Текст книги "Измена. Я только твоя. Лирическое начало (СИ)"
Автор книги: Мари Соль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)
Глава 7. Аня
Ты стоял внизу, а я махала тебе из окна. Мама подкралась сзади, и я одёрнула штору. Она налила себе кофе. Работа по ночам не шла ей на пользу. И днём она была раздражительна. Вот и сейчас покосилась:
– Могла бы кого и получше найти.
Я стала тебя защищать:
– А чем тебе Витя не нравится?
Тогда мои уже знали о нас. Бабуля вздыхала. И, увидев прокладки в мусорном ведре, переводила взгляд с одной на другую. Предупредила – если рожу, выпроводит в квартиру напротив.
– В том-то и дело, что нравится, – ответила мама.
Я замешкалась, не понимая, в чём суть. Но не взялась уточнять. Мама спросила:
– А если замуж позовёт, пойдёшь?
Русые волосы растрепались, она сгребла их тонкими пальцами. Спросонья она казалась мне особенно уязвимой.
– Пойду, – ответила с вызовом.
Мама хмыкнула:
– Ну, и дура!
Я осталась стоять, ошарашено глядя ей вслед. Прикусила язык, когда наружу просилось: «Сама ты такая». Мне казалось, она не любила меня! Но страдала всегда со мной вместе. Изливала мне душу, как её доконали мужчины. И всякий раз после этого зарекалась отказаться от них навсегда. Этому решению обычно сопутствовал ряд фраз:
– Сами справимся, правда же? – была одной из таких.
Но спустя время мама опять начинала встречаться с мужчиной. И опять заверяла, что «этот уж точно тот самый». Предъявляла мне свой «экземпляр». И ждала одобрения.
С первым отчимом жили, душа в душу. Мы до сих пор с ним общаемся. Он поздравляет меня с днём рождения. Не теперешнюю меня, а ту, прежнюю Аню. Мама рассталась с ним, потому, что «время пришло». Этим она объясняла предательство! В первую очередь по отношению ко мне.
Второй мамин муж появился не сразу. После него было много других. Я думаю, их было много! Ведь мама меня не знакомила. А потом объявила, что «это – любовь», и мы будем жить в его доме. И это была далеко не усадьба. Скорее шалаш для двоих. В котором втроём было тесно! И мы, вместе с псом, коротали время снаружи. Правда, пёс был привязан. А мне разрешалось гулять.
Когда я привыкла к собаке и к отчиму. И даже выбрала место у него на участке, под розовый куст. Мама сказала коронную фразу:
– Аня, собирай вещи! Мы уезжаем!
И я опять начинала с нуля…
На курсы я всё же записалась. Хотя и с большим опозданием. О чём мне сказали в приёмной. И настоятельно советовали изучить методичку. Я открыла её, и закрыла. Теория – это ничто, если речь об искусстве! Это же вам не физика какая-нибудь.
На первое занятие я появилась неподготовленной. И была поражена тем, как много «талантов» вокруг. Один из таких подкатил.
– Привет, ты новенькая?
– Ага, – я кивнула.
Мельком осмотрела его. Невысокий, улыбчивый, харизматичный. Комедийный актёр!
– Сегодня практика будет, – подсказал он.
– Это как? – я решила поддержать разговор. Всё же сокурсники.
Он нахмурился:
– Ну, будем играть.
«Как? Уже?», – подумала я. Вслух сохраняя спокойствие. Это же практика! Как лабораторная в школе. Когда ты применяешь полученный навык. А я что применю?
– В какой-то постановке? – попыталась я разузнать.
– Импровизировать, – проинформировал он.
И тут появился преподаватель. Худощавый мужчина в очках. Мы вошли в зал, где были расставлены стулья. Миниатюра концертного. Только без сцены. Я села с краю. Повесила куртку на спинку стула. И приготовилась слушать.
Он прошёлся по комнате, ожидая, пока все усядутся.
– Ну как, начнём? – произнёс.
Все зашептались. А я ощущала себя на краю. В прямом смысле этого слова. Кажется, я была той единственной, кто не знал, о чём речь.
– Забудьте о том, кто вы есть! – продолжил мужчина в очках. Затем подцепил один из оставшихся стульев. И сел на него лицом к «залу».
– Кто первый? – прошёлся он взглядом по всем.
