Текст книги "Измена. Я только твоя. Лирическое начало (СИ)"
Автор книги: Мари Соль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
Глава 25. Аня
В день премьеры, с утра я была уже в театре. Мы повторяли свои монологи, тяжёлые сцены. Целовались с Антоном опять и опять! Всего в постановке было семь разных актёров. Я, Тоха, Дана, Кирилл, Эдуард, Антонина и Петя. Дана была моей матерью, яркой брюнеткой с губами кровавого цвета и взглядом, подёрнутым дымчатой пылью теней.
Кирилл с Эдуардом, что были моложе её лет на десять, играли клиентов. Она же была проституткой, которая жить не могла без мужчин. И сцены порочного толка давались ей с лёгкостью. Притом, что, раздевшись в гримёрке, она представала обычной, нормальной и даже излишне культурной особой. А я?
Меня называли «Аннета», и мне это льстило. Все парни, а их было четверо, из дам выделяли меня. Тонька, ровесница Тохи, играла подругу, мою. Мы с ней курили, менялись трусами и бусами. Петька был её парнем, но, по сюжету, пытался меня соблазнить.
В целом, в массовке ещё появлялись актёры. В момент похорон, когда мой «обожаемый» Тоха почил смертью храбрых от хвори земной. А я проливала солёные слёзы, укутавшись в тёмную шаль. А потом в этой шали попёрлась сводить счёты с жизнью...
– Боже, Боже, я не справлюсь! Я всё испорчу, – твердила упрямо, а Тонька поила меня валерианкой.
– Дура! Ты что, обалдела? Заснёшь и забудешь слова! – утверждала «порочная мать».
Я шмыгала носом:
– Я и так их забуду.
Дана присела на корточки возле меня:
– Если забудешь, импровизируй. Говори от себя, поняла?
– От себя? – прошептала я глухо.
Дана кивнула:
– Да, да! Главное, с чувством. Уверенно.
В гримёрке мы красились сами. Здесь, в небольшом закутке находились палетки теней, парики и костюмы. Мой костюм состоял из трёх разных нарядов. Сперва белый верх, чёрный низ, на манер юной школьницы. После – порочное платье с акцентом на бюст. А в конце – чёрный саван, в котором меня и встречает кончина. Женщина Лида, гримёр, костюмер и художник, мастерила из локонов Даны «гнездо».
– Эй, дочурка, нос выше! – подмигнула мне в зеркало Дана.
Я вздохнула, в который уж раз повторяя дебютный момент. Я появлялась на сцене, громко крича:
– Ма! Презик дай!
В зрительном зале собралась толпа. Среди них был и ты. Я теребила тяжёлую штору, кусала губу и настойчиво портила грим. Я изучала глазами собравшихся. В щели среди полотняных кулис было видно партер. Нащупала взглядом ваш ряд и на душе потеплело.
Женёк «доставал» Веронику. Та закатила глаза, представляя себя светской львицей. Билеты служили ей веером, а он то и дело подсовывал потный анфас под «струю». Лёлька читала программку, её больше всех увлекали мои монологи о том, как обстоит закулисная жизнь театралов. Ты разделял эти парочки, парни сидели с обеих сторон от тебя. Саня втирал тебе что-то занятное! Ты увлечённо смотрел, хмурил брови, держал на коленях букет. Нежные шапочки белых ромашек с вкраплением ярких мазков.
Вдруг у прохода, на первом ряду, я разглядела мужчину. Марат Даниярович собственнолично сидел, уложив ногу на ногу. Брюки лоснились на острых коленях, от туфлей исходил блеклый свет. Рядом с ним восседало ещё двое рослых мужчин. Одного я узнала! Это был тот здоровяк, с которым он вечно обедал в «Астории».
Второй же был мне не знаком. С видом рассеянным и отрешённым он сжимал ярко-алые розы. В его загребущих руках букет выглядел меньше, чем в жизни. Я подумала: «Кто он такой?». И решила, они не знакомы. До тех пор, пока «благодетель» не обратился к нему...
