Текст книги "Измена. Я только твоя. Лирическое начало (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

Глава 28. Витя

В следующий раз я разжился билетом. Раздобыл его сам! И смотрел на тебя из галёрки. В момент, когда Тоха тебя целовал, я зажмурился. Не хотелось увидеть опять. Букет в этот раз не дарил.

«Подарю его после», – так думал. Мой всё равно затеряется.

– Анна Ловыгина! – озвучил закадровый голос.

Ты вышла на сцену. Какой-то мужик, поднявшийся с первого ряда, вручил тебе «сноп». Те же самые розы. Я беспомощно сжал кулаки. И не выдержал! В тот же вечер спросил, провожая тебя со спектакля:

– Чего цветы не взяла?

Ты улыбнулась мечтательной томной улыбкой. Как будто была не со мной:

– Зачем? У меня дома букет от любимого будет.

– Будет! – кивнул, – Не такой выдающийся, но…

– Перестань, – ты сплела наши пальцы.

– А кто это был? – уточнил я.

– Ты о ком? – сделала вид, что не знаешь.

– Я о розодарителе, – выдавил я, стараясь звучать как можно спокойнее.

Ты рассмеялась:

– Да ну! Это так. Сумасшедший какой-то.

У меня зародились сомнения:

– Он что, приставал? – тут же вспомнились сцены из фильмов. Что, если это маньяк? И тебе угрожает опасность.

– Пусть только попробует! Его Сперанский больше не пустит в зрительный зал, – ответила так, будто знала об этом.

Время шло, ты как будто привыкла к такому раскладу. Театр тебя поглотил! Он оставил мне часть. Слишком малую часть, чтобы я мог смириться с потерей. Разговоры твои были только о театре! О Сперанском, о Тохе, о прочих парнях. Я устал постоянно их слышать. Как будто они были рядом. А я…

Нет, ты обсуждала и девушек тоже. В трёх сёстрах играла с двумя. Делилась приколами из-за кулис, а ребята внимали. Только я ненавидел твой театр! И хранил эту боль до поры. Пока однажды не выплеснул всю, без остатка…

– Неудачник! Ты сам на подхвате у папы всю жизнь, – сказала ты после нападок.

Я упрекал тебя в чём-то, не помню. Я злился на то, что опять, за столом, ты обсуждала его. С Вероникой, которая явно тобой восторгалась.

Мне было больно услышать такое. Сам не знал, что получится так. «Неудачник», – ведь это же я. Ты права, безусловно! Я тот, кому нечем гордиться. Я для тебя – низший сорт.

– Лучше уж так, чем п*здой добывать себе роль, – ляпнул я от обиды.

Слова, покидая меня, обретали какую-то жёсткость. Я был выпивши, сильно! Курил непрерывно одну за другой. Я пытался унять эту ревность внутри. Но, по-моему, делал всё хуже и хуже.

Ты сбежала. Но прежде… Дала по лицу! На глазах у парней и у Ники. Сигарета упала на землю, и ты раздавила её. А мне показалось, что это была не она. Нечто большее! Что-то такое, живое. Какая-то часть нас с тобой...

Я вернулся за стол. Женька тут же, стараясь отвлечь, принялся излагать анекдоты. Я вылакал пиво, рыгнул, не стесняясь девчонок.

– Пойду я, наверно, – сказал, удивляясь тому, как бессильно звучу.

– Куда? – озадачился Жека.

– Домой, – я оставил скамью.

Ника писала тебе, я заметил. Но ты не ответила ей в тот момент.

– Чё случилось у вас? – доставала она.

– Ничего, – отмахнулся.

Я ушёл, невзирая на просьбы остаться. Принципиально тебе не звонил. Не остыл до сих пор! И очень надеялся, эта прогулка меня отрезвит. Я дышал полной грудью и думал. Собирал по частям разговор. Пытался понять, кто из нас виноват? Чьи упрёки звучали больнее?

Очевидно, мои не беспочвенны. Вот только правдивы твои! Кто я есть? Жалкий трус! Неудачник. Всего лишь. Как там поётся у Радиохэд:

– But I'm a creep, I'm a weirdo.

What the hell am I doing here?

Idon'tbelonghere…

(Я всего лишь слизняк, я человек со странностями,

Что, черт возьми, я делаю здесь?