Какая-то девушка встала. Она вышла вперёд, точно также выходят к доске. И стала рассказывать стих. Преподаватель прервал её на полуслове. Уж слишком длинным был тот. Затем вышел парень, который падал на колени и плакал. Выглядело это правдоподобно, но… странно. Другой пытался копировать какую-то личность из мира кино. Преподаватель поставил ему пять за пародию. Какая-то девушка пела, один из парней притворился столом. Кто-то лаял, другие стояли, пытаясь поразить всех немой сценой.
Таким образом, каждый высказывался на свой лад. Я так увлеклась наблюдением, что вовсе забыла о том, что и меня могут вызвать «к доске». Так и случилось!
– Как вас зовут, девушка? – сказал преподаватель, глядя в мою сторону, – Вас, да!
Улыбка слетела с лица.
– Я вообще-то не в курсе была. Я только сегодня записалась на курсы, – ответила я.
– Ммм, – он задумался, – Любопытно. То есть, вы не были на предыдущих занятиях?
– К сожалению, нет, – принялась я объяснять.
Но он жестом прервал:
– Ничего! Так даже лучше. Идите сюда!
– А…
– Идите, идите!
Все обернулись ко мне. Я сделала вдох, подавляя возникшую дрожь. Такой поворот я никак не могла предсказать.
На ватных ногах я вышла к доске. И встала, растеряно всем улыбаясь. Преподаватель, мужчина лет сорока, издалека он казался моложе, покусывал дужку очков.
– Давайте же, изобразите нам что-нибудь, – попросил он.
Я застыла:
– А… что?
– Что угодно! – развёл он руками.
Я лихорадочно думала, что показать. Песни, стихи уже были. Даже танец один станцевал. Реплик из фильмов я точно не знала. Да и кому подражать? Ожидание затянулось. По рядам побежал шепоток. Я взяла себя в руки, закрыла глаза. И… представила сцену из жизни.
– Ты думаешь, что знаешь меня? – сказала я, глядя мужчине в глаза. Он не отвёл свой внимательный взгляд. Никто не рассмеялся, – Ты ничего обо мне не знаешь! – добавила я.
Переведя дух, словно эти две фразы дались мне с трудом, я продолжила:
– А как можно жить с человеком, о котором ты ничего не знаешь? Вот, например, какой у меня размер ноги? А цвет любимый какой?
– А у меня? – перебил преподаватель.
Я нахмурилась:
– Что?
– У меня какой цвет любимый? Ты знаешь?
Это резкое «ты» обожгло. Я оскорбилась взаправду. Кто разрешал ему перебивать?
– Знаю! – вскричала, – Зелёный!
Потому, что зелёным был его свитер. Точнее, болотным. Что придавало лицу выражение крайней печали.
– Ты мыслишь поверхностно, – заключил он. И я от возмущения ахнула:
– Что? А ты… Ты никогда не любил меня! – ответила я, обнимая руками за плечи себя.
Я дрожала. От страха и возмущения. Мне показалось, что я голая стою у всех на виду. И захотелось прикрыться. Тем не менее, фразы лились из меня, и я уже никак не могла остановить их:
– Ты просто завёл меня, как заводят собачку. Только поводок не купил. Хотя, нет! Вот же он, – я мазнула по шее рукой. И, как будто нащупав там что-то, оставила пальцы на коже, – А я живой человек, понимаешь? Я хочу, чтобы со мной, как с живым человеком…
Мой голос сорвался на всхлип. Я ощутила, что вот-вот заплачу! И опустила глаза. Хотя и так не видела перед собой никого, кроме отчима. Именно так мать ему говорила, перед тем, как уйти. Я будто вернулась туда, в этот миг.
– Превосходно! – услышала голос преподавателя, – У вас хороший драматический потенциал.
Под лёгкий шелест аплодисментов я села обратно. Почему-то радости от этого не испытав. Как будто только что поведала всем свою личную драму. Может быть, в матери тоже погибла актриса драмтеатра? Ведь её монолог был куда импульсивнее.
Отныне занятия стали другими. Я часами стояла у зеркала, пытаясь представить себя в роли той, фильм о которой смотрели на курсах. Мама стучалась в дверь ванной комнаты. Бабуля ругалась из кухни. Сосед сверху спускал унитаз. Пятый раз! Наверно, его пронесло…
Но я репетировала денно и нощно. И даже с тобой постоянно играла. Правда, игры эти кончались примерно одинаково. Ты обнимал, а я возмущённо кричала:
– Ах, оставьте меня!