Я так сильно вцепилась в кулису, что Антоха сказал:
– Оторвёшь! Ты чего тут стоишь? – от него пахло куревом.
– Блин! Я же просила тебя не курить, – осуждающе бросила я. Спустя столько интимных моментов, мы стали значительно ближе друг к другу. И я упрекала его, как сестра.
Тоха достал из кармана жвачку:
– Так я зажую, – бросил в рот белый кубик и сунул мне, – Будешь?
– Отстань, – передёрнула правым плечом, на которое он положил свою руку.
– Тебе нужно расслабиться, Нютка, – добавил Антон.
– Не называй меня так, – попросила я мягче. А сердце забилось так сильно, как будто меня за плечо держал ты...
Когда прозвучала команда и занавес съехал, то я позабыла о том, кто я есть. Как советовал преподаватель на курсах. С момента начала спектакля до самых финальных аккордов я не была той, которую ты полюбил. Я превратилась в другую.
Есть такое негласное правило. Нельзя фокусировать взгляд! Ты должен скользить им по залу, иногда обращаясь к кому-то, но притом оставаясь «в себе». Свет софитов меняет пространство, оставляет галёрку в тени. Но первые кресла видны для актёров. И, чтобы не сбиться, бывалые люди советуют чаще смотреть в темноту. Я нарушила этот закон! Я отыскала тебя накануне той сцены.
Это тебе посвящала я фразы. Это тебе признавалась в любви.
– Катерина, Кати! Я хочу тебя, слышишь? – прошептал мой «возлюбленный», прежде, чем впиться губами в мой рот.
Я откинула голову, пальцы мои поползли по предплечью. Он был таким же высоким, как ты. И, как ты, норовил подчинить...
В финале, когда моё сердце, пронзённое смертью любимого, мучилось пыткой, я взбиралась наверх, по «утёсу», который являл собой лестницу. Но для стороннего зрителя выглядел, как настоящий. Я представляла разлуку с тобой. Я рыдала взаправду! Хотя ты, живой, невредимый, сидел всего в нескольких метрах от сцены.
Ты, наверное, злился? А, может быть, даже ушёл! После того поцелуя с другим. Я не смотрела, специально, на зрительный зал, не пыталась увидеть. Мне было проще представить, что вокруг пустота. Ни тебя, ни других. Только море и скалы. И ветер, холодный, пронзающий! Его имитировал «фен». Так назывался в актёрской среде вентилятор, гоняющий воздух по сцене.
Я взобралась наверх, посмотрела на небо. Зал застыл, замолчал, ожидая финал.
– Если ты здесь, дай мне знак! – отчаянным голосом крикнула вверх.
И улыбнулась, увидев в сценической тьме светлячок ярко вспыхнувшей лампы.
«Витенька», – вырвалась мысль. Я лишь надеялась, что не озвучила вслух твоё имя. Ведь героя спектакля, который погиб, звали Дмитрий...
Матрац, огороженный ширмой, заботливо принял меня в свой пуховый удел. И в тот же момент из клетушки, снабжённой будильником, вылетел голубь. Я, повернулась на спину, наблюдая его торопливый полёт. Финальный аккорд нашей драмы с надрывом закончил спектакль. Свет погас, воцарилось молчание. Я лежала и слушала, как зарождаются аплодисменты. Их гул нарастал постепенно. И вот! Уже весь окружающий мир преисполнен хлопками и криками.
– Браво! – кричал вдохновлённый увиденным зритель. Может быть, это был ты…
Занавес скрыл декорации. Работники сцены взяли́сь убирать. А я всё лежала на мягком матрасе. И плакала. Этот звук, словно манна небесная, лился потоками громких оваций, проникал, вынуждая меня замирать. Это был мой дебют! Оглушительный, невероятный. И знаешь? Как много я после играла. Огромное множество раз слыша: «Браво!» и «Бис!». Но только в тот день, лёжа на маленькой сцене, ощущала себя настоящей звездой.
