не знала ни его имени, ни то, откуда он и как попал на этот маскарад. Его лицо я видела только мельком. Найти его было почти невозможно, так же, как ему – меня.

– Как это печально! – промолвил Алексис. – Это, наверное, все равно что пройти мимо чего-то важного и не заметить этого. А потом, когда это важное окажется вне пределов досягаемости, внезапно остановиться и задаться вопросом: "Что же это было? Какое? Почему мне не удалось это распознать? Может быть, это и было счастье?"

– Все именно так, – вздохнула Елизавета.

В благодарность за его понимание она нежно ему улыбнулась и погладила его по щеке.

– Однако напрасно вы считали, что эта история заставит меня разочароваться в вас и по-другому взглянуть на жизнь, – с некоторой укоризной произнес Алексис. – Как видите, я умею понимать.

– Дело не в этой истории, – возразила Елизавета, – а в её последствиях.

– В том, что вы проявили слабость и вышли замуж за моего отца после всего того, что вы видели и что о нем узнали? – уточнил Алексис, снисходительно улыбнувшись. – Но вы были очень молоды, и вы были одна против всех. Я знаю свою бабушку, знаю, какое она имела влияние на вас.

– Дело не в твоей бабушке, – возразила Елизавета.

– Вот как!

Она немного помедлила, затем, собрав свое мужество, произнесла:

– Почти перед самым днем, на который была назначена моя свадьба с князем Ворожеевым, я обнаружила, что беременна.

– Что? – глухим голосом спросил Алексис, почувствовав, как внутри у него что-то замерло.

– Случайная ночь на маскараде со случайным мужчиной оставила след не только в моем сознании и моем сердце. Она оставила мне тебя.

– Вы хотите сказать, что я... – промолвил он и замолчал на полуфразе, не в силах продолжать.

– Богу было угодно, чтобы этот неизвестный, с которым я провела единственную ночь, стал отцом моего сына, – сказала она, вкладывая в эти слова остатки своего мужества, и добавила: – Твоим отцом.

Алексис посмотрел на неё расширенными от потрясения глазами. Все его эмоции и мысли, казалось, застыли от действия её шокирующего признания. Между матерью и сыном воцарилось молчание. Она с виноватым выражением лица наблюдала за ним и терпеливо ждала, когда он придет в себя от этого шокирующего известия и что-нибудь скажет.

– Стало быть, поэтому вы вышли замуж за князя Ворожеева, – наконец, произнес он. – Вы хотели при помощи этого брака сохранить свое доброе имя.

Его голос был спокойным и ровным. В нем не было ни упрека, ни обвинения, а какая-то глубокая грусть.

– Да, именно для того, чтобы сохранить свое доброе имя, – подтвердила Елизавета. – Если бы я отказалась от этого брака, а через какое-то время стало бы известно о моей беременности, ты не представляешь, какой бы разразился скандал. Мое имя было бы обесчещено, моя репутация – запятнана, передо мной закрылись бы двери всех приличных домов. Даже сейчас все это меня пугает, а тогда для меня это было страшнее смерти. Впрочем, я могла бы довериться своей маменьке. Она сделала бы все возможное и невозможное, чтобы избежать скандала. Она отослала бы меня куда-нибудь подальше, где я втайне от всех родила своего ребенка, а затем передала его на воспитание какой-нибудь наемной матери. Но я предпочла выйти замуж за князя Ворожеева, хранить свою тайну от всех и воспитывать тебя, как его наследника.

– И он никогда ни о чем не догадывался?

– Нет, – возразила Елизавета. – И этим я обязана его самоуверенности. Он всегда считал, что был единственным мужчиной в моей жизни. Он считал, что я не способна изменить ему с другим, даже из чувства мести, поскольку это противоречит моей природе. В его глазах я была до тошноты правильной и до глупости верной.

– И вы все это время несли груз этой тайны?

– Мне ничего другого не оставалось. Да, я, ненавидевшая ложь и лицемерие, все эти годы поддерживала уверенность своего мужа в том, что ты его сын, или, проще сказать, лгала. Ты не представляешь, как это тяжело: от страха скрывать и поневоле обманывать! Но, я и представить не могу, что было бы со мной, если бы я призналась во всем этому человеку!

– Я понимаю, – с сочувствием и грустью произнес Алексис. – Сколько же вам пришлось выстрадать, матушка!