По выходным я работала промоутером. Вместе с напарницей мы носились по магазинам, проводили дегустации и лотереи. Предновогоднее времечко было самое жаркое, несмотря на мороз! Тут вам и колбасы, сыры и конфеты.
Каждый день приходилось кормить покупателей, а самой оставаться голодной. Перекусывали налету бутербродами, или сырками. В зависимости от того, продукцию чьей фирмы в этот день рекламировали.
Излишки всегда оставались. Так что домой возвращалась с прибавкой. Бабуля однажды сказала, открыв холодильник:
– Анька, ты что, подворовывать стала?
– Да почему подворовывать? – обиделась я, – Это излишки. Не выбрасывать же?
– Выбрасывать? – хмыкнула бабушка и отрезала ломоть колбасы толщиной с палец.
– Царский сервелат, три сорта отборного мяса, минимум специй и чуточку жира для вкуса, – машинально озвучила я.
Бабуля кивнула:
– Сала можно было чуть больше. Но в целом, неплохо.
Я выбирала по сроку хранения, сделала «царский» запас колбасы и кефира. Сыр припасла. И подписала: «Не трогать!». Моя полочка в холодильнике была предназначена к празднику. Новый год приближался. Мы собирались встречать его весело. Вместе с друзьями. С тобой… А родня обойдётся! Пускай поздравляют друг друга.
– Сегодня куда? – спросил ты, стоило мне выйти из подъёзда.
Дядь Серёжа давал тебе свою Хонду. Ты водил осторожно. У тебя уже были права. А у меня только планы.
– Сегодня в ТЦ «Альбатрос», – объявила я.
– Что в меню? – ты открыл мне дверцу машины.
Я закатила глаза:
– Опять красная икра. Уже не могу её есть!
– Уходи с этой работы. Она тебя испортит, – ответил ты, сев за руль.
– Зато у нас будет баночка красной икры на столе, – понизила я голос.
– Добытчица, блин! – ты рассмеялся.
Я и впрямь ощущала себя на подъёме. Добытчица! Наполовину студентка. И вообще, самодостаточная женщина. Правда, когда пришла пора оплачивать курсы, я поняла, что достаток – это не про меня. После шопинга мой кошелёк исхудал. Однако в шкафу появилось несколько стильных вещичек. Я обратилась к бабуле. Та достала заначку:
– Отдашь.
Я закивала:
– Конечно, отдам.
А когда ты узнал, сколько стоит моё обучение, то принёс мне конвертик с деньгами. Там было даже чуть больше.
– Это за колбасу, – пояснил ты смущённо.
– А я думала, это расчёт, – улыбнулась.
Ты сказал, что копил. Но я знала, что это ровно два твоих заработка. А значит, два месяца тяжкой работы! В то время как я прохлаждаюсь «с колбаской подмышкой».
– Это мой подарок тебе. Пожалуйста, – ты настоял.
Я взяла и хотела отдать эти деньги бабуле. Но она, отсчитав, возвратила мне треть.
– Купишь себе что-нибудь.
– Спасибо, – ответила я, и купила модель той машинки, о которой ты долго мечтал.
Глава 8. Витя
Твои актёрские техники были незабываемы. Ты их называла «этюдами». А мне в этом слове виделся красочный холст и мольберт. Ты была словно холст! Только что абсолютно спокойная, могла тут же заплакать. Меняла эмоции, как художник меняет цвета. Я так не умел. Я пытался тебя разгадать и не мог. Ты не давала мне шанса.
– Сейчас ты играешь? – хмурился я, пытаясь понять, ты ушиблась, или всего лишь играешь ушиб.
Но было в твоей разноцветной палитре несколько скрытых оттенков, видимых только лишь мне одному. Только со мной ты была настоящей! Говорила о жизни, о матери, плакала в эти моменты, когда вспоминала себя.
Вы часто ругались. Она не одобрила выбор профессии. Сулила тебе неудачи и крах. А я, убеждая в обратном, пытался увидеть истоки вражды. В голове не могло уложиться, как можно так не любить свою дочь? Такую как ты, не любить невозможно.