Мне здесь не место).

Пока я дошёл до двора, то раззадорил себя ещё больше. Ну, раз я не пара тебе, то вали! В объятия к этому… Тохе. Или в постель к своему режиссёру.

У подъезда я сел на скамью. Вокруг было тихо. И только сверчки исполняли знакомую песню. Мы часто с тобой говорили из окон. Балконы имели «стыковку». И летом так просто казалось достать до другого окна.

Я запрокинул лицо и увидел, что в кухне твоей горит свет. Приглушённый. А значит, ты дома! Скорее всего, сейчас куришь и плачешь, забравшись с ногами на жёсткий диван. Бабуля твоя на дежурстве, а мать прохлаждается с новым «отцом».

Захотелось взбежать по ступеням. Обнять, извиниться. Я обидел тебя! Я не прав.

Этажи покорились в два счёта. Остался последний пролёт. И стена с нарисованным сердцем. «Аня + Витя», – прочёл имена. И добавил: «равно», – в своих мыслях.

От двери исходило тепло. Или мне так казалось? Я всем сердцем стремился в неё постучать. Но готовился долго. Наконец-то решился. Услышал, как скрипнули чьи-то шаги. Но утратил настрой, различив силуэт твоей мамы.

Она удивилась, таким был мой вид:

– Что-то случилось?

Я спросил, позабыв о манерах:

– Аня здесь?

Мама твоя запахнула халат. Под ним что-то было. Ночнушка? Она, вероятно, спала.

– Нет, а разве она не с тобой? – озадаченно вскинула брови.

Я шагнул за порог. Заглянул к вам на кухню. Будто она могла тебя прятать.

– Мы поссорились, – бросил с обидой.

Тёть Лена махнула рукой:

– Помиритесь.

– Я думал, она будет здесь, – объяснил свой внезапный визит.

– Вернётся, – заверила Лена Георгиевна, – Ты что, Аньку не знаешь? Ей нужно себя показать.

Я прислонился к стене. Мне хотелось дождаться тебя во дворе. Загляни я домой, мама тут же учует неладное. Начнутся расспросы. А я не хотел отвечать! И грубить не хотел. Потому попросился в туалет.

Тёть Лена кивнула.

– Да, конечно! Вот же он, прямо по курсу, – сказала она, приглашая пройти.

Я отлил и умылся. После долго смотрел на себя.

«Неудачник», – стучало в висках. Мне хотелось, чтоб ты опровергла его, это слово. Сказала, что ты так не думаешь! Просто хотела обидеть меня…

Я вышел. Идя мимо зала, невольно в него заглянул. Горела настольная лампа. Её сдержанный свет не касался окна. Но высвечивал тени. Взгляд упал на букет. Ярко-алые розы. Бутоны раскрылись, явив сердцевину. Кое-кто уронил лепестки...

Не помню, как я оказался с ним рядом. Как рукой прикоснулся цветка. Но отчётливо помню, как сжал в кулаке ярко-алый бутон.

– Витя? – послышалось сзади. Это была твоя мать.

Она подошла. Мои пальцы разжались, и пару тугих лепестков приземлилось на стол.

– Это ваши цветы? – спросил не своим, оседающим голосом.

– Нет, это Анькины! Из театра приволокла, – ответила Лена Георгиевна.

– А она не сказала, кто ей дарит такое? – почти прошептал.

– Ох, Витюнь, – твоя мама вздохнула, рука улеглась на плечо, невесомая, лёгкая, – Ты так себя изведёшь. Никаких нервов не хватит.

Я кивнул, проглотил подступивший комок. Я всё понял. Ты знала его! Мужчину. Дарителя роз. Ты ему улыбалась со сцены. Не мне.

– Ну, Витюнь, будет тебе убиваться, – Лена Георгиевна с силой меня развернула. Я позволил! Я был как тряпичная кукла. В тот самый момент я тебя потерял...

– Ну, вот ещё, милый, ты что? – прошептала Елена, отёрла руками горячие капли с лица. Моего.

Я увидел отчётливо: ты сейчас с ним. Ты сбежала к нему! Ты ушла и уже не вернёшься. В голове было мутно от мыслей и пива. На душе было горько от боли, которую я ощущал. Я не мог успокоиться. Даже когда обнимал твою маму. Она прижимала меня, как ребёнка, и рука теребила мои волоски.