– Поначалу я чувствовала за собой вину, – призналась она. – И чтобы как-то её загладить, я старалась быть заботливой и примерной женой. Я старалась забыть о его предательстве, о своей боли и своем разочаровании. Мне казалось, той ночью на маскараде я в полной мере расквиталась с ним за его предательство. Но помимо этого, я ещё чувствовала огромную вину перед старым князем Ворожеевым, который относился ко мне, как к родной дочери. Я хотела подарить ему настоящих наследников, но не смогла. Однако моему чувству вины и моим угрызениям совести не суждено было долго жить. Одно предательство моего мужа сменялось другим, третьим; неуважение ко мне перерастало в откровенные насмехательства; пренебрежение приобретало форму цинизма. В такие моменты я его ненавидела и считала себя полностью правой. А со смертью старого князя мое чувство вины и угрызения совести исчезли окончательно. Да, я страдала, но страдала по другой причине. Я страдала от неизвестности – оттого, что не знала, кто был тот мужчина на маскараде, и что его невозможно было найти; страдала от своего вынужденного смирения что мне приходилось молчаливо терпеть выходки своего ненавистного мужа; и ещё страдала оттого, что не могла ничего изменить.

– И все из-за меня, – с тяжелым вздохом произнес сын.

– Нет! Что ты говоришь? – возразила мать. – Если бы не ты, я не смогла бы вынести все это! У меня не хватило бы мужества и решимости, чтобы противостоять ему. Ты – смысл моей жизни. Когда мне очень плохо, я нахожу в тебе утешение. Когда грустно, ты приносишь мне радость. И так было всегда.

Алексис положил голову на её плечо, она нежно погладила его по волосам.

– Хорошо, что вы решились доверить мне эту тайну, – сказал он. Теперь мы будем нести её груз вместе.

– Нет, – резко сказала Елизавета. – Ты не понимаешь. Я рассказала тебе все это не потому, что хотела разделить с тобой этот груз. Мне известно, каково это – растить сына и не знать при этом кто его отец и как его найти. Никогда тебе такого не пожелаю.

– Тогда почему? – спросил он. – Что такого произошло, что заставило вас открыться?

– Я нашла этого человека. Нашла твоего настоящего отца. Теперь я знаю кто он и как его имя.

– Знаете как его имя? – с огромным волнением переспросил Алексис. – И вы можете мне его назвать?

– Да, – подтвердила Елизавета. – Это граф Вольшанский.

– Граф Вольшанский, – повторил Алексис. – Невероятно! Мой отец – граф Вольшанский. Тот, кто по-настоящему любит вас. Вы встретились спустя столько лет и полюбили друг друга. И открылась тайна. Даже самая бурная фантазия ничто в сравнении с этой историей – историей моего происхождения!

– Что ты сейчас чувствуешь?

– Не знаю. В моих чувствах полная неразбериха, впрочем, и в мыслях тоже. А граф? Он знает о том, что я его сын?

– У меня не хватило мужества сказать ему все сразу. Он знает только то, что я была той девушкой на маскараде. Но я обязательно ему все расскажу! И потом, я хотела прежде поговорить с тобой.

– Вы правильно сделали, – поддержал её сын.

– Ты сердишься на меня?

– Как я могу на вас сердиться! – возразил он, с сыновней нежностью обняв её за плечи.

– Но я столько лет тебя обманывала, и всех остальных! Ты считал меня самой лучшей, самой справедливой, самой честной.

– Я и теперь считаю вас самой лучшей, самой справедливой, самой честной. Ни мое уважение к вам, ни моя любовь не уменьшились. В том, что произошло, нет вашей вины. Вы стали жертвой провидения.

– Ты самый понимающий и самый чудесный сын на свете! – с восхищением и любовью произнесла Елизавета, крепко обняв его. – Когда Владимир узнает о том, что ты его сын, он будет счастлив. Он необыкновенный человек! Ты полюбишь его, милый. Все должно быть хорошо! Я это чувствую.

– Да, наверное, – задумчиво произнес он.

Его взгляд непроизвольно упал на часы. Он мягко отстранился от матери.

– Почти три часа, – сообщил он. – Вы, наверное, едва держитесь от усталости. Представляю, как вас, должно быть, утомили все эти события. А вы ещё недостаточно окрепли. Вам необходим отдых и сон.

– Вряд ли я сейчас смогу заснуть. Хочешь, я побуду с тобой?

– Нет, – возразил Алексис. – Я должен побыть один и сам во всем разобраться. Я хочу, чтобы вы крепко заснули и ни о чем не переживали. Достаточно с вас переживаний.

Поцеловав её и пожелав ей спокойной ночи, он вышел из её покоев.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Елизавета не могла сомкнуть глаз. Она все время думала о сыне: как он воспринял неожиданное известие? что он чувствует? что собирается делать? Дверь его спальни была приоткрыта. Через это маленькое пространство просачивался тусклый и мерцающий свет свечи. Алексис, подобно своей матери, тоже не мог сомкнуть глаз.

Граф Вольшанский – его отец! Невероятно! Этот благородный, решительный и уважаемый человек, к которому он проникся симпатией, ещё не зная – кто он, который искренне любит его матушку, – его отец. Он должен был бы радоваться, что этот человек его отец. Но он не испытывал радости.