Помню, как-то поспорили с Женькой, кто из девчонок первей разревётся под грустную песню, которую он напевал. Я поставил тебя, но продул! Ты сидела, смотря в одну точку. Ты была далеко. Только тело твоё, твой задумчивый взгляд, оставались на этом диване. Лёлька пустила слезу. И я вытащил деньги.
– Япостелю тебе под ноги небо,
Стань птицей, освободись...
Я постелю тебе под ноги небо,
Только вернись, только вернись,
– бренчал на гитаре Женёк.
Даже Ника, и то прослезилась. А ты тихо встала, ушла. Я отыскал тебя в кухне, стоящей напротив окна и смотрящей на улицу.
– Ань? – подошёл осторожно, коснулся плеча.
–Я расскажу тебе тайны вселенной,
Стань смертью, дай мне покой.
Я расскажу тебе тайны вселенной,
Только вернись снова домой, – доносилось из зала.
Я обнял тебя, согревая. Ты дрожала, я думал, от холода.
– Вить, – прошептала порывисто.
– Что? – отозвался, вдыхая дурманящий запах твоих завитков.
– Поклянись, что не бросишь меня, – попросила ты шепотом.
Я ещё крепче тебя обхватил.
– Никогда в жизни, – ответил отчаянно. Так сильно желая озвучить тебе эту правду.
Но ты настояла:
– Скажи это вслух.
И я произнёс:
– Никогда ни за что я тебя не оставлю.
– Клянёшься? – ответила ты и уткнулась в мою полуголую руку.
– Клянусь, – прошептал, утопая в твоих волосах.
Мы постояли немного. И тут я подумал:
– А ты?
– Что я? – ты как будто забыла.
– Собираешься клясться? – ответил сурово.
Ты рассмеялась:
– Клянусь своей жизнью! Никогда ни за что не оставлю тебя.
Я задумался:
– Жизнью не нужно. Она слишком ценна. Давай лучше пальцем на левой ноге?
– Вот так ты уверен во мне? – ты развернула лицо, и полоска жемчужного света скользнула по нежным щекам.
– Я и в себе не уверен, – произнёс я задумчиво.
– Что? – ты разомкнула объятия, вырвалась, ткнула ладошками в грудь, – Ты значит, мне изменять собираешься?
– Изменять? Фу, как низко! – скривился, коснулся лица, – Слабаки изменяют.
Ты закатила глаза:
– А как ведут себя настоящие парни? – издевательски фыркнула ты.
– Настоящие парни, – я обвил твою талию, ладони скользнули чуть ниже, – Настоящие парни любят по-настоящему.
Твой взгляд загорелся огнём:
– По-настоящему, это как? – крутанула ты задом.
Мои ладони сползли на него. Я повелительно сжал половинки:
– Хочешь узнать?
Спустя пару минут мы уже целовались. Да так, что Санёк испугался, шагнув в темноту. Он застыл, наблюдая за нами. И только тревожная Лёлька зажгла верхний свет.
– Блин! Лёль! Ну, на самом интересном месте.
Мы разлепились, смеясь. Я вынул ладони из лифчика. Ты перестала массировать пах.
Кажется, не было в мире той силы, что могла отвернуть от тебя, моё сердце, мой разум. Я весь был тебе предназначен! Пленён твоим голосом, взглядом, твоей красотой. Ты была моей маленькой Музой, Богиней, которой я посвящал каждый вздох.
И ещё до того, как к ногам полетели букеты. До того, как твоё благозвучное имя блистало на вывесках и на столбах. До того, как поклонники стали тебя ассоциировать с Анной Карениной. У тебя появился фанат. Это я. Я фанател от тебя бесконечно! Я наслаждался тобой, моей юной актрисой. Я хотел, чтобы ты покорила Олимп, сам не зная ещё, каким оглушительным звоном внутри отзовётся его высота.
Глава 9. Аня
В новогоднюю ночь я сбежала из дома. И не я одна! Мама с Анжелкой кутили в каком-то ночном заведении. А бабушка вышла «к подруге за хлебом», да так и осталась до самого вечера. Предоставленная сама себе, я нарядилась. Выбрала в этот раз платье. Нацарапала несколько слов на листочке:
«Увидимся в новом году. Аня».
И спустилась по лестнице. Платье струилось вдоль бёдер. Ботфорты, которые я прикупила, идеально смотрелись с нарядом. Волосы были волнистые. Я всю ночь проспала в бигудях!