– Всё, успокойся, хороший мой, всё будет хорошо, – слышался вкрадчивый тон. А всхлипы беззвучно рвались из груди! Они прекратились лишь только в ответ на касание... Когда губы её прикоснулись к моим.

Я на мгновение выпал из жизни. Глаза мои были закрыты. А запах, похожий на твой, помешал оттолкнуть. Я замер, склонённый, беря эту ласку, как милость настойчивых губ. Я представлял – это ты. И даже слегка удивился, увидев тебя в коридоре. Глаза распахнулись! И я в полной мере почувствовал дичь этой сцены, которую ты разглядела, войдя.

– Аа-нь, – запинаясь, я начал. Но ты отступила на шаг. Ты бросилась вон, как испуганный дикий зверёк. А я не мог сдвинуться с места…

Я долго искал тебя, звал. Я бесконечно звонил, оставлял сообщения.

«Прости! Ты не правильно всё поняла», «Это не то, что ты думаешь», – вот такие банальные глупости вряд ли могли объяснить мой поступок. Но я всё же пытался его объяснить.

«Я люблю тебя, Ань!», – написал напоследок.

«Не смей говорить это слово», – ответила ты. А затем отключилась. Так сказал механический голос. Но я не поверил ему! Ещё долго звонил и писал. И сидел у подъезда. Всё ждал, что ты снова вернёшься. Ждал, пока не уснул! Прямо там, на скамье. На которой когда-то спала твоя мама.

Глава 29. Аня

Я шла куда-то, не видя дороги. Перед глазами стояла картина. Ты и мама. Вдвоём. В одной комнате. Кто кого целовал, я не знаю. И знать не хочу! Омерзение, стыд и безумная боль убивали меня, нарушали динамику шага. Я то и дело сбивалась, не в силах идти. А потом начинала бежать, как будто за мной кто-то гонится…

Нашла себя в театральном дворе. О «заднике» знали актёры. Здесь даже сушилось бельё. Костюмерша по имени Люба развесила тряпки. Я открыла калитку, вошла. Двери были закрыты, на улице ночь. Я села на лавочку, достала початую пачку. Мне было страшно и так одиноко, что я закурила. Хотя мы же с тобой решили, что бросим. Ты, кстати, бросил?

В общем, я закурила, разулась. На мне были летние тапочки. Ноги сложила на лавку. Слёзы сами собой полились. Я курила и плакала. Кашляла, снова курила. А после – рыдала взахлёб.

Замок на двери отворился. И наружу вышел наш сторож, я до сих пор путаю, он дядь Юра, или дядя Серёжа.

– Это кто у нас тут сидит? – посветил он фонариком прямо в лицо.

Я шмыгнула носом, укрылась от яркого света.

– Анна Ловыгина, у меня пропуск, – полезла я в сумочку.

– Да я вижу, что пропуск, – прервал он меня.

И впустил внутрь сторожки. У него была целая комната. С диваном, телевизором и столом. Только звук не работал.

– Тебя кто-то обидел? – спросил он, усевшись напротив. И указал на ружьё. Я знала – муляж. Мы его брали на сцену.

– У меня жизнь кончилась, – произнесла я.

Он рассмеялся:

– Да ладно тебе! Парень бросил, небось?

Я зарыдала. От боли сводило виски. Уж лучше бы Ника! Я часто себе представляла… вас с ней. Но не мать.

Сторож позволил остаться. Не лез! Я рассказала ему про спектакль. Сам он лёг на диване. Свернулся калачиком. Долго глядел на меня.

– Красивая, – послышалось в тишине.

Я проспалась. А утром пошла упаковывать вещи. Денег было отложено мало. «Ещё подкоплю и могу оплатить себе хату, где-нибудь на окраине города», – думала я. И пускай! Буду чаще пешком ходить. Только подальше от вас. От обоих!

Придя во двор, огляделась. Твоего мотоцикла нигде не было. Зато мать была дома. Я оттолкнула её от двери. Не разуваясь, прошла в свою спальню. Ах, извините, бабулину!

Я достала рюкзак и принялась трамбовать. Пока только летнее. Хотя пару кофт прихватила. Ботфорты стояли в углу. Я не стала их брать, как и платье, в котором была в Новый год. Оставила многое…

Мама стояла в дверях:

– Ну, и куда ты собралась?