– Ты живая, Ловыгина? – неизвестно откуда возник режиссёр.
– Даниил Владленович, – всхлипнула я.
– Поднимайся, давай! Разлеглась! Нам ещё кланяться! – он силой меня приподнял.
Я одёрнула чёрное платье. Шаль сползала с плеча, а подводка, скорее всего, потекла. Я смогла различить её пятна на пальцах, когда снова врубили софиты. Вокруг меня собралась наша труппа. Все уже вышли из роли и сцепились ладонями, словно готовясь принять на себя этот шквал.
Занавес снова уехал, и мы оказались лицом к изумлённому залу. Зрители встали. Оглушительный свист перекрыл крики: «Браво!». У меня зазвенело в ушах.
– Актёры современного театра молодёжи, – закадровый бас объявил, – Данара Захарова!
Дана умело отвесила низкий поклон. Ей долго хлопали, с рядов потянулись цветы.
– Кирилл Исаев, Эдуард Сорокин, Антонина Малахина, Пётр Тапчинский, – озвучивал голос. И каждому было дано получить свой кусочек любви.
Он добрался до главных актёров.
– Антон Волецкевич! – услышав себя, Тоха вышел вперёд, поклонился кричащему залу и развёл руки в стороны, будто желая обнять.
Я затаила дыхание...
– Анна Ловыгина! – мне показалось, что это мираж. Я продолжала стоять, ни живая, ни мертвая, пока остальные участники драмы не «помогли» мне сойти с пятачка.
Стоя у самого края подмостков и глядя на зрительный зал, я не видела лиц. Только руки, поднятые кверху. Словно море, людская толпа восторгалась моим выступлением. Именно мне приносили охапки цветов. Я брала, улыбалась взволнованным людям, искала тебя среди них.
Вдруг мужская рука протянула огромный, в прозрачной обложке букет. Ярко-алые розы, их было так много, что я, принимая их, чуть не упала. Мужчина, который вручал их, ни словом, ни взглядом, не дал осознать свой восторг. От его равнодушия дрожь пробежала по телу! Но я благодарно кивнула. Взяла. И, встав в полный рост, попыталась увидеть тебя и ребят... Увидела маму, бабулю, махнула рукой.
Тут меня сзади одёрнул Сперанский. Актёры собрались в цепочку вокруг.
– Режиссёр, заслуженный артист России, лауреат международных фестивалей и конкурсов, Даниил Сперанский!
Зрители слаженно хлопали, кричали всем нам:
– Мо-ло-дцы!
А я всё смотрела туда, на ваш ряд. Ни тебя, ни ребят. Только руки и лица чужих, незнакомых людей.
«Ты ушёл», – промелькнула больная догадка. И овации стихли в моём подсознании. Я сжимала букеты, стараясь не плакать. Стараясь дожить до того, как опустится занавес. И как только случилось, я тут же хотела сбежать...
– Ловыгина? – крикнул Сперанский.
– Да, Даниил Владленович, – ответила я.
Он приблизился, сжал мои плечи:
– Поздравляю тебя! Молодец!
– С-пасибо, – я опустила глаза, уткнулась лицом в ярко-алые шапки бутонов.
Парни резво метнулись в гримёрку, мы с девчонками тоже пошли. Уже в коридоре я вдруг различила знакомые фразы:
– Тихо, ты!
– Да нормально держи! Ты бухой?
Подойдя, я увидела нечто. В тусклом свете подсобки стоял весь наш «личный состав». Женька и Саня держали большой транспарант, на котором была нарисована я и написано «Анька Forever». Ника и Лёлька запрыгали, точно кузнечики. А ты... Ты протянул мне букет! Тот самый, с ромашками, где между зелёных стеблей затерялись анютины глазки.
Я прослезилась. Сгрузила букеты девчонкам. Коллеги по цеху, Данара и Тоня стояли и молча смотрели на наш неземной поцелуй.