С одной стороны, Алексис испытывал огромное облегчение, что князь Ворожеев в действительности оказался не его отцом. Еще с детства холодная вражда между родителями болью отзывалась в его душе. В мыслях он осуждал отца за пренебрежительное отношение к матери, за легкомысленное поведение и недостойный образ жизни. Но только в мыслях! Потому что в словах или действиях пойти против отца ему не позволяло духовное благородство и дворянское воспитание. И хотя Алексис никому не признавался, но его давно тяготило, что он сын такого человека; а после того, как он узнал, что тот пытался отравить его мать, – стало для него невыносимо.

Но с другой стороны, он испытывал какую-то тяжесть, что граф Вольшанский, о существовании которого он до последнего времени не подозревал, оказался его отцом. От Алексиса требовалось немного – принять его как отца. Принять, потому что тот тоже никогда не знал о его существовании, потому что не по своей воле расстался с его матушкой, потому что любит её и потому что с ним она счастлива. Но Алексис слишком хорошо знал, что такое – принять разумом, но не принять сердцем. А сердцем принять графа Вольшанского он не мог, хотя тот и вызывал у него дружескую симпатию, восхищение, уважение и доверие.

Князь Ворожеев и граф Вольшанский. Алексис мысленно сравнил эти два образа: один образ – полная противоположность другому. Один – бесчестный, подлый, коварный, бездушный; другой – достойный, благородный, отзывчивый, понимающий. И между ними он – считающийся сыном одного, являющийся сыном другого, и не испытывающий сыновней любви ни к одному из них.

Сыновняя любовь к отцу. Это чувство вряд ли было знакомо Алексису, потому как он не испытывал к князю Ворожееву, которого все эти годы считал своим отцом, даже доли той любви и привязанности, что испытывал к матери. Однако как примерный и воспитанный сын, он относился к нему с должным почтением и преданностью. И вот, нечто подобное ему предстояло и теперь. Не испытывая сыновних чувств к графу Вольшанскому, относиться тем не менее к нему с должным почтением и преданностью. Казалось, одно лицемерие сменялось другим. И это было тяжело для Алексиса.

Алексис не заметил, как его долгие размышления постепенно сменились сном. Он проснулся в начале девятого утра. Приведя себя в порядок и одевшись, он спустился в столовую. Елизавета была уже там.

– Доброе утро, милый! – произнесла она.

– Доброе утро, матушка!

– Анфиса, поставь прибор для молодого князя, – распорядилась Елизавета.

– Князя, – усмехнулся он. – Какой я князь!

Елизавету очень задели его слова, но она сделала вид, что не обратила на них внимания. Анфиса поставила прибор и быстро удалилась, оставив своих хозяев одних. За завтраком мать и сын не перемолвились ни словом. Лишь под конец Алексис произнес:

– Матушка! Я думаю, мне необходимо уехать в деревню в наше имение на какое-то время.

– Но почему?

– Я должен разобраться в себе: в своей жизни, в своих чувствах, ответил он. – А среди размеренной и спокойной деревенской жизни на лоне природы мне будет легче это сделать. К тому же там наверняка накопилось много дел, требующих моего вмешательства. Сенокос, уборка урожая...

– Ты очень страдаешь, сынок?

– Я не страдаю, – возразил он. – Но поймите меня правильно, матушка! Я не пятилетний ребенок. Я не могу со счастливой улыбкой и распростертыми объятиями принять человека, который вдруг оказался моим отцом. Я очень уважаю графа, ценю и восхищаюсь им, но принять его как своего отца... Мне это нелегко!

– Я все понимаю, – сказала Елизавета. – Твои чувства вполне естественны. Сейчас в твоем сердце пока ещё не определилось место для графа Вольшанского. Но из-за этого ты не должен бежать!

– Я не бегу, – возразил Алексис. – Я просто хочу разобраться и привести в порядок свои мысли и эмоции.

– Что ж. Коли ты так решил, я не буду тебе перечить. Когда ты думаешь отъехать?

– Сегодня. Я хотел бы уехать до того, как вы расскажете графу правду.

– Хорошо. Я расскажу ему правду после того, как ты уедешь, – пообещала Елизавета.

В три часа по полудню Алексис был уже полностью собран в дорогу. Коляска, запряженная парой лошадей, ждала его у ворот особняка. Елизавета вышла его проводить. И в это же самое время другая коляска подъехала к воротам особняка княгини Ворожеевой. Елизавета и Алексис остановились в растерянности. Еще издали они узнали в человеке, сидящем в коляске, графа Вольшанского.

– Добрый день, граф! – приветствовал его Алексис.

Елизавета в знак приветствия кивнула головой и улыбнулась несколько напряженной улыбкой.

– Добрый день, сударь! Добрый день, Елизавета Алексеевна! – ответил тот.