– Я уже совершеннолетняя! Ты мне не указ! – огрызнулась я резко.

– Ань, ну вы бы всё равно с ним расстались. Я просто ускорила этот процесс, – ответила мама.

Я потрясённо воззрилась на эту совсем незнакомую женщину. Волосы гладко зачёсаны. Под глазами круги. В целом, ни грамма раскаяния!

Глядя в распахнутый зев рюкзака, я хотела ударить наотмашь. Но внезапно сказала:

– Ты никому не нужна! Сдохнешь одна в вытрезвителе.

Она выпрямилась:

– Вот же дрянь! Растила тебя, растила. А выросла дрянь!

– Значит, было в кого, – усмехнулась я.

Бросила пачку тампонов, роман и губную помаду.

– Ну, и куда ты собралась? – мама вернулась в «исходную».

– Я ещё не собралась, – ответила я, распахнула совместную дверцу.

Достала из шкафа пальто и кроссовки. Долго думала, куда запихнуть.

– Аня! – окликнула мама.

– Ну, и как оно? – фыркнула я, сгребая со столика мелочь.

– Ань, ну куда ты пойдёшь? На панель?

Я опешила:

– По твоим стопам, значит.

Мама всплеснула руками:

– Ну что ни слово, то грубость! Вот же неблагодарная.

– А за что мне тебя благодарить? – мой голос сорвался на всхлип, – За то, что ты мне жизнь поломала?

– Не преувеличивай! Жизнь тебе поломала не я, а отец твой чумной. И бабуля! – сказала мама.

По её виду и впрямь ничего не случилось. Обычное летнее утро. Только в другом измерении.

– Бабушке что я скажу? – дополнила мама картину.

– Правду скажи, – ответила я, – Скажи, что целовалась с моим парнем.

– Ой, батюшки! – взвизгнула мама, – Драма так драма! Парень твой, от горшка два вершка.

Я смахнула слезу:

– Ненавижу тебя. Ты мне больше не мать.

Воцарилось молчание. А после она удалилась. Видать поняла преимущества нового статуса? Я же спокойно прошла до порога. Даже в зал не смотрела. Удержалась! Смогла.

Ночь в сторожке прошла «под сериальчик и водочку». Я не пила. Но сериал посмотрела. Какая-то дичь про убийства и трупы. Между тем настоящая дичь начиналась снаружи. Сначала послышался крик:

– Ээээй! Открооой!

Я прислушалась. Голос знакомый…

– Ааань, ты там? – прокричал ты и, судя по звуку, пробрался во двор.

Сторож вскочил. Я подбежала к окну. Из-за шторы я видела твой силуэт в темноте. Он мелькнул и исчез. Дядь Юра, а может быть, дядя Серёжа, снял со стенки ружьё.

– Ээээй! Выходиии! – крикнул ты ближе.

Я прижималась к стене, когда сторож окликнул тебя в приоткрытую дверь:

– Парень! А ну, иди отсюда!

– Мн-е Аня нуж-на, – ответил ты, запинаясь. Голос был пьяным. Знакомым. Таким бесконечно родным…

– Здесь нет никаких Ань! Иди, проспись!

Ты с первого раза не понял. Дверь закрылась. Но ты сел на лавку и начал орать:

– Аааань! Ааааня!

Сторож пыхтел и недобро поглядывал:

– Твой распинается?

– Он не мой, – прошептала одними губами.

Твой крик перерос в волчий вой. Собаки, что были поблизости, тут же его подхватили. Стали лаять в ответ. Я зажала ладонями уши. Больше всего мне хотелось поддаться и тоже завыть. Чтобы ты обнаружил меня! Но я только бессильно мычала.

«Ань, я умру без тебя», – написал ты в последнем послании.

«Я уже умерла», – равнодушно ответила я.

Но равнодушием здесь и не веяло. Мы были единым. А теперь я осталась одна. Вот и всё! Мой спектакль отыгран.

Я убрала ладони, когда услышала вой полицейской сирены. Тебя увезли. И неожиданно стало так тихо.

– Наконец-то, не прошло и полгода, – нахмурился сторож.

По его недовольству я уже осознала, что денег придётся занять. Ибо срок моего пребывания здесь ограничен.