– Нет, ну ты видишь? Я уже пять лет в театре, а эта ссыкушка первую роль отыграла, и столько поклонников! – произнесла Антонина.
Дана сказала с прищуром:
– Сама удивляюсь! И что они все в ней нашли?
Они говорили с улыбкой, беззлобно. Но я всё равно не ответила им. Я обнимала тебя...
– Ты не злишься?
– За что? – ты обхватил мои влажные щёки.
– Ну, за тот поцелуй, – я покосилась на сцену.
Ты усмехнулся:
– Конечно, злюсь! Я потом накажу тебя.
– Точно?
Мы вновь принялись целоваться:
– Эй, ну харе! – послышалось Женькино.
– А можно автограф? – Лёлька метнулась к актрисам, а Ника, державшая мой ярко-алый букет, увлечённо считала бутоны.
Вдруг она вынула карточку:
– Ань! Тут типа открытки. Наверно, тебе, – уже приоткрыла её, только я не дала прочитать.
– Поклонники?
– Признания в любви от фанатов? – прозвучали догадки, одна за другой.
– Да ну вас! – язвительно бросила я, удаляясь в гримёрку. И только лишь там, за спасительной ширмой, прочла этот тайный посыл.
«Анна, с дебютом! Пускай это станет началом большого пути. М.».
Он подписался всего одной буквой, но я догадалась, о ком идёт речь.
«Марат», – дописала я мысленно. И снова услышала, как ускоряется ритм. Сколько роз было в этом букете? Сорок пять, я потом сосчитаю. В твоём было девять стыдливых ромашек, пять анютиных глазок и один ярко-жёлтый ирис.
Глава 26. Витя
Я сел с краю, чтобы первым вручить тебе скромный букет. Хотя был уверен, что ты улыбнёшься при виде его. Но Ника меня уболтала вручить его после. Точнее, я уболтал её пересесть! Боялся, что рядом с Лёлькой они не выдержат, станут кричать. И ещё, чего доброго, растянут припрятанный «лозунг».
В их предпочтения театр пока не входил. И они вели себя, как на концерте. Шумели, игрались, как дети. Один я был серьёзен! Я ждал, в отличие ото всех. И ты появилась…
Я забыл, где сижу. Я забыл даже как меня звать. С той минуты, как ты появилась на сцене. Местами я ловил себя на том, что тереблю лежащий на коленях букет. Обрываю его лепестки. Ты играла потрясно! Это была ты и не ты одновременно. Я наблюдал за тобой. Я подглядывал.
«Вот уж точно, дитя порока», – подумал я и представил, как ты лежишь подо мной. И обнимаешь горячими бёдрами...
Я не помню, о чём был спектакль. О жизни, о чём же ещё? О любви, как ты говорила сама.
– Катерина, Кати! Я хочу тебя, слышишь? – сказал твой «партнёр». Именно так ты его называла. И неожиданно с жаром прижался к губам.
Я даже привстал от «восторга». Сглотнул и под гневом сидящего сзади, опустился обратно, «в седло». Ты не брыкалась, не била его по плечам… Ты обнимала его! Прижимала к себе его голову. Я задышал, но глаза не отвёл. Так и смотрел на тебя. На измену.
«Ведь это же сцена, она – не она», – подсказывал разум. Но сердце твердило обратное! Ближе к концу я слегка отошёл. Хотя ты рыдала так горько, так искренне. Что я невольно подумал – между вами есть что-то. Иначе, зачем так страдать?
Ты полезла на эту скалу.
– Если ты здесь, дай мне знак! – прокричала наверх. И упала…
Я снова заёрзал. Но в этот раз по другой причине. Я подумал, что ты, несомненно, ушиблась. А говорила – нормальный спектакль! Работа в искусстве – не спорт, и т.д. А теперь вот лежишь там лицом на полу, и никто не поможет подняться…
– Вить, ты как? – пихнул меня Жека. Заглушаемый аплодисментами, его голос казался далёким.