Когда ты увидел меня, когда восхищённо вздохнул, стоя у той самой лавочки, где когда-то спала моя мать, то я ощутила себя настоящей принцессой. Расправила плечи, вручила пакет с провиантом. В нём были икра, колбаса, сыр и творожная масса. Мы шли не с пустыми руками. Как взрослые! В гости к друзьям.
Погода была идеальная. Мир, захваченный снегом, таил в себе что-то волшебное. Всё будто замерло, небо застыло, холодным шатром накрывая дома. А в окнах сияли гирлянды! Мы тоже поставили ёлку. Мы с бабушкой. Мама была безразлична к традициям. И мы нарядили её на свой лад. Бабуля сидела на кресле, в очках. Доставала шары из коробки. И каждый такой, заключал в себе память.
– Вот этот уже самый старый, – она протянула стеклянный грибок. Шапочка треснула, но не разбилась.
– Твоя мать уронила его как-то раз, – сказала бабуля.
Я нашла ему место по центру, рядом с мишкой и гномиком.
– А вот этот, – бабуля вздохнула, – Это дед твой ещё раздобыл, на фабрике ёлочных украшений. Настоящий! Ручная работа.
Я взяла этот шар. Он едва умещался в ладони и был слишком велик для искусственной ёлки. Кроме рисунка на нём была надпись: «Моей дорогой супруге, Маргоше. 1965 год».
– Ого! – восхитилась я датой.
– Это год, когда мы поженились, – ответила бабушка и на лице отразилась печаль.
Я часто думала, как это – сильно любить? Чтобы после кончины любимого мужа остаться вдовой, и хранить эту светлую память до конца своих дней, и мечтать, что однажды увидишься с ним, после смерти. Или любви предпочесть разнообразие! И, меняя мужчин, как перчатки, не давать ни единого шанса тому, кто тебя полюбил. Так вела себя мама…
У Женьки в квартире была настоящая ель. Он притащил её из лесу! Нарушил закон.
– Маааленькой ёёёлочке холодно зимой! – напевал он в своё оправдание, – Иииз лесу ёёёёлочку взяли мы домой!
А мы с девчонками наряжали её, как могли. Лёля с собой принесла украшения странного вида.
– Это что за народное творчество? – съязвила Ника, беря у неё из пакета поделки. Там были гирлянды, снежинки, картонные звёзды и шишки.
– Это детишки мне подарили, – ответила Лёля. Она собиралась пойти в детский сад с января. Место нянечки освободилось. И мечта копошиться с чужими детьми, за неимением собственных, маячила на горизонте.
Ника купила набор украшений, из тех, что не терпят соседства. Украшенный блёстками зимний дуэт из шаров и сосулек, банты вместо дождика красного цвета. Я притащила «утиль» в стиле ретро. Стеклянные капельки, снег из цветной мишуры, медведи из дерева. Всё это чудо взяла за бесценок на барахолке. И теперь разномастный набор украшений превратил нашу ель в очумелого фрика из мира деревьев.
Самые главные споры возникли по поводу того, чем украсить макушку нарядного дерева.
– Звезда – это классика! – говорила я.
У Лёльки был шпиль.
– Это что за фиговина? Из пластилина? – скривилась Вероника.
– Это папье-маше, дура! – ответила Лёля.
– Это каменный век! – Ника достала огромный, разлапистый бант и отодвинула Лёльку.
Мы долго спорили, чем нарядить. Какой завершающий штрих предпочесть. Пока в зал не вошёл «добрый молодец». Женька хихикнул, достал из кармана какую-то вещь. И, подойдя, водрузил на макушку. Оказалось, трусы! И не просто трусы, а мужские. Притом ярко-алого цвета.
– Что это? – взвизгнула Лёлька.
– Жень, ты с ума сошёл? – Ника нахмурилась.
– Ты хоть стирал их? – добавила я.
– Обижаешь! В новый год во всём новом! Слыхала? – насупился Женька, и отобрал табурет. Из нас троих достать до макушки без табурета не смог бы никто, – Красный цвет, между прочим, к деньгам, – добавил он многозначительно, прежде чем выйти.
Магнитофон перематывал ленту. Стол наполнялся закусками. Лёлька, хозяйка от Бога, настругала салатов. Оливье и мимозу, селёдку под шубой и морковь с чесноком. Ника варила картошку, в духовке томились куриные бёдрышки.