Глава 30. Витя

Я проснулся в тюрьме. Нагрубил добросовестным стражам порядка. В общей камере было просторно. Кто-то храпел, двое играли в карты, а третий искал, у кого бы занять. Он спросил у меня. Растолкал.

Спросонья я отмахнулся. Было трудно припомнить детали. Кажется, я перебрал и поплёлся искать тебя в театре. Хотя была ночь, и окна уже не горели. Я обнаружил калитку. И надпись. Не помню, что было написано! Внутри дребезжал огонёк телевизора.

Я стал ломиться туда и кричать. Помню, звал тебя громко. Но ты не пришла. Неудивительно. Скорее всего, обитаешь под чьим-нибудь «крылышком». Нашла покровителя, спонсора, или и то и другое, в одном!

Теперь, на «казённой скамье» моё тело болело и ныло. Но сильнее болела душа. Я не верил, что это конец! Я искал продолжения…

За мною явился отец. Он всю дорогу молчал и велел пристегнуться. Из окна его новенькой Хонды я видел, как пробегают один за другим фонари. И бегут так до самого дома. Я ходил к твоей матери. К Лене. Теперь я не знал, как её называть.

– Анька ушла, – заявила она, – Вещи забрала…

– Куда? – перебил.

– Не сказала, – пожала плечами Елена Георгиевна.

– А что она говорила? – затаил я дыхание.

– Говорила, что я ей не мать! И что я сдохну в вытрезвителе, – отчеканила Лена. И губы её задрожали.

Я понял, что ты уходила совсем. Но куда?

Я дежурил у театра, пытался тебя отловить. Но не смог! Знал, что в пятницу будет спектакль, и ты не отвертишься. Вот только дожить бы до пятницы…

Я хотел объяснить тебе, как это вышло. Но сперва нужно было себе объяснить! Я молчал. И друзья разом приняли мою сторону. Все решили, что ты виновата. Как я мог им сказать? Даже Женьке. Ту правду, которую стыдно озвучить. Что я целовал твою маму… Мне было так тошно от этого! От себя самого. Ведь я до сих пор вспоминал её губы. С твоими их было совсем не сравнить.

«Я представляла тебя», – вспомнил голос и фразу, которую ты мне сказала недавно. Про Тоху. Про тот поцелуй. Выходит… я тоже. Но если тебе всё простительно, то почему непростительно мне?

Я метался! Я был сам не свой. Мать сказала:

– Забудь! Прошмандовка! Вся в Ленку!

– Ты ничего не знаешь! – заорал я в ответ.

Мама притихла. А я задрожал. Слова чуть не вырвались сами собой. Я упёрся лбом в стену и стоял так, приводя себя в чувство. Вдруг на плечо опустилась ладонь…

– Всё будет хорошо, – сказал мамин голос. А я вспомнил голос Елены Георгиевны. Поёжился, будто вместо ладони змея улеглась на плече.

– Отстань! – огрызнулся и вышел за дверь. Я знал, без тебя хорошо быть не может.

Когда в пятницу на спектакле роль Катерины сыграла другая актриса, я окончательно съехал с катушек. С ноги открыл дверь к твоему режиссеру, потребовал встречи с тобой.

– Во-первых, здравствуйте! – проговорил худосочный очкарик, – Во-вторых, я не интересуюсь личной жизнью своих подопечных.

Он поправил очки и откинулся в кресле. Я разглядел его ближе, и понял, что ты бы не стала с ним спать.

– Это я – её личная жизнь, – процедил я сквозь зубы.

«Творец» снисходительно хмыкнул, но вдруг просиял:

– Молодой человек, а вы никогда не думали о том, чтобы играть в театре? У вас очень яркий типаж.

Меня передёрнуло. Как будто оскомина тронула зубы. Я вышел за дверь, опустился на лавку, что шла вдоль стены. Какая-то девушка, в туфельках Золушки, сидела напротив и красила губы. Я не сразу узнал ту актрису, что играла с тобой.

– Ловыгину ищешь? – спросила она.

Я поднял глаза:

– Почему она не вышла сегодня на сцену?

Девушка глянула искоса:

– Кто ж её знает? – она рассмеялась, – Автограф хотел попросить?

Я исправил:

– Прощения, – и покинул твой грёбаный театр.