– Норм, – отозвался я коротко.
– Ну, чё, идём? – позвала Вероника.
Мы встали, пробрались гуськом между кресел наверх. Она разузнала, где будет гримёрка. Вместе с Лёлькой они походили на девочек-школьниц, фанаток какой-нибудь группы. Мы с парнями шли следом за ними. И я вдруг подумал, что зря…
Зря я ушёл! Ты будешь ждать меня там. Будешь видеть со сцены пустующий ряд. Ты расстроишься. Хотел на попятную, но Саня меня заболтал.
– Слушай, опять барахлит, не посмотришь?
– Да не вопрос, заезжай, – я поправил букет, «причесал» его к встрече с любовью.
Ты появилась с охапкой покруче. Несколько прочих букетов затмил тяжеленный, из роз. Я покосился на свой. Лучше бы взял хризантемы. Говорила флористка, бери!
Вместе с тобой шли ещё две особы. Та самая «мамочка» сразу же стала шутить. Они наблюдали, как ты обнимаешь меня. От тебя пахло так… по-другому! Духами и розами. Запах нравился, но я предпочёл не дышать.
– Ты не злишься? – спросила на ушко.
– За что? – я забыл о стеснении.
Глаза у тебя были влажные. Слишком высокая «доза» эмоций, тебе не по силам такое. Я испугался, вцепился в тебя.
– Ну, – ты прикрыла глаза, – За тот поцелуй.
Я выдохнул:
– Злюсь, ещё как! – хотя на самом деле забыл на мгновение, – Я потом накажу тебя, – обещал.
– Точно? – ты улыбнулась сквозь слёзы.
И мне так захотелось тебя целовать. Стереть с твоих губ чью-то «метку». Сказать всему миру – моя, ты моя! Никому не отдам. Мы слились, присосались друг к другу. Словно пьяные. Я разделял твой успех. Разделял твою ношу. Я тебя раздевал…
– Эй, ну харе! – послышалось Женькино.
Кофточка съехала с плеч, ты натянула обратно. Мы прижимались друг к другу, и я понимал – это ты. Я простил тебя, слышишь?
Лёлька пристала к актрисам, а Ника, державшая этот букет, вдруг сказала:
– Ань! Тут типа открытки. Наверно, тебе.
Парни стали искать «оправдания». Только я промолчал. Наши руки разжались. Ты укрылась в гримёрке. Мне захотелось ворваться туда…
– Что там было написано? – обратился я к бывшей.
– Где? – Вероника смотрелась в карманное зеркальце.
– Ну, на открытке на этой, – поторапливал я.
Она усмехнулась:
– Признание в любви.
– Да ладно тебе! – я одёрнул.
Она продолжала подкрашивать губы. Вазюкать измазанной в красное кисточкой. Я схватил её за руку:
– Гонишь.
Выдержав хватку, она подняла на меня озадаченный взгляд:
– Да поздравления! Блин, отпусти!
Я отпустил:
– А точнее?
– Да я не успела понять! – заартачилась Ника, – Чё-то там про дебют.
– От кого? – призадумался я.
– Да ясно от кого, – манерно ответила Ника, – От того режиссёра. Саранского. Типа он же её наставлял.
– Что делал? – бросил я машинально.
– Ну, учил, – сказала она по-другому, но оттого смысл её слов не менялся.
Я вспомнил Сперанского. Его физиономию на афише. Твою главную роль. Твои пробы… Я втянул носом воздух и тут же себя осадил. Представить не мог! Но невольно представил.
Ты вышла из театра уже в сарафане. Каблучки застучали по камню. Я подумал о том, что букеты оставила там, в своей театральной гримёрке. Подавил сожаление! Ведь надеялся, мой ты прихватишь с собой.
– Позвольте поздравить вас, – раскланялся Сашка и о́бнял по-дружески.
Женька опять стал расстёгивать джинсы.
Ника прикрикнула:
– Хватит!