Алексис вел себя с ним как обычно. Ничто в его поведении, словах или жестах не выдавало той огромной перемены по отношению к Владимиру Вольшанскому, которая произошла в его душе за последнюю ночь. Алексис был учтив, вежлив и непринужден. Во всяком случае, с виду.

– Я гляжу, вы куда-то отправляетесь, сударь? – заметил Владимир.

– Да, я отправляюсь в деревню в наше имение, – ответил Алексис. – Там накопились некоторые дела, требующие моего участия и контроля.

– Понимаю.

– И коли уж мне довелось вас встретить перед своим отъездом, граф, могу я попросить вас сделать кое-что для меня?

– Я вас слушаю.

– Я оставляю здесь самое дорогое мне существо. – Он взглянул на Елизавету. – И мне будет гораздо спокойнее, если я буду знать, что оставляю её под вашей защитой.

– Но Алексис! – возмутилась Елизавета и слегка покраснела.

– Она не так сильна, как кажется, – продолжал тот. – Она очень ранима. Ей нужна ваша забота и поддержка. Особенно сейчас.

– Ни о чем не беспокойтесь! – произнес Владимир. – Однако вам не нужно было просить меня об этом.

– А теперь, извините меня, но мне пора ехать.

Он легко запрыгнул в коляску, в которой уже находился его маленький багаж.

– С богом! – произнесла Елизавета.

Он бросил на неё оптимистический взгляд, который словно говорил: "Все должно обернуться хорошо. Иначе и быть не может".

"И он уверяет, что не бежит", – подумала Елизавета, когда коляска её сына стремительно выехала из ворот.

Владимир нежно обнял её за плечи.

– Вы огорчены его отъездом? – спросил он.

– Ему это необходимо.

– Вы ему рассказали о нас, не так ли?

Елизавета кивнула головой.

– Я очень хотел бы с ним подружиться, – после некоторой паузы произнес он. – Мне нравится ваш сын, Елизавета. Он так похож на вас. Может быть, поэтому мне так легко с ним.

Его слова приятно взволновали Елизавету. Она ближе прижалась к нему и положила голову на его плечо. На её губах сияла блаженная улыбка.

– За то время, что мы не виделись, я уже успел соскучиться, признался Владимир. – С самого утра я не находил себе места. Мне так хотелось увидеть вас. Я не выдержал этой разлуки и приехал.

– Я так рада, что вы приехали!

Он крепко обнял её и какое-то время продолжал держать в своих объятиях.

– Я должна сказать вам нечто важное, – промолвила Елизавета.

Его руки медленно выпустили её из сладкого плена.

– Что вы хотите мне сказать? – спросил он.

– Не здесь. Это не слишком подходящее место. Пойдемте.

Она привела его в гостиную и плотно закрыла дверь. Она была взволнованна и не сразу начала разговор. Владимир молча и терпеливо ждал.

– Я вчера сказала вам, – наконец, произнесла она, – что есть ещё нечто важное, что касается вас и меня.

– Да, я помню.

– Это также касается Алексиса. После той ночи на маскараде... Вернее в ту ночь на маскараде... Так случилось, что он был зачат в ту роковую ночь. Алексис – ваш и мой сын. Вы его настоящий отец, а не князь Ворожеев.

Глаза Владимира округлились от удивления. Он ожидал услышать от неё все, что угодно. Но такое!..

– Мой сын... – произнес он. – Ваш и мой... Нет, так не бывает!

– Ему сейчас девятнадцать лет, – продолжала Елизавета. – Он родился семнадцатого мая: через девять месяцев после той ночи. Когда я выходила замуж за князя Ворожеева, я уже знала о том, что беременна. Именно поэтому я и вышла замуж.

– О Боже! – прошептал он.

– Алексис ваш сын, – ещё раз повторила Елизавета, выделив слово "ваш", – можете в этом не сомневаться.

Владимир с нежностью посмотрел на нее.

– Я ничуть не сомневаюсь в ваших словах, Елизавета, – Просто все это настолько... Я даже предположить не мог о таком продолжении этой маскарадной истории.

– Ну почему? Мы же были близки. И вероятность зачатия, хоть и небольшая, но все же существовала. А вы никогда не задумывались над тем, что от этой связи у вас может быть ребенок?

– Нет, – откровенно признался Владимир. – Возможно, это прозвучит безответственно, но я над этим не задумывался. Я думал о девушке, которая завладела моим сердцем, но о том, что у неё может быть мой ребенок... Нет, об этом я не думал.

– И я, признаться, тоже об этом не задумывалась. До первых симптомов.

– Бедная моя, – с невыразимой нежностью и благоговением произнес он. Сколько же вам пришлось принести жертв, сколько выстрадать! А меня не было рядом. Смогу ли я когда-нибудь возместить вам все это?