Глава 31. Аня

В сторожке мне разрешили пожить. Но недолго. Сторож, дядь Юра, а может быть, дядя Серёжа доложил обо мне. Сам Сперанский примчался.

Поцокал и вынес вердикт:

– Это плохо.

– Простите, я съеду. Сниму квартиру. Мне бы ещё пару дней.

Он поправил очки.

– Ох, Ловыгина! Чуял, что с тобою не всё будет гладко.

– Простите, – всхлипнула я. Извиняясь заранее и за сорванный спектакль, и за ущерб, нанесённый его репутации.

Этим же утром раздался звонок. Голос на том конце провода принадлежал одному человеку. В моей записной он назывался «Работа».

– Анна?

– Да, это я, – отозвалась несмело.

– Анна, это Марат, – представился он. Видимо, думал, что я удалила его телефон.

– Я поняла, – я прижала колени к груди. Я жила здесь затворницей! В комнатке, тесной и затхлой, служившей мне спальней, гостиной и даже тюрьмой.

– Ваш непосредственный босс сообщил мне о том, что вам негде жить, – прозвучало на том конце провода.

Я усмехнулась:

– Это не правда.

– Тогда почему вы ночуете в театре? – задал он вполне резонный вопрос.

– Это временно, – ответила я. Я ведь действительно намеревалась съехать, как только смогу.

Марат Даниярович тихо вздохнул:

– Анна, я пришлю за вами водителя. Он передаст вам ключи от квартиры…

– Нет, что вы, не нужно! – заверила я.

– Она всё равно пустует, – ответил Марат Даниярович.

– Я могу снять квартиру сама, – сказала с достоинством. Я ведь могла! Только времени нужно чуть больше.

– Я в этом ничуть не сомневаюсь, – согласился Марат. Даниярович, и добавил с умеренной твёрдостью, – Водитель приедет за вами в четыре.

Не успела ответить отказом, как он отключился. Я ждала четырёх. Он, и правда, приехал. Водитель. И стоял у ворот. Серебристая бэха мигала огнями, а я не решалась показывать нос.

«Квартира на месяц, не больше. А после я съеду оттуда. Забуду и театр, и тебя. И начну всё с нуля», – утешала себя, собирая разбросанный скарб по «сторожке».

Мужчина, что вёл, был предельно услужлив. Он передал мне ключи от квартиры, сказал:

– Можем ехать? – и всё.

Я кивнула, прижала рюкзак. Ботинки, пальто и любимые джинсы уместила в пакете. Какое-то чувство возникло внутри. Как будто прощание с прошлым…

Я запомнила этот момент. Мне казалось, что, стоит отъехать подальше, и боль перестанет терзать моё сердце. Но этого не случилось! И даже когда иномарка везла меня прочь, я беззвучно рыдала на заднем сидении. А потому на квартиру приехала с видом таким опечаленным, как будто Дюймовочка в гости к кроту.

Дом в небольшом, но уютном дворе, был элитным. Даже снаружи заметных отличий от нашего, было, как минимум три. Это шлагбаум, парковка и цвет. Кирпичные стены имели какой-то нездешний оттенок. Балкон с панорамными окнами сбил меня с ног.

Водитель назвал мне этаж и квартиру, и я поднялась. Кроме картин, что висели на стенах, и пальм, что стояли в углах, тут были камеры. Я посмотрела в одну и подумала: «Что я здесь делаю?». Но отступать было поздно! Сперанский спровадил меня. А деньжат на квартиру едва ли хватало. Ведь я не копила, как ты…

Дверь отыскалась и ключ подошёл. Я внесла свои вещи, зажгла верхний свет. Прихожая плавно лилась белизной, приглашала разуться. Внутри было пусто. Большая, просторная комната, плоская плазма и стильный диван. Кухня, снабжённая техникой.

Всё это было в диковинку мне, так привыкшей к другому. К обоям в цветочек в бабулиной спальне. К продавленной старой тахте. До того, что подобный, «журнальный уют», мне казался таким неуютным.

Телефон зазвонил в рюкзаке. Я взяла его:

– Да?

– Анна? Вы уже на месте?

– Да, – повторила я утвердительно.

Марат Даниярович, с лёгкой заминкой, спросил:

– Я могу к вам заехать?

– Д-да, – отозвалась, после недолгой паузы.