– Чё, пойдём напиваться? – ответил Женёк.
– Пить за успех, алканафт, – уколола она.
– Харе! – рявкнул он неожиданно, и Ника притихла. На время.
Из дверей вышли парни. Вне сцены они растеряли загадочный лоск. Один прокричал:
– Ань! Не забудь в понедельник на репетицию!
Ты махнула рукой:
– Хорошо!
Вы обменялись «энергией». Я почувствовал эту незримую связь. Он был частью другой твоей жизни. Наполненной, яркой, чужой! В которой я был только зрителем…
– Устала, – добавила ты, сунув руку в мою.
Я выдохнул, сжал её крепко.
– Я тобою горжусь, – похвалил, хотя эту фразу уже повторял не единожды. Но теперь я, и правда, гордился тобой! Ты была так красива на сцене. Или сцена тебе очень шла.
– Я представляла тебя, – произнесла неожиданно.
– Вот же я! Зачем представлять? – улыбнулся в ответ.
– Нет, – опустила глаза, – Там, на сцене. Во время поцелуя я представляла тебя.
Я замолчал. Я не знал, что ответить.
– Вить, ну не злись! – ты прильнула ко мне. И слова полили́сь из души бесконечным потоком:
– А если ты будешь сниматься в кино и постельная сцена? Ты тоже будешь меня представлять, и я типа должен не злиться?
– Я не буду играть в постельных сценах. Обещаю! – ты капризно поджала губу. Как ребёнок.
Сердце кольнуло, но я удержался от ссор. Не хотел омрачать тебе праздник.
– Он тебе нравится? – вырвалось вдруг.
Ты отмахнулась:
– Вообще не мой тип.
– А кто же твой тип? – обронил, надеясь услышать комплимент в свой адрес.
– Догадайся, – ответила ты. И пальчики ловко нырнули в карман. В мой карман! Брюки «пустили тебя». Под ними ладошка проделала фокус, и скрылась в трусах.
– Ань, – я поймал её, словно зверька.
– Ты ревнуешь? Ревнуешь? – прижалась, порывисто выдохнув в губы.
Я обхватил твою выпуклость правой рукой. Уместилась в ладони. До трусиков было всего ничего. Слой ткани, тончайшей настолько, что я ощутил их приятный рельеф.
– Эй, ну вы где? Извращенцы! – крикнул Жека.
На кухне был ящик спиртного, закуску готовила Лёлька. Ника надула шары и развесила их по квартире. Мы собирались отметить премьеру, поздравить тебя. А ты постоянно зевала.
– А красивая эта Дана, правда? – мечтательно бросила Лёля.
Ника тут же её опровергла:
– Ничего в ней красивого! Просто типаж.
Женька поддел её:
– Слов нахваталась!
Они шутливо «пинали» друг друга. Как мы.
– К тому же, она уже старая, – фыркнула Ника.
– Я посмотрю на тебя в тридцать пять. Будешь ли ты считать себя старой? – мудро ответила Лёля.
Я обнимал тебя левой рукой. Ты обмякла, лицом улеглась мне на грудь. Я убрал твои волосы за ухо. Чмокнул в макушку. И всё тот же навязчивый розовый запах коснулся ноздрей.
Глава 27. Аня
Лето было в разгаре, жаркий полдень сушил обезлюдевший город, зной тяжёлыми волнами лился с небес. И вечера коротали в кафешке неподалёку. На свежем воздухе было приятнее сидеть, чем в квартире. Шуточки про мою роль до сих пор не покинули наш обиход.
– Ну, ты, конечно, исполнила! – усмехался твой друг. Гамадрил с повадками театрала.
– Ань, а что стало с голубкой? – поинтересовалась Лёлька, самая сердобольная из нас.
– Улетела, – предположила я. Ведь о судьбе голубя мне было ничего неизвестно.
«Дитя порока» давали еженедельно, по пятницам. Пока интерес не упал! А далее шла репетиция роли Ирины. Сперанский взялся обыгрывать классику, и ставил «Трёх сестёр». Из которых я была самой младшей и взбалмошной.