Парни хватали нарезку, вынуждая меня подрезать. Они напомнили мне желторотых и вечно голодных юнцов, стайки которых атаковали меня в супермаркете. И дегустировать после такого налёта было нечего! Приходилось идти за «добавкой».
По телику шёл «Голубой огонёк», во дворе поджигали петарды. Картошка вскипела, и Лёлька достала «картофельный пресс».
– Давилка! – исправила Ника.
– Толкушка, – добавила я.
– У нас будет картошка в депрессии, – Вероника взяла сигарету.
– Форточку шире открой! – тут же вскрикнула Лёлька.
– Почему в депрессии? – не поняла я.
Ника вздохнула, будто речь шла о ней:
– Ну, потому, что подавленная.
Я улыбнулась:
– Придумала, что загадаешь?
– У неё одно желание – дрыснуть в Америку! – фыркнула Лёлька.
Желанием самой Лёльки было родить. А моим… стать актрисой. Такой, чтобы Витя гордился! Чтобы он приходил на спектакли с букетом в руках. Чтобы плакал, ну, или хотя бы смотрел неотрывно на сцену, где я исполняю одну из главных ролей.
– Да, представь себе, – бросила Ника.
Мы все, втроём, были в платьях. Моё – изумрудного цвета, с разрезом вдоль правой ноги и обнажённой спиной. Ника, подобно змее, обтянулась в изящное мини. Верх абсолютно закрыт, но сквозь ткань проступают изгибы. А Лёлька, в привычной манере, оделась в крахмальные рюши. Так что фартук ей шёл! Не в пример нам двоим.
Я присоседилась к Нике, взяла сигарету из пачки.
– А что мне, всю жизнь, прозябать рядом с вами? – съязвила подруга.
– Ой, больно нужна ты нам! Ну и вали в свою Америку. Уже который год просишь у деда Мороза, а он всё исполнить не может, – насупилась Лёлька.
Ника задумалась:
– Может просить надо как-то иначе?
– Наверное, он исполняет желания только послушных девочек. Ты хорошо вела себя в этом году? – уточнила я с серьёзным видом.
Ника вздохнула:
– Не очень.
Старый год проводили, а новый был встречен весёлыми криками. Ребята открыли шампанское, половина которого гейзером вылилась прочь из бутылки, затопила салат оливье. Лёлька громко ругалась на Женьку, а тот убеждал, что доест её «мокрый салат» несмотря ни на что.
Я ощущала такое безмерное счастье! На душе было тихо, спокойно. Хоть вокруг все ругались, и музыка пела и телик кричал. А мне было так хорошо, что не высказать вслух. Потому я молчала и тихо ловила твой взгляд.
Ты поднял бокал с недопитым шампанским:
– За нас? – предложил.
И я поддержала тебя, аккуратно коснулась бокала своим, под столом отыскала прохладные ступни.
Когда первую партию тостов озвучили, мы внезапно остались одни. Женька с Никой закрылись в туалете. Лёля с Саней болтали на кухне. А мы… обменялись подарками. Я завернула машинку в фольгу, нацепила открытку.
«Моему автолюбителю», – гласила надпись внутри. А чуть ниже было написано мелким курсивом: «Люблю тебя, Нюта».
Ты долго смотрел на строку, как будто читал её снова и снова.
– Открой! – торопливо запрыгала я.
Мне не терпелось увидеть твой взгляд. Ты собирал миниатюры машинок. У тебя их в коллекции было штук десять уже. Ты показывал мне каталог, рассуждая, каких габаритов машины в реальном размере, насколько мощный у них двигатель и как обустроен салон. Такой у тебя ещё не было! Точно.
– Блин! Это же Фиат раритетной модели, девятисотого года выпуска! – ты воззрился на копию. Она уместилась в ладони, – Нют! Он же дорогущий!
Я обвила руками за шею. Пальцы поймали твои завитки. Губы, жёсткие, чуть суховатые, пахли шампанским. А взгляд раболепно взирал на машинку. Минуя меня! Мне даже стало немного обидно. Я с ревностью вжалась губами в твой рот:
– Потом поиграешься с ней.
Ты усмехнулся, поставил подарок на полку. И, отыскав в общей куче тряпья свою куртку, долго исследовал правый карман.
– О! – крошечный свёрток лежал у тебя на ладони. А я не решалась присвоить его.
– Это тебе, – ты протянул, призывая поддаться.