«Вот только зачем?», – пронеслось в голове.

Он появился к шести. Когда я разложила одежду. Опробовав душ, поняла, что забыла пижаму. Надела цветастое платье, закуталась в плед и ждала. Я считала в уме, как сумею прожить на свои гонорары. Притом, что потеря работы уже не пугала меня. Я потеряла тебя! А что может быть хуже? Потеря друзей и семьи? Потеря всей прожитой жизни…

На пороге стоял элегантно одетый мужчина. Он, несомненно, был очень красив. Пиджак переброшен небрежно, фигура от белого кажется шире в плечах.

– Здравствуйте, – я отступила.

– Ну, как вам квартира? – спросил он с порога. Разулся, оставил пиджак и прошёл.

– Прекрасно, это…, – я замялась, подбирая слова, – Даже лучше, чем я ожидала! Вот только… Мне нечем платить.

– Вы уверены? – он усмехнулся.

В другой ситуации я бы могла оскорбиться. Но этот намёк был осознанно принят, как должное. За всё в этой жизни придётся платить. Разве нет? За любовь и успех! И за их невозможность быть вместе.

Я потянула тесёмки на платье. Оно разошлось. Взгляд Марата скользнул по разрезу, в котором виднелся кусочек груди.

– Я не дурочка, знаю, зачем вы пришли, – прошептала, боясь посмотреть на него.

Он стоял, опираясь о стену плечом. Ноги скрещены снизу, носки белоснежного цвета сияют на фоне темнеющих плит. Я оглядела свои босоногие ступни. Педикюр уже стёрся, на левой ноге лопнул старый мозоль. Не этим ли пальцем ты просил меня клясться в любви?

На лбу проступила испарина, когда он спросил:

– И зачем же?

Я сглотнула:

– Чтобы со мной переспать.

Послышался сдержанный смех:

– Анна, вы уникальная девушка.

Краска смущения с жаром припала к щекам. Он намерен не только со мной переспать, но ещё и натешиться вдоволь издёвками.

– Я могу переспать с кем угодно, – сказал с лёгкой ноткой досады, – А вот жениться хотел бы на вас.

Я подняла недоверчивый взгляд:

– Же-ни-ться? – повторила почти по слогам.

Марат подтвердил равнодушным кивком. Разрез у него на рубашке высвечивал тёмную поросль.

– Вы идеально подходите мне. Девушка с трудной судьбой, из которой я сделал актрису.

– Сделали? – я ухватилась за ворот, желая прикрыть своё тело от взора внимательных глаз.

Он выдохнул:

– Я не умаляю ваших достоинств! Напротив. Хочу их развить. Вы красивы, юны и талантливы. Я всесилен, богат и умён.

– Это шутка? – ответила я.

Вместо слов он достал из кармана коробочку. Маленький бархатный выступ которой украсил собою комод.

– Примерьтё, – сказал и ушёл.

Я смотрела, как он обувается. В голове неустанно звенело: «Абсурд!».

– Я не просила об этом, – нечаянно бросила в спину.

Марат обернулся:

– Об этом не нужно просить.

Когда дверь закрылась, я вспомнила фразу: «Забудьте о том, кто вы есть». А кто я? Всего лишь девчонка с тяжёлой судьбой. Одна из немногих, которую выбрал в свои протеже состоятельный тип. От Ани, влюбленной в тебя без оглядки, почти ничего не осталось. Она умирала мучительной смертью! Она была очень больна…

«Прости, давай встретимся», «Между нами ничего нет», «Ты единственная, кого я люблю», – оживали твои сообщения.

«Ты тоже единственный», – думала я, и курила на этой чужой, неприветливой кухне. Я любила тебя, но простить не могла! Я не знала, как жить. Потому и примерила это кольцо, эту «роль», в неизвестном спектакле. Оно было в пору, и я поняла – это знак. И подумала, что так, без любви, даже лучше...

И тут за окном зашумело. Я открыла его, пропуская живительный воздух. Дождь, неожиданный, лёгкий, грибной, орошал пересохшую землю. Пару капель попало ко мне на ладонь. Я заплакала, чувствуя близость! Вероятно, и ты точно также, открыв в своей спальне окно, ощущаешь прохладу дождя? И холодные слёзы небес омывают родные ладони.

Продолжение следует…