Я пропадала в театре, параллельно училась. Мама и бабушка диву давались! Бабуля пришла на следующий раз и привела с собой всех медсестёр отделения. А мать больше не приходила…
Чем более я уставала, тем приятнее было сидеть и «кормить комаров». Как выражалась Вероника. Она отбросила злобу и теперь выясняла, как звали парня, игравшего Дмитрия.
– Вообще, он Антоха, – ответила я.
– Антон, Антон, – повторила она с гундосым акцентом.
– Гандон! – брякнул Жека.
Ты рассмеялся в ответ. А я посмотрела с упрёком.
Вечер был в самом разгаре. Взяли пивка. Я тянула из трубочки. Светлое, женское. Ты разрешал! Музыка стала чуть громче. Что-то блатное лилось из машины, что встала неподалёку от нас. Но мы продолжали смеяться и пить.
– Ну, короче, – продолжила Ника, – Как он целуется?
Я с шумом втянула носом воздух. Вот же дрянь! Ну, а ты? Навострил уши.
– Да, так себе, средненько, – фыркнула я, чтобы польстить тебе. Ведь целовался Антоха зачётно!
– Зато фамилия у него крутая, – заметила Ника, – Войцехович, дворянская!
– Волецкевич, – поправила я.
Вероника кивнула. Она пила крепкое, и потому была в зюзю.
– Войцеховский мне больше нравится, – вздохнула томно.
Ты резко поднялся и вышел. Я посидела, глядя, как ты удаляешься. Туалет был в другой стороне. И мне ничего не оставалось, как отправиться следом…
Я нашла тебя курящим за деревом. Хотя мы вместе решили бросить курить! Ты потушил сигарету.
– Поделишься? – спросила я, указав взглядом на пачку. Но это слово касалось другого.
Ты спрятал свои сигареты, не дав ни одной.
– Чё я там, как придурок сижу? – спросил, сунув руки в карманы.
Я сцепила свои на груди:
– А ты сиди, как умный.
Ты усмехнулся:
– Как ты?
Я пыталась понять, в чём меня обвиняют. Ты смотрел, как чужой человек!
– У тебя других тем нет, кроме этих рассказов? Только и слышно, бл*дь, Тоха, Антоха!
– А ты не слушай! – предложила я.
Ты запрокинул лицо, шумно выдохнул воздух:
– Думаешь, мне легко видеть, как вы с ним сосётесь на сцене?
– Что? – удивлённо откликнулась я, – Так ты не смотри!
– Не могу! – ты почти прокричал.
Мы замкнулись. Каждый в своём.
– Ты ведёшь себя глупо, – озвучила я, наконец.
Но ты не остыл:
– Это ты зазвездилась!
И тут меня накрыло язвительным гневом.
– С чего бы? – хмыкнула я.
– Вот и я не пойму, с чего, – с пренебрежением выдохнул ты.
Я поражённо застыла. Услышать такое в свой адрес – был удар ниже пояса. Это у мужчин. А у женщины – в грудь. Ты ударил меня в тот момент! Не коснувшись, ударил…
– Знаешь, что? А я поняла, – я взяла себя в руки, – Ты просто завидуешь мне! Ты не можешь смириться. Мой успех раздражает тебя! Вот если бы я была лузером, было бы проще…
– Успех, бл*дь, – услышала я. И прикусила губу от досады.
– Да, успех, представляешь? – съязвила.
Ты посмотрел на меня:
– Как ты кастинг прошла этот грёбаный?
Я сглотнула:
– Ты на что намекаешь?
– А с чего бы он выбрал тебя? – процедил ты сквозь зубы.
Чем просто лишил меня дара речи. Я впервые услышала это. Такой откровенный наезд!
Я упёрла ладони в бока:
– Да потому, что я очень талантлива! Такой ответ тебе трудно признать?
Ты поддержал:
– И талантлива тоже.