Внутри оказался пакетик. В нём что-то сверкнуло.
– Это серебро, но сказали, оно не чернеет, – прокомментировал ты, когда я достала кулон на тончайшей цепочке. Камень был очень красивый, как капелька.
– Аметист настоящий, – ответил ты с гордостью.
– Дорогущий, наверно? – я покраснела. Представила, как ты его выбирал.
– Он в форме сердца, – сказал, игнорируя мой вопросительный взгляд.
– Действительно, – я пригляделась. Едва различимая выемка сверху меняла черты.
– Это твой оберег. Ты ж весы, – пояснил деловито.
Я надеялась на более романтичный посыл. Вроде того: «Это сердце моё! Я вручаю его тебе в знак своей бесконечной любви». Но так даже лучше! Так я сумела прогнать подступившие слёзы. Ведь никто никогда не дарил мне подобных вещей.
Магнитофон заорал благим матом! И Женька стал биться в такт рокерской музыке.
– Блин, чё это? – Ника скривилась.
– Это Нирвана, детка! – Санёк подмигнул.
– Ничё нормального нет? – попросила она.
Спустя пару минут зазвучал романтический трек.
– Объявляется белый танец! – Женька поправил футболку. Ожидал, что его пригласят.
Но Ника нахмурилась:
– Ты потный! Я не буду с тобой танцевать.
Возможно, она бы тебя пригласила. По старой привычке. Ты бы ей отказал! Ведь отказал бы? Но возможности не предоставилось. Я сама утащила тебя на «танцпол». Коим был пятачок посередине.
– Но аааааай дон вон ту фааал ин лоооов…. Уиз ю…, – подпевал ты мне на ухо. Не так мелодично, как Крис Исаак. Но голос твой, жаркий, трепещущий, отзывался в глубинах души.
– А знаешь, как это переводится? – решил козырнуть, когда сели.
– Как? – подзадорила я.
–Я и не мечтал о том, чтобы познакомиться с такой, как ты.
Я даже не думал, что мне будет нужна такая, как ты.
Нет, я не хочу влюбляться, эта любовь разобьёт моё сердце, – начал ты декларировать, обращаясь ко мне.
Вероника сидела как будто отдельно. Но рядом.
– Моя школа, – улыбнулась она.
Я озадачилась:
– В смысле?
– Ну, курсы английского даром не прошли, – ответила Ника. Она гордилась своим полиглотством.
– А Женьку ты учишь английскому? – уточнила я едко.
Ника вздохнула, с теплом посмотрела на Жеку:
– Этот бугай не обучаем. Он хуже макаки! Смотри!
Я оглянулась. В пределах танцпола, расчистив себе пятачок, Жека елозил, подобно девчонке, танцуя под сингл Бритни Спирс. Вдруг, в самый разгар его плясок, наш зал погрузился по тьму.
– Что за хрень?
– Эй, кто выключил свет?
– Осторожно! – раздалось в темноте.
На площадке толпились соседи. Все шумели, светили друг другу в глаза.
– Не одни мы такие, – прокомментировал Саня.
Подбежав к окну, Лёлька воскликнула:
– Блин! Офигеть! Тут вообще темень!
Мы все подошли, спотыкаясь. Застыли, увидев кромешную тьму за окном.
– И чё делать? – опечалилась Ника.
Все повздыхали, а ты предложил:
– Есть же свечи! Зажжём?
Я усмехнулась, в темноте особенно остро почувствовав близость наших распаренных танцами тел.
– Шампусик остался, – Жека нащупал бутыль.
Лёлька вздохнула:
– Салаты.
– Ну, вот! – оживился Санёк.
Мы поставили свечи, устроились возле стола. Вместо телика Женька топил анекдоты. Саня вынул гитару. Та всё это время ждала в уголке. И что-то такое запел, отчего все умолкли, прислушались. Снаружи кричали, пытались дознаться, как быть. Свет, что погас неожиданно, взбаламутил весь дом. Но только не нас! Ведь в уютной однушке было светло от живого огня. И тепло от душевного света.
Я надела кулон с аметистом. Прислонилась к тебе.
– С новым годом, любимый, – тихо шепнула на ушко.
Ты улыбнулся, поднёс мою руку к губам. Знаешь, а ведь тот новый год был счастливейшим в жизни! Спустя много лет, я, как будто сейчас, ощущаю касание губ на руке…