– К чему ты клонишь? – я почти прошипела. Я хотела тебя укусить! Уязвить. Достучаться.
– К тому, что я знаю не всё, – сказал ты загадочным тоном.
– А чего ты не знаешь? – ответила я.
И ты перешёл в «наступление»:
– А ничего я не знаю! О твоём этом театре. Об этом сраном твоём режиссёре!
Я защищалась. Я делала всё, что могла! Нащупала слабое место…
– Может быть, если бы ты меньше копался в машинках, и больше интересовался искусством…
– Я мужик, а не пид*р! – выдохнул ты.
Я покривилась. Но и тут не осталась в долгу:
– Тоха тоже мужик! – сказала с улыбочкой.
Ты запыхтел, словно бык:
– Так значит, проверила всё-таки?
Голос твой обжигал.
– Замолчи! – предупредила я «выстрелом в воздух».
– А с этой… Спирохетой ты тоже спала? – обозвал ты Сперанского. Коверкать фамилии было у вас с Вероникой одно на двоих.
Я не могла говорить. Я смотрела убийственным взглядом. Призывая тебя замолчать…
– Тогда популярность тебе обеспечена, – рассмеялся ты собственной шутке. Довольно плоской, бессмысленной и бесполезной.
– Ты просто жалок, – ответила фразой, вложив в неё столько презрения, на сколько могла «раскошелиться» в тот злополучный момент.
По лицу у тебя пробежал электрический ток. Брови дёрнулись, ноздри раздулись, а губы сжимались так плотно, что почти потеряли естественный цвет.
– До тебя мне ещё, как до неба, – ответил ты многозначительно.
Я расправила плечи, чтобы ты не увидел, как трудно себя контролировать. Голос срывался на крик! Хотелось к тебе подойти и ударить. А после прижаться всем телом. Ведь ты, это ты…
Но мы изменились вдвоём. Перестали быть парой. Почти! Остался шажочек. Всего один шаг…
– Неудачник! Ты сам на подхвате у папы всю жизнь, – процедила, боясь и ликуя.
Ты смотрел мне в глаза. Ненавидящим взглядом…
– Лучше уж так, чем п*здой добывать себе роль, – холодным решительным тоном сказал, будто плюнул в лицо.
У меня оборвалась струна. И душа замолчала! Закончились фразы и мысли. Я ощутила, комок, вставший в горле.
– Да пошёл ты! – ответила резко, куда – объяснить не смогла.
Развернулась, дошла до стола. Прихватила рюкзак, на ходу застегнула.
– Ань, ты куда? – послышалось в спину.
Вместо ответа я помахала рукой. Ты так и стоял, поджигал сигарету.
– На репетицию? – спросил, зажимая в зубах белый фильтр.
Я не сдержалась… Проходя мимо, залепила тебе по щеке! Сигарета упала на землю. И я раздавила её.
– Пойду добывать себе роль! – бросила я на прощание.
В рюкзаке зазвонил телефон. Наверное, Ника пыталась дознаться, в чём дело. Может быть, думала, что я обиделась на неё.
«Потом объясню», – думала я, и торопливо шагала по улице в сторону дома. Здесь было достаточно людно. Все люди теперь, по жаре, выходили на прогулку по вечерам. Днём улицы города были пусты.
Пройдя немного, я обернулась. Ожидала увидеть тебя. Не увидела.
«Ах, так?», – я ускорила шаг. Ожидая, что вот сейчас ты мне позвонишь. Если свой забыл, то наберёшь меня с Никиного. Но мобильник молчал.
Уже на подходе к двору я замедлилась. Фонарь освещал и его, и парковку. Твой мотик стоял, прислонившись к столбу. Ты ездил на нём в автосервис. Я сказала, что ты неудачник. Но это не правда! Я всегда восхищалась тобой. И тем, как ребята тебя уважают. Я понимала, какую обиду тебе нанесла. Ну, а ты… Ты ведь так и не понял